Эфир строгого режима

I

Подвалы Главного управления Службы Государственной Безопасности АНДР в Арианске пахли не кровью и не сыростью, как описывали в дешевых детективах. Они пахли хлоркой и застарелым, въевшимся в бетон первобытным человеческим ужасом. Игоря тащили по бесконечному, ослепительно яркому коридору, залитому мертвенным светом люминесцентных ламп. Спецборт из Аркиновограда доставил его в столицу за рекордные полтора часа. Всё это время Пельмешкин провел на стальном полу вертолета, с мешком на голове и скованными за спиной руками, слушая оглушительный рев винтов. Теперь мешок сняли. Коридор, по которому его волокли двое конвоиров, казался бесконечным. Справа и слева тянулись десятки, если не сотни, абсолютно одинаковых тяжелых металлических дверей с глазками и массивными засовами. Возле некоторых дверей на выкрашенном серой масляной краской бетоне виднелись темные, плохо замытые пятна. Здесь не было окон. Здесь не было времени. Это был конвейер, где перемалывали тех, кто выпал из системы. Игорь споткнулся, его дорогие туфли, испачканные в аркиновоградской пыли, проскользнули по гладкому кафелю. Конвоир молча, беззлобно, чисто механически ударил его под ребра коленом, заставляя выпрямиться. Они остановились у двери с выцветшим трафаретным номером «42». Лязгнул засов. Игоря швырнули внутрь. Он не удержался на ногах и рухнул коленями на жесткий, шершавый бетон, больно ударившись плечом о ножку привинченного к полу стола. Дверь за спиной захлопнулась с таким тяжелым, вакуумным звуком, словно его заперли в банковском сейфе. Он с трудом поднял голову, пытаясь сфокусировать зрение после слепящего света в коридоре. Камера для допросов была крошечной, три на три метра. Серые голые стены, тусклая лампочка в металлической сетке. В центре — стальной стол и два приваренных к полу железных стула. В углу блестела сливная решетка, уходящая прямо в бетонный пол. Деталь, от которой по позвоночнику Игоря пополз ледяной могильный холод. За столом сидел человек. Он не был похож на мясника-штурмовика. Это был сухощавый, аккуратно причесанный мужчина лет пятидесяти в безупречно отутюженном, хотя и недорогом костюме. На носу блестели тонкие очки в стальной оправе, а на столе перед ним идеальной стопкой лежали несколько папок и стоял металлический термос. Мужчина неторопливо, с педантичной аккуратностью наливал себе в пластиковый стаканчик горячий чай. — Присаживайтесь, — голос следователя прозвучал тихо, почти по-домашнему уютно, и от этого контраста с обстановкой стал еще страшнее. Игорь с трудом поднялся с колен. Наручники всё еще стягивали запястья за спиной, поэтому ему пришлось неловко, боком опуститься на жесткий железный стул. Его кашемировый пиджак перекосился, на скуле запеклась кровь, а в глазах металась смесь высокомерия и нарастающей паники. — Я требую телефонного звонка, — хрипло, но стараясь держать марку, произнес Пельмешкин. — Вы не имеете права держать меня в наручниках. Я главное лицо телеканала... Следователь сделал крошечный глоток чая, закрыл термос и аккуратно промокнул губы бумажной салфеткой. Затем он поднял на Игоря глаза. Они были водянисто-серыми, абсолютно пустыми, как объектив выключенной телекамеры. — Вы больше не лицо канала, Пельмешкин. Полтора часа назад ваш кабинет на «АНДР 24» был опечатан, ваши счета заморожены, а ваши личные дела изъяты. Вы теперь — подследственный номер 48-12. Меня зовут полковник Шадрин. И я настоятельно рекомендую вам забыть телевизионные интонации. Здесь они не работают. Шадрин открыл верхнюю папку. — Три секунды, — следователь провел идеально чистым ногтем по строчке в документе. — Ровно три секунды вы смотрели в объектив в Аркиновограде и молчали. Вы не произнесли утвержденную государственную формулу. Вы понимаете, что эти три секунды обойдутся вам в три пули? Игорь стиснул зубы. Страх подкатывал к горлу, но он всё еще цеплялся за свою невидимую броню. За своего невидимого Отца, который прямо сейчас должен был обрывать телефоны в приемной Триана Триановича. — Это была техническая накладка, — Игорь вздернул подбородок, стараясь смотреть следователю прямо в глаза. — От жары мне стало плохо, сперло дыхание. Я не смог произнести фразу физически. Запросите медицинскую экспертизу. И вообще, я не буду говорить без... Шадрин тихо, почти беззвучно рассмеялся. Это был сухой, шелестящий звук. Он перегнулся через стол, и его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Игоря. — Кого вы ждете, мальчик? — ласково прошептал Шадрин. — Своего влиятельного папочку? Думаете, он сейчас прилетит на голубом вертолете и вытащит вас из сорок второй камеры? Игорь вздрогнул. Шадрин знал. СГБ знало всё. — Ваш отец, — следователь медленно откинулся на спинку стула, наслаждаясь моментом, — сейчас находится в Муарижской Федерации. Пьет коллекционный коньяк на приеме. Ему уже доложили о вашем... перфомансе. И знаете, что он ответил куратору из идеологического отдела? Сердце Игоря остановилось. Он перестал дышать. — Он сказал: «У меня нет сына-предателя. Поступайте с ним по законам военного времени», — Шадрин спокойно захлопнул папку. — Он стер вас, Игорь. Отказался от вас ровно в тот момент, когда вы решили поиграть в совесть на глазах у всей страны. Вы теперь никто. Просто кусок бракованного мяса, который система должна утилизировать. В камере повисла мертвая тишина. Слова следователя падали на Игоря тяжелыми бетонными плитами, ломая кости, сминая его гордость в кровавое месиво. Отец... Его всесильный Отец, ради которого он пожертвовал собой, превратившись в лощеную говорящую куклу, просто вышвырнул его за борт, чтобы не замарать собственный костюм. — Вы лжете... — прохрипел Игорь. Его губы дрожали. Вся его жизнь оказалась карточным домиком, который снесло легким дуновением ветра. — Он бы так не сделал... — Мы в подвалах СГБ, Пельмешкин. Нам нет нужды вам лгать. Мы ломаем людей правдой, — Шадрин нажал кнопку под столешницей. Железная дверь камеры за спиной Игоря с лязгом открылась. В проеме показались двое тех самых конвоиров. В руках одного из них блеснула черная резиновая дубинка со стальным сердечником. — Допрос окончен. Подследственный отказывается от сотрудничества и симулирует амнезию, — бесстрастно, канцелярским тоном произнес полковник Шадрин, убирая термос в портфель. Он даже не посмотрел на Игоря. — Проведите первичную обработку. А потом бросьте его в изолятор. Завтра будет суд. Конвоиры шагнули внутрь камеры. Игорь Пельмешкин, золотой мальчик арианской пропаганды, человек, чей голос еще утром заставлял замирать у экранов миллионы людей, впервые в жизни закричал от настоящего, животного, не постановочного ужаса, когда первый удар дубинки обрушился на его скованные наручниками плечи. А сливная решетка в углу бетонного пола равнодушно ждала свою порцию крови. Конвоиры выволокли его из сорок второй допросной. Игоря больше не заставляли идти — его просто тащили по бесконечному коридору, как тяжелый, ненужный мешок. Носки его дорогих, сшитых на заказ кожаных туфель скребли по серому кафелю, оставляя на нем темные полосы. В ушах звенело. Каждый вдох отдавался острой, режущей болью под ребрами — штурмовики знали, как бить так, чтобы не оставлять следов на внутренних органах, но превращать каждое движение в пытку. Лязгнул очередной засов. С его запястий грубо, сдирая кожу, сдернули наручники, и сильный толчок в спину отправил Игоря в кромешную темноту. Он упал на ледяной бетонный пол, больно ударившись ободранной скулой. Тяжелая металлическая дверь захлопнулась с таким глухим, финальным звуком, что, казалось, отрезала его от всего остального мира навсегда. Одиночный карцер. Изолятор Главного управления СГБ АНДР. Здесь не было даже тусклой лампочки — лишь узкая, как лезвие ножа, полоска света пробивалась под дверью. В нос ударил густой, затхлый запах сырости, немытых тел и хлорки. В углу угадывались очертания жесткой железной койки, прикрученной к полу, и открытой параши. Игорь медленно, стиснув зубы от боли, перевернулся на спину. Он лежал на холодном бетоне в разорванном пиджаке, тяжело и хрипло дыша. «Он стер вас, Игорь», — голос полковника Шадрина липкой змеей ползал внутри черепа. Пельмешкин закрыл глаза, пытаясь унять колотящееся сердце. Нет. Это ложь. Стандартный, дешевый прием следователей СГБ — изолировать жертву и убедить её в том, что все от неё отвернулись. Отец сейчас в Муарижской Федерации, у него сложные переговоры на высшем уровне. До него невозможно дозвониться по щелчку пальцев. Он просто физически еще не может знать о том, что произошло полтора часа назад в Аркиновограде. Система сработала на автомате: Лир Киронк увидел бунт и нажал на кнопку уничтожения. Но почему тогда внутри так невыносимо, парализующе страшно? Игорь подтянул колени к груди, спасаясь от пронизывающего холода камеры. Впервые за свои тридцать пять лет он оказался абсолютно, тотально бессилен. Вся его жизнь пронеслась перед закрытыми глазами, как ускоренная пленка телеэфира. Он всегда был «золотым мальчиком». С самого раннего детства он знал, что над ним раскрыт невидимый, но непробиваемый купол. Пока обычные дети в АНДР стояли в очередях или зубрили учебники, надеясь выбиться в люди, Игорь рос с осознанием своей принадлежности к высшей касте. Отец, чье имя нельзя было произносить вслух, был архитектором этой страны, а значит, сам Игорь был её законным наследником. Он вспомнил свои студенческие годы в Арианском Государственном Университете. Элитный факультет журналистики. Дорогие закрытые клубы Ицхак-Сити, где шампанское лилось рекой, а законы АНДР казались просто забавными правилами для плебеев. Он взирал на своих однокурсников с высокомерной усмешкой. Он уже тогда знал, как работает эта государственная мясорубка. Мать, Мария Вмутьевна, доходчиво объяснила ему правила выживания. В отличие от наивной Авроры Иннес, которая искренне верила в справедливость Триана Триановича, Игорь пришел на «АНДР 24» в 2008 году абсолютно сознательно. Он знал, что будет лгать. Он хотел быть рупором. Ему нравилось это пьянящее чувство власти, когда он, сидя в уютной, пахнущей озоном студии, одним изменением интонации заставлял миллионы людей верить в то, чего не существовало. Он потрогал разбитую губу. На пальцах осталась липкая кровь. Выборы 2010 года. Идеально выверенные репортажи. Триумф Лидера, которому Игорь лично лепил светлый образ спасителя. Игорь считал себя кукловодом. Он был уверен, что держит систему за поводок. Но Лирск в 2018 году стал первой серьёзной трещиной. Глаза той женщины, Альбины Шурловой, на пустой могиле её семидневного сына... Тогда Игорь впервые понял, что его идеальные телевизионные тексты написаны реальной человеческой кровью. А сегодня, в раскаленном Аркиновограде, на фальшивом газоне перед школой, эта трещина разорвала его броню в клочья. Три секунды тишины. Игорь хрипло рассмеялся в темноту камеры. Смех отразился от бетонных стен и вернулся к нему жалким всхлипом. Он был идиотом. Самовлюбленным, слепым идиотом. Он думал, что стоит над системой, но на самом деле был всего лишь её самым дорогим винтиком. А когда винтик сорвал резьбу, машина даже не поперхнулась — она просто выплюнула его в бетонный подвал, к сливной решетке, где заканчивали свой путь обычные, не «золотые» люди. Теперь он находился там же, где скорее всего в декабре семьдесят пятого года стояла Ирина Иннес, мать его напарницы, перед тем как её стерли в порошок. Система, которую Игорь Пельмешкин так виртуозно и старательно выстраивал все эти двенадцать лет, наконец-то пришла за ним самим. Он лежал на ледяном полу, обхватив себя руками за дрожащие плечи, и ждал рассвета. Рассвета, за которым должен был последовать суд.

II

Главный ньюсрум телеканала «АНДР 24» напоминал гудящий улей, на который только что набросили плотную, удушливую ткань. Здесь не было привычных криков редакторов, не звенели телефоны, никто не бегал по коридорам со свежими распечатками. Вместо этого в огромном помещении стоял непрерывный, лихорадочный стук по клавиатурам и тихое, напряженное перешептывание. Канал стирал своего главного человека. За монтажными пультами инженеры с серыми от недосыпа лицами покадрово вырезали фигуру Пельмешкина из всех заставок, промо-роликов и архивных документальных фильмов. Программисты сносили его биографию с официального сайта, удаляя гигабайты эфиров так, словно их никогда не существовало в природе. Игоря вымарывали из истории с той же пугающей, механической эффективностью, с какой когда-то вымарывали имена неугодных политиков. В дальнем углу студии, подальше от ярких софитов, сидели Марфуша Лукьянова и Станко Скуфич. Их обоих подняли с постелей посреди ночи и увезли на допрос в здание СГБ. Они вернулись только под утро. Обошлось. Их признали непричастными к «спланированной акции саботажа». Но сейчас выездной режиссер, всегда такая жесткая и уверенная, сидела ссутулившись, обхватив плечи руками. Её знаменитые очки лежали на коленях, а глаза были красными и воспаленными. Станко тяжело опирался на штатив выключенной камеры. Огромный, сильный мужчина выглядел так, будто за одну ночь постарел на десять лет. Он молча смотрел на пустующее кресло ведущего за столом-полумесяцем. Траур висел в самом воздухе, пропитав запах студийного озона. Абиджан Ахиломин медленно спустился из аппаратной в павильон. Главный режиссер больше не рвал на себе галстук и не орал на техников. Его массивное лицо осунулось, под глазами залегли глубокие, темные мешки. Он подошел к столу ведущих и положил перед Авророй Иннес единственный лист бумаги, увенчанный черным гербом Службы Государственной Безопасности. Аврора сидела в кресле, неестественно прямая, сжимая руки на коленях так крепко, что костяшки побелели. Восемь лет она выстраивала вокруг себя ледяную броню. Восемь лет она была идеальным телевизионным роботом, зачитывающим любой текст ради собственного выживания. Но сейчас эта броня трещала по швам. Пустое кресло Игоря слева от неё казалось зияющей черной дырой, которая затягивала весь кислород. Она опустила взгляд на текст. Буквы расплывались. — Абиджан... — её голос дрогнул, едва не сорвавшись на всхлип. Она подняла на режиссера глаза, полные непролитых, отчаянных слез. — Суд уже был? — Был. Закрытое заседание военного трибунала. Пятнадцать минут назад, — глухо, бесцветно ответил Ахиломин, не в силах смотреть на неё. Он уперся взглядом в край стола. — Статья об измене Родине. Дискредитация государственного строя в условиях чрезвычайного положения. Аврора судорожно втянула воздух. — Какой приговор? Абиджан тяжело сглотнул, и его массивный кадык дернулся. — Исключительная мера, Аврора. Расстрел. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Приведен в исполнение будет в течение сорока восьми часов. Девушка зажмурилась, и первая слеза прорвала плотный слой студийного грима, покатившись по щеке. Человек, который спас ей жизнь восемь лет назад, заставив пойти на сделку с совестью, теперь сам шел на эшафот, потому что эта совесть в нем проснулась. И теперь система требовала, чтобы она, Аврора Иннес, дочь расстрелянной легенды, зачитала смертный приговор своему единственному другу в прямом эфире. К ней тут же подскочила гримерша, дрожащими руками промокая слезу салфеткой и поправляя пудру. — Аврора, девочка моя, — Абиджан наклонился к ней, и в его голосе впервые прозвучала настоящая, отцовская мольба. — Я умоляю тебя. Соберись. Лир Киронк сейчас смотрит на нас через каждую линзу в этом здании. Если ты сорвешься, если ты запнешься... они заберут и тебя. И меня. И всех нас. Прочитай этот текст. Просто прочитай его и выживи. Он тяжело похлопал её по дрожащему плечу и побрел обратно в аппаратную. Студия погрузилась в мертвую, звенящую тишину. Свет над пустым креслом Игоря погас, оставив в ярком круге софитов только Аврору. — Готовность минута! — эхом разнесся по павильону голос помощника режиссера. Аврора глубоко, прерывисто вздохнула. Она положила руки на стол, прижимая ладонями лист с приговором. Бумага предательски дрожала. В голове билась только одна мысль: «Он знал. Вчера, когда смотрел в камеру, он всё знал. И он не испугался». — Десять секунд. Суфлер пошел. Она подняла глаза на черный стеклянный объектив. — Пять... Четыре... Три... Два... Красная лампа вспыхнула, как капля свежей крови. ЭФИР. Аврора Иннес заговорила. Её бархатный, поставленный голос, которому верили миллионы, сейчас звучал натянуто, как струна, готовая лопнуть в любую микросекунду. — Слава АНДР, — произнесла она обязательную фразу, чувствуя вкус пепла на губах. — В эфире экстренный выпуск новостей. Сегодня утром состоялось закрытое заседание Военного трибунала АНДР. Она сделала паузу, сглатывая ком в горле. Вся страна по ту сторону экранов замерла, ожидая увидеть привычное лицо Пельмешкина. Но камера безжалостно держала только её крупный план. — Бывший сотрудник нашего телеканала, Игорь Пельмешкин, был признан виновным в государственной измене, саботаже и намеренной дискредитации законов АНДР в прямом эфире, — Аврора читала бегущие зеленые строчки, но глаза её были полны живой, невыносимой боли. — Суд постановил... Суд признал вину полностью доказанной. Её голос сорвался. На долю секунды в студии воцарилась гробовая тишина. Операторы за камерами опустили голову. Ахиломин закрыл лицо руками. Аврора вцепилась ногтями в столешницу, делая титаническое усилие воли, чтобы не разрыдаться прямо в объектив. — Приговором трибунала, — хрипло, почти шепотом, но так, что услышала каждая семья в республике, закончила она, — Игорь Пельмешкин приговорен к высшей мере наказания. Приговор окончательный. Она опустила глаза на стол, не в силах больше смотреть в камеру. Красная лампа погасла. В ту же секунду Аврора закрыла лицо руками, и студию разорвали её глухие, отчаянные рыдания, которые больше не сдерживала никакая телевизионная броня.

III

Время в одиночном карцере измерялось не часами, а сменами караула. Лязг засова на другом конце коридора, тяжелые шаги, приглушенные голоса. Игорь лежал на ледяной койке, глядя в абсолютно черную пустоту. Он не знал, сколько прошло времени с момента оглашения приговора. Час? Сутки? В камере смертников ожидание пули убивало надежнее самой пули. Человек превращался в оболочку задолго до того, как его ставили к расстрельной стене. Когда шаги остановились у его двери, сердце не дрогнуло. Оно просто сжалось в тугой, холодный комок. Металлический засов грохнул, как пушечный выстрел. Вспыхнул слепящий свет коридорных ламп, резанув по отвыкшим глазам. — Подследственный 48-12. На выход. Руки за спину, — голос конвоира был лишен какой-либо интонации. Простая рутина государственной мясорубки. Игорь медленно поднялся. Тело затекло и болело после побоев на допросе, но он заставил себя выпрямиться. Он не доставит им удовольствия видеть, как звезда экрана ползает на коленях. Холодная сталь наручников снова сомкнулась на запястьях. Его повели по лабиринту подвалов Главного управления СГБ. Игорь знал процедуру, он сам когда-то читал закадровые тексты для документальных фильмов о борьбе с врагами народа. Сначала будет длинный коридор, затем — технический этаж, а в конце — помещение с уклоном пола к центру, где в сливную решетку уходит вода из шлангов. Выстрел в затылок. Быстро, гигиенично, без свидетелей. Но маршрут внезапно изменился. Вместо того чтобы повернуть к техническим блокам, конвоиры втолкнули его в кабину грузового лифта. Лязгнула решетка. Игорь почувствовал странную, давящую на уши вибрацию — кабина пошла не вниз, а стремительно рванула вверх. Механизмы гудели, отсчитывая этажи. Пятый. Десятый. Пятнадцатый. Лифт мягко затормозил. Двери разъехались в стороны, и Игорь инстинктивно зажмурился. Здесь не было голого бетона и запаха хлорки. Его ноги ступили на густой, пружинящий ковер, полностью поглощающий звук шагов. Воздух пах озоном от мощных кондиционеров, дорогой полиролью для дерева и крепким черным чаем. Это был коридор правительственного уровня — скрытый от посторонних глаз этаж, где принимались решения, стирающие с лица земли города. Конвоиры остановили его перед массивной дверью, обшитой темными панелями. Один из них бесшумно отстегнул наручники и тут же отступил на шаг назад, растворяясь в полумраке коридора. Щелкнул скрытый электронный замок. Дверь чуть приоткрылась. Игорь растерянно потер онемевшие запястья. Его колотил озноб. Он толкнул тяжелую створку плечом и шагнул внутрь. Просторный кабинет был погружен в приятный, теплый полумрак. Свет давала лишь зеленая лампа на массивном столе из полированного дуба. Вдоль стен тянулись стеллажи с правительственными папками, а в углу мерно тикали высокие напольные часы. В глубоком кожаном кресле спиной к двери сидел человек. — Вы свободны. Охрану снять до периметра, — произнес человек в кресле. Голос был тихим, властным и до дрожи знакомым. Дверь за спиной Игоря бесшумно закрылась. Человек медленно развернул кресло. Свет зеленой лампы выхватил из полумрака строгий, идеально скроенный темный костюм, широкие плечи и характерную лысину. Мужчина снял очки в тонкой оправе и положил их на стол рядом со стопкой секретных донесений. На Игоря смотрели умные, жесткие, сканирующие насквозь глаза Хакима Алинова — Премьер-министра Арианской Народной Демократической Республики. Второго человека в государстве после Триана Тутикова. Игорь Пельмешкин перестал дышать. Стены кабинета качнулись. — Ты... — голос Игоря сорвался на хрип. Он сделал неверный шаг вперед, глядя на человека, который должен был находиться за тысячи километров отсюда, на правительственном приеме в Муарижской Федерации. — Отец? Хаким Алинов тяжело вздохнул, встал из-за стола и подошел к сыну. Вблизи было видно, как сильно он устал: глубокие тени залегли под глазами, а на висках серебрилась густая седина, которую не брал ни один объектив правительственных фотографов. Он протянул руку и осторожно, почти бережно коснулся разбитой скулы Игоря. — Я прилетел военным спецбортом три часа назад, — ровно произнес Алинов. В его голосе не было телевизионного металла, только глухая, отцовская усталость. — Официально мой двойник всё еще пьет коньяк с муарижскими послами. Никто в Администрации не знает, что я в здании СГБ. Игорь отшатнулся, словно от удара током. — Полковник Шадрин сказал... Он сказал, что ты стер меня. Что ты отрекся! — Игоря трясло. Эмоции, спрессованные за дни в камере смертников, рвались наружу. — Вся страна слышала приговор! Аврора зачитала его в эфире! Я должен был умереть в подвале! — Ты и умер в подвале, Игорь, — жестко отрезал Алинов. Взгляд Премьер-министра мгновенно заледенел. — Для страны, для Тутикова, для Киронка и для Ахиломина — ты мертв. Расстрелян полчаса назад за измену Родине. Хаким отошел к столу и налил из графина ледяной воды в стакан. — Ты думаешь, система — это что-то абстрактное? — он протянул стакан сыну. — Система — это я. Твоя выходка в Аркиновограде поставила под удар архитектуру, которую мы выстраивали десятилетиями. Если бы я попытался спасти тебя публично, Триан уничтожил бы нас обоих. Ты бросил вызов механизму в прямом эфире. Механизм обязан был тебя сожрать, чтобы другие боялись. Вода обожгла пересохшее горло Игоря. Он жадно выпил всё до дна. — Тогда зачем... зачем весь этот спектакль? — тихо спросил Игорь, оглядывая роскошный кабинет. — Зачем допросы? Карцер? — Затем, что Киронк не идиот. Он ищейка. Он должен был получить все протоколы твоего допроса, подписанные следователями, которые тебя избивали. Он должен был увидеть твою кровь на бумагах. Если бы я выдернул тебя до суда — это вызвало бы подозрения, — Хаким подошел вплотную к сыну. — Я позволил им вынести приговор, Игорь. Я подписал директиву о твоем расстреле собственной рукой. Игорь сглотнул. Осознание того, с каким чудовищным, расчетливым холодком работал его отец, парализовывало. — Но свою кровь я им не скормлю, — Алинов достал из внутреннего кармана пиджака неприметный серый паспорт и положил его на край стола. — Через час ты спустишься на минусовой этаж. Там тебя будет ждать неприметная машина. Документы на чужое имя, абсолютное изменение внешности. Тебя вывезут по дипломатическому коридору в Арстотцку. — Ты высылаешь меня... — прошептал Игорь. — Я дарю тебе жизнь. Жизнь призрака, — Хаким поправил запонки на манжетах. Его лицо снова стало непроницаемой маской государственного деятеля. — В АНДР для Игоря Пельмешкина места больше нет. Твое имя будет выжжено из всех архивов. Но там, за границей... ты будешь свободен от суфлеров. Игорь посмотрел на серый паспорт. Два года назад в Лирске, глядя на пустую могилу, он пообещал рассказать правду. Система попыталась его за это уничтожить. Но система просчиталась. Она сама, руками своего главного архитектора, только что создала своего самого опасного врага — человека, который знает все ее секреты изнутри и которому больше нечего терять. Игорь поднял глаза на Премьер-министра. — спасибо, отец, — тихо произнес он. Хаким Алинов ничего не ответил. Он просто отвернулся к окну, за которым медленно занимался рассвет над спящим, скованным карантином Арианском. В кабинете повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов. Игорь смотрел на широкую спину отца, обтянутую дорогим сукном, и пытался осознать масштабы той безжалостной шахматной партии, в которой он оказался даже не пешкой, а просто сброшенной с доски фигурой. — Твоя мать сейчас дома, — произнес Хаким, не оборачиваясь. Голос его звучал глухо, словно через толщу воды. — С ней дежурит правительственная бригада кардиологов. Рука Игоря, уже потянувшаяся к серому паспорту, замерла в воздухе. Сердце, до этого бившееся ровно, вдруг пропустило тяжелый удар. — Ты... — Игорь сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как внутри поднимается волна первобытного, обжигающего гнева. — Ты ей не сказал? Ты заставил её смотреть этот эфир и думать, что меня расстреляли?! Алинов медленно повернулся от окна. В его потухших, серых глазах не было ни капли раскаяния. Только ледяной, математический расчет человека, привыкшего оперировать судьбами миллионов. — Слезы матери должны быть настоящими, Игорь, — жестко, как приговор, отчеканил Премьер-министр. — У нашего подъезда с раннего утра дежурят агенты наружного наблюдения СГБ. Телефон прослушивается. Лир Киронк — параноик. Если твоя мать не упадет в обморок, если она хоть на секунду не поверит в твою смерть и её горе покажется им фальшивым... они начнут копать. И тогда они найдут этот кабинет, этот серый паспорт и дипломатический коридор. Игорь смотрел на отца, и его трясло. Он всегда знал, что его отец — жесткий человек. Но масштаб этой аппаратной жестокости не укладывался в голове. — Ты убил её, — прошептал Игорь. — Ты просто взял и разорвал ей сердце, чтобы спасти свою выстроенную систему. — Я спас твою жизнь! — впервые за весь разговор Алинов повысил голос, и в нем прорезался тот самый металл, от которого бледнели министры. Он ударил ладонью по дубовому столу. — Ты думаешь, мне легко видеть, как моя жена седеет за одно утро?! Ты возомнил себя героем! Решил поиграть в совесть в прямом эфире! А теперь я, архитектор этой страны, вынужден прятать собственного сына, как дешевого контрабандиста, в багажнике дипломатической машины! Хаким тяжело оперся о стол, переводя дыхание. Приступ боли в желудке снова скрутил его, заставив скривиться, но он быстро взял себя в руки. — В этом паспорте, — он кивнул на серую книжечку, — твое новое имя. Артур Хейл. Гражданин Муарижской Федерации. У тебя будет банковский счет — достаточно средств, чтобы начать с нуля, но не настолько много, чтобы привлечь внимание финансовых мониторингов. Борт дипломатической почты вылетает через два часа. Игорь медленно взял паспорт со стола. Гладкая обложка холодила пальцы. Артур Хейл. Человек без прошлого. Призрак. — Но запомни главное, — Алинов подошел ближе, глядя сыну прямо в глаза. — Если ты хоть раз попытаешься выйти на связь. Если ты попробуешь передать весточку матери, или своей напарнице Иннес, или кому-то из старых друзей... Система найдет тебя. И тогда ликвидация будет не телевизионной, а настоящей. Для АНДР ты — радиоактивный пепел. Игорь сунул паспорт во внутренний карман изодранного пиджака. Страх, который душил его в камере смертников, окончательно исчез. Его место заняла кристальная, режущая ясность. Он больше не был золотым мальчиком. Но он больше не был и рабом суфлера. — Ты думаешь, что вычеркнул меня, отец, — Игорь выпрямился. Несмотря на ссадины и кровь на лице, сейчас он выглядел как никогда свободным. — Ты думаешь, что спас систему, выбросив бракованную деталь. Он повернулся и шагнул к тяжелым дубовым дверям кабинета. Взявшись за бронзовую ручку, Игорь бросил через плечо последний взгляд на человека, который подарил ему жизнь, чтобы потом официально её отнять. — Но бракованная деталь знает, как работает весь механизм. Я не сломался, Хаким. Я только начал. Дверь бесшумно открылась и закрылась, отрезав его от кабинета. В пустом коридоре Игоря уже ждал молчаливый человек в сером костюме — не из штурмовиков СГБ, а из личной, невидимой охраны Алинова. — За мной, — коротко бросил проводник, направляясь не к главному лифту, а к неприметной технической двери. Они спустились на минус третий этаж, в закрытую зону правительственного гаража, где не было видеокамер. В полумраке, среди блестящих лимузинов, стоял неприметный фургон с дипломатическими номерами. — В кузов. Сидеть тихо, пока не пересечем границу, — приказал человек. Игорь забрался внутрь, пропахший картоном и какими-то реагентами. Двери захлопнулись, погрузив его в абсолютную темноту. Двигатель фургона мягко зарычал, и машина тронулась с места, увозя «расстрелянного» предателя Пельмешкина прочь от здания, где он только что умер, и прочь от страны, которую он собирался уничтожить.