Эфир строгого режима

I

Воздух пах плавящимся битумом, свежей краской и едким, режущим обоняние дешевым спиртовым антисептиком. Последний день августа 2020 года выдался в Аркиновограде удушливо-жарким. Марево дрожало над раскаленным асфальтом, но широкие проспекты города оставались неестественно, пугающе безлюдными. Лишь изредка тишину разрывал далекий вой милицейской сирены или глухой гул одинокой поливальной машины, заливающей тротуары хлоркой. Игорь Пельмешкин стоял в тени раскидистого тополя напротив новенького, сверкающего свежей штукатуркой здания средней школы №4. Он стянул на подбородок плотную черную маску, оставившую на щеках красные вдавленные следы, и жадно отпил теплой воды из пластиковой бутылки. Дышать через ткань в тридцатиградусную жару было физически невыносимо. Мир изменился до неузнаваемости всего за полгода. Еще в январе, когда в новостных лентах замелькали первые короткие сообщения о том, что в далекой Чингачгукской Империи кто-то съел зараженную говядину на местном рынке, в студии «АНДР 24» над этим только посмеивались. Очередная экзотическая болячка для любителей сырого мяса. Но уже в марте смех оборвался. «Коровавирус» хлынул через границы, как прорвавшаяся плотина. За считанные недели остановилось авиасообщение, закрылись аэропорты, а страны одна за другой начали захлопываться в тотальной изоляции. АНДР не стала исключением. Весна выдалась черной: переполненные больницы, вой скорых по ночам, жесткие карантинные кордоны на въездах в города. Сейчас, к концу лета, вирусная хватка немного ослабла. Государственные лаборатории успешно отчитались о завершении тестов первой отечественной вакцины, и правительство осторожно готовилось к осеннему открытию границ. Но здесь, в Аркиновограде, пандемия оставила свой самый кровавый, не связанный с болезнью след. Игорь перевел взгляд на школу. Вокруг здания суетились люди в синих строительных комбинезонах и респираторах. Они спешно докрашивали бордюры и раскатывали рулоны искусственного зеленого газона прямо поверх перекопанной земли, готовясь к завтрашнему Дню знаний. Над главным входом уже растянули огромный кумачовый плакат с портретом Триана Триановича: «Светлое будущее не разрушить!» В апреле, на самом пике эпидемии, этот город стал символом национальной трагедии. Карантин в стране тогда только ввели, и, как это часто бывало в глубокой провинции, на него просто закрыли глаза. Местные жители продолжали ходить на работу, а дети — в школу. Местный мэр решил, что статистика посещаемости важнее каких-то столичных указов о самоизоляции. Никто не верил в угрозу, пока небо над Аркиновоградом не разорвал свист падающих турбин. «Гнусная Бирания», воспользовавшись хаосом пандемии, отправила через границу ударный беспилотник. Снаряд пробил крышу четвертой школы в разгар второго урока. Игорь до сих пор помнил те страшные кадры, которые они не пустили в эфир: разорванные парты, бетонная крошка, перемешанная с детской обувью, и обезумевшие родители, голыми руками разгребающие завалы. Реакция Триана Тутикова была молниеносной и беспощадной. В тот же вечер Президент АНДР вышел в экстренный прямой эфир. Никаких бумажек. Он смотрел в камеру потемневшими от ярости глазами, принес личные извинения каждой потерявшей ребенка семье и объявил о введении режима тотального карантинного террора. За нарушение самоизоляции теперь сажали. А мэра Аркиновограда расстреляли по законам военного времени через три дня после трагедии. За преступную халатность и саботаж санитарных указов. Суд длился ровно сорок минут. И вот теперь, 31 августа, Игорю предстояло выйти в прямой эфир на фоне восстановленной с нуля школы, чтобы рассказать всей Ариании о том, как страна непобедима, как оперативно работают строители и как завтра выжившие дети снова сядут за новые парты. — Пельмешкин, надень маску обратно, здесь камеры наружного наблюдения! — раздался резкий голос Марфуши Лукьяновой. Выездной режиссер подошла к нему, нервно пшикая на руки едким антисептиком из пульверизатора. Она была застегнута в защитный плащ по самую шею, а за стеклами очков плескалась привычная телевизионная паранойя. — Полминуты подышать дай, — глухо отозвался Игорь, натягивая черную ткань обратно на лицо. — Как там картинка? — Картинка идеальная. Газон блестит, плакат висит, — Марфуша сунула пульверизатор в карман. — Лир Киронк сегодня лично мониторит эфир из столицы. Главный выпуск накануне первого сентября, сам понимаешь. И, Игорь... не забудь про новый регламент. Пельмешкин тяжело вздохнул. — Я помню. Новый регламент. Месяц назад, на фоне паники и падающих рейтингов доверия, Триан Трианович протолкнул через парламент «Закон об обязательном патриотическом утверждении». Теперь абсолютно любое публичное выступление чиновника, каждый официальный документ и каждый телевизионный эфир должны были заканчиваться одной жестко регламентированной фразой. «Слава АНДР и Триану Триановичу!». Без нее эфир считался незаконченным, а спикер мог получить реальный срок за дискредитацию государства. Паранойя Вождя достигла абсолюта: он заставлял народ механически клясться ему в верности, словно это могло защитить их от авиабомб и вирусов. Игорь посмотрел на фальшивый искусственный газон, расстеленный поверх земли, впитавшей весной детскую кровь. За два года, прошедших после его прозрения в Лирске, он превратился в пустой, выгоревший изнутри механизм. Он научился виртуозно врать, закрыв глаза на совесть. Но сегодня этот едкий запах антисептика, жара и приторная кумачовая ложь на руинах школы вызывали в нем физическую дурноту. Пружина, которую он сжимал внутри себя все эти годы, затрещала. — Станко, оптику протер?! — гаркнула Марфа в рацию. — Готовность две минуты! Выводим звезду на точку! Гримерша в пластиковом защитном щитке на лице опасливо приблизилась к Игорю, на вытянутой руке прошлась пуховкой по его лбу и тут же отскочила на безопасные полтора метра. Пельмешкин поправил галстук, шагнул из тени тополя в слепящий солнечный свет и встал на отмеченную белым мелом точку на свежем асфальте. Оператор Станко Скуфич, чью бороду полностью скрывал респиратор, поднял тяжелую камеру на плечо. В его прищуренных глазах читалась та же самая застарелая, глухая усталость. — Тридцать секунд до прямого включения, — напряженно прохрипел в наушнике Игоря голос Абиджана Ахиломина из столичной студии. — Аврора подводит к тебе. Дай мне триумф жизни над смертью, Пельмешкин. Покажи, что мы сломали хребет этому вирусу и этим биранским ублюдкам. — Понял, — шепотом отозвался Игорь. — Десять... Пять... Эфир! Игорь Пельмешкин сделал глубокий вдох, проглатывая обжигающе горячий, пахнущий битумом воздух, и его лицо мгновенно преобразилось. Свирепая, глухая усталость исчезла без следа, уступив место монументальной, государственной скорби, идеально смешанной со стальной, непоколебимой уверенностью. Зеленые строчки поползли по стеклу суфлера. — Здравствуйте,— произнес Игорь своим фирменным, глубоким баритоном, который сейчас эхом разносился по пустой, оцепленной милицией площади. — Мы ведем наш репортаж из Аркиновограда. За моей спиной — средняя школа номер четыре. Здание, которое всего несколько месяцев назад стало кровоточащей раной на теле нашей страны. Он сделал выверенную паузу. Оператор взял средний план, захватывая в кадр кумачовый плакат с лицом Триана Тутикова и сверкающие новые окна. — Весной этого года, в самые тяжелые дни пандемии, когда коровавирус испытывал нашу нацию на прочность, враг нанес свой подлый, трусливый удар из-за спины. Биранский беспилотник разрушил эту школу. Мы все помним тот черный апрельский день. Мы помним боль семей, потерявших самое дорогое из-за преступной, бесчеловечной халатности местных властей, нарушивших режим карантина. Но мы помним и другое. Мы помним, как справедливость восторжествовала. Как жесткая рука правосудия смела предателей в кабинетах, а наш Великий Лидер лично взял под контроль восстановление города. В наушнике довольно зашипело. — Идеально идешь, Пельмешкин, — прошептал Абиджан Ахиломин из столичной аппаратной. — Дожимай их. Показывай триумф. Давай финал. Игорь посмотрел в суфлер. Бегущий текст подходил к концу. Ему оставалось прочитать всего два предложения о том, как завтра дети с улыбками переступят порог обновленных классов, и произнести ту самую, обязательную по новому закону фразу, без которой теперь не имел права закрыться ни один эфир. — ...Враги думали, что сломают нас страхом и болезнями. Но они просчитались. Сегодня средняя школа номер четыре вновь готова открыть свои двери. Это не просто кирпич и бетон. Это наш монолитный ответ всем, кто желает нам зла. Это доказательство того, что жизнь в АНДР всегда побеждает смерть. Специально для новостей АНДР: Игорь Пельмешкин, Марфуша Лукьянова, Станко Скуфич. Аркиновоград. Игорь замолчал. Текст на суфлере закончился. Посередине стекла горели две огромные, пульсирующие зеленые буквы, занимающие весь экран:

[ СЛАВА АНДР И ТРИАНУ ТРИАНОВИЧУ! ]

Он должен был произнести их прямо сейчас. Сделать лицо чуть более торжественным, поднять подбородок и отчеканить эти два слова, подтверждая свою лояльность режиму, расстрелявшему мэра для отвода глаз и закатавшему детские кости в искусственный газон. Но Игорь вдруг почувствовал, что не может сделать вдох. Удушливая жара Аркиновограда, тошнотворный запах хлорки и антисептика, абсурдный кумачовый плакат и эти две пульсирующие буквы на стекле слились в один чудовищный ком, который намертво застрял в горле. Пружина, сжимавшаяся внутри него долгие десять лет, лопнула с оглушительным, беззвучным треском. Одна секунда. Игорь просто стоял и смотрел прямо в объектив камеры Станко. На лице главного телеведущего страны не было ни торжества, ни уверенности. Только бесконечная, мертвая, ледяная пустота. — Пельмешкин! — панически рявкнул в наушнике голос Абиджана. — Фраза! Читай фразу, твою мать! Две секунды. Марфуша Лукьянова, стоявшая за камерой, побледнела так сильно, что это было заметно даже под защитным щитком. Она начала отчаянно, бешено махать руками, показывая на суфлер и беззвучно, одними губами артикулируя: «Сла-ва-ан-др!» Три секунды. Игорь не отвел взгляда от объектива. В этой звенящей, повисшей над всей страной тишине прямого эфира, он медленно, почти лениво опустил микрофон с логотипом канала. Он не стал изображать технический сбой. Не стал кашлять. Не стал отворачиваться. Он просто позволил миллионам зрителей по ту сторону экрана заглянуть в свои пустые глаза и увидеть там абсолютное, тотальное отвращение. — Студия, — ровным, лишенным всяких эмоций голосом произнес Игорь. Он развернулся спиной к камере Станко и медленно, не ускоряя шага, пошел прочь от фальшивого газона и новенькой школы, растворяясь в мареве раскаленного асфальта. В наушнике взорвалась бомба. Абиджан орал так, что динамик захрипел, Марфуша выронила пульверизатор с антисептиком, а Станко Скуфич, опытный оператор, прошедший горячие точки, стоял как вкопанный, не в силах оторвать палец от кнопки записи, снимая удаляющуюся спину человека, который только что в прямом эфире подписал себе смертный приговор. Картинка резко, с грубым монтажным стыком, дернулась. На экранах страны возникла стерильная столичная студия. Аврора Иннес сидела за столом. Её фарфоровое лицо свело судорогой. Она была идеальным роботом системы, но даже её алгоритмы сейчас дали сбой от того ужаса, который она только что увидела. Ей понадобилось целых две секунды, чтобы натянуть на лицо дежурную улыбку. — С-спасибо, Игорь, — её знаменитый бархатный голос дрогнул, едва не сорвавшись на писк. — Действительно, потрясающий репортаж. Слава АНДР. А мы переходим к экономическому блоку... Игорь Пельмешкин этого уже не слышал. Он выдернул наушник, бросил его на горячий асфальт и раздавил подошвой дорогого туфля.

II

Хруст раздавленного наушника прозвучал в раскаленном воздухе Аркиновограда громче, чем выстрел. Игорь не успел сделать и десяти шагов, как его плечо грубо, с неженской силой рванули назад. Он обернулся и едва не столкнулся лицом к лицу с Марфушей. Выездной режиссер сорвала с себя пластиковый щиток и отшвырнула его на свежевыкрашенный бордюр. Её лицо, обычно скрытое за маской профессионального цинизма, сейчас исказила гримаса первобытного, животного ужаса. Она задыхалась, словно ей перекрыли кислород. — Ты что натворил?! — прошипела она, впиваясь ногтями в дорогую ткань его пиджака. — Пельмешкин, ты совсем охренел?! Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделал?! — Я просто закончил эфир, Марфа, — ровно ответил Игорь, глядя на неё сверху вниз. Внутри него царила пугающая, звенящая пустота, в которой больше не было места страху. — Ты убил себя! — срываясь на визг, заорала Лукьянова, брызгая слюной. Она в панике оглянулась на молчаливых строителей, которые замерли с валиками в руках, с удивлением наблюдая за истерикой столичной телевизионщицы. — Ты убил нас всех! Лир Киронк смотрел этот выпуск! Указ Триана, мать твою! Ты должен был сказать эту гребаную фразу! Одно предложение, Пельмешкин! Она начала трясти его за лацканы, словно пытаясь вытрясти из него остатки рассудка. — Возвращайся в кадр! Я свяжусь с Абиджаном, скажем, что был сбой связи, микрофон замкнуло от жары... Ты извинишься, ты скажешь это... Пожалуйста, Игорь, они же тебя к стенке поставят! И меня заодно за соучастие! — Сбоя не было, Марфа, — Игорь мягко, но непреклонно разжал её пальцы и отстранил от себя. — Микрофон работал отлично. Я сказал всё, что хотел. Он повернулся к Станко Скуфичу. Оператор уже опустил камеру. Здоровенный арстотцкец молча смотрел на Игоря. В его взгляде не было паники Марфуши. Там было мрачное, тяжелое понимание человека, который видел, как ломаются люди на допросах, и знал: Пельмешкин только что перешел черту, из-за которой не возвращаются. Станко коротко, почти незаметно кивнул Игорю, словно отдавая последнюю дань уважения покойнику, и принялся молча сматывать кабели. — Ты труп, Пельмешкин, — прошептала Марфа, пятясь от него, словно Игорь был нулевым пациентом коровавируса. — Ходячий труп. В это же самое время, за сотни километров от душного Аркиновограда, в главной аппаратной телецентра «АНДР 24» царил абсолютный, ледяной паралич. Абиджан Ахиломин стоял у режиссерского пульта, тяжело опираясь на него обеими руками. По его блестящей лысине катились крупные капли холодного пота, заливая глаза, но он даже не пытался их вытереть. На десятках мониторов перед ним послушная Аврора Иннес монотонным, выверенным голосом зачитывала сводку об успехах сельскохозяйственного сектора. Картинка была идеальной. Звук — кристально чистым. Но Абиджан, старый телевизионный волк, переживший не одну партийную чистку, кожей чувствовал, как вокруг него сжимается бетонный мешок. Тишина в аппаратной стояла такая, что было слышно гудение серверов. Техники, звукорежиссеры, ассистенты — все замерли на своих местах, боясь даже поднять глаза на главного режиссера. Они все понимали масштаб катастрофы. Главная звезда канала только что совершила акт государственного предательства в прямом эфире. И тут тишину разорвал звук. Резкий, дребезжащий звонок аппарата внутренней правительственной связи. Этот телефон, аппарат из тяжелого красного пластика без диска и кнопок, стоял на отдельной тумбе в углу аппаратной. Он связывал Главного режиссера напрямую с кабинетами Идеологического отдела и Администрации Президента. Он звонил крайне редко — обычно лишь для того, чтобы передать экстренную директиву или снять с эфира неугодный материал. Сейчас этот звонок звучал как погребальный колокол. Абиджан медленно, словно во сне, отлепился от пульта. Его ноги стали ватными. Каждый шаг к красной трубке давался с невероятным трудом. Он чувствовал спиной взгляды своих подчиненных — они смотрели на него, как на смертника, идущего на эшафот. Рука Ахиломина дрожала так сильно, что он не с первого раза смог ухватить гладкий пластик. Он поднес трубку к уху. — Ахиломин слушает, — прохрипел он. Голос сел, превратившись в жалкий шепот. — Добрый день, Абиджан, — раздался на том конце тихий, мягкий и абсолютно лишенный эмоций голос Лира Киронка. Киронк не кричал. Ему это было не нужно. Его вежливый шепот всегда пугал чиновников гораздо больше, чем любые истерики. — Лир... товарищ Киронк... — Абиджан судорожно сглотнул, пытаясь найти слова оправдания, которых не существовало в природе. — Это техническая неполадка. У нас в Аркиновограде плюс тридцать пять в тени, аппаратура плавится, микрофон... — Не утруждайте себя, Абиджан, — всё так же вежливо, но с ледяной сталью перебил его Киронк. — Я смотрел эфир. Микрофон работал безупречно. Я слышал дыхание господина Пельмешкина в те три секунды, когда он решил помолчать. И я видел его глаза. Абиджан зажмурился, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Товарищ Киронк, клянусь, мы не знали... Это провокация... Я немедленно сниму его со всех эфиров! Мы пустим опровержение! — Вы не снимете его с эфиров, Абиджан, — голос главы идеологии стал еще тише, проникая прямо в мозг главного режиссера. — Игорь Пельмешкин больше не работает на вашем канале. Игорь Пельмешкин больше не существует в публичном поле. В трубке повисла тяжелая пауза. — Спецборт Службы Государственной Безопасности уже вылетел в Аркиновоград, — сухо констатировал Киронк. — Они заберут его прямо из аэропорта. Ваша задача, Ахиломин, — чтобы до конца дня его лицо, его голос и его имя исчезли из всех архивов канала, с сайта и из заставок. Сделайте так, чтобы зритель поверил, что этого человека никогда не было. — Слушаюсь, — только и смог выдохнуть Абиджан. — И еще кое-что, Абиджан, — добавил Киронк перед тем, как повесить трубку. — Вам стоит молиться, чтобы комиссия не нашла вашей вины в недосмотре за кадрами. Слава АНДР. Короткие гудки ударили по барабанным перепонкам. Абиджан Ахиломин медленно положил красную трубку на рычаг. Он повернулся к своим замершим, бледным сотрудникам. — Вырубайте заставку вечернего блока. Удаляйте все анонсы с Пельмешкиным из сетки вещания, — глухо, механически произнес он. — Поднимайте резервные записи. Игоря больше нет. Двумя часами позже Игорь Пельмешкин лежал на широкой кровати в лучшем, но всё же по-провинциальному безвкусном номере гостиницы «Arkinov River Plaza Grand Hotel». Кондиционер под потолком монотонно гудел, тщетно пытаясь разогнать спертый воздух. На тумбочке вибрировал мобильный телефон — Марфуша оборвала связь, оставив уже пару десятков пропущенных, а затем звонки пошли с незнакомых столичных номеров. Игорь равнодушно выключил звук и бросил аппарат на ковер. Он смотрел в белый оштукатуренный потолок, закинув руки за голову, и чувствовал странное, почти наркотическое спокойствие. По всем законам жанра сейчас он должен был биться в истерике, собирать вещи, пытаться купить билет на первый попавшийся рейс до границы или искать адвоката. Он прекрасно знал, как работает машина, которую он сам же смазывал каждый вечер в эфире. Он знал, на что способен Лир Киронк — человек, который за эти годы перешагнул рамки телеканала и теперь занимал кресло главы Идеологического отдела всей АНДР. Киронк мог стереть человека в порошок одним росчерком пера. Но Игорь не боялся. На дне его души покоилась железобетонная, высокомерная уверенность «золотого мальчика», которую не смог вытравить даже сегодняшний бунт. У него была абсолютная броня. Отец. Да, последние месяцы они даже не разговаривали. Их последняя встреча в столице закончилась грандиозной, холодной ссорой — Отец требовал от него полного подчинения новым правилам игры, а Игорь впервые огрызнулся, устав от роли идеальной марионетки. Сейчас Отец находился за тысячи километров отсюда, в Муарижской Федерации, с правительственным визитом. Он пожимал руки чужим министрам, подписывал договоры и понятия не имел, что его сын только что выкинул в эфире. «Но ему уже доложили, — лениво размышлял Игорь, глядя на вращающиеся лопасти потолочного вентилятора. — Кто-нибудь из секретариата уже положил перед ним красную папку с шифрограммой. Он будет в ярости. Он прикажет разнести к чертям половину телецентра, вышлет за мной спецборт, запрет в каком-нибудь загородном особняке под домашним арестом на полгода, пока всё не утихнет... Но он не отдаст меня им. Свою кровь он не скормит ни Киронку, ни Тутикову». Игорь закрыл глаза. В конце концов, это был просто телевизионный демарш. Секунда тишины. За это не расстреливают детей высшей номенклатуры. Глухой, чудовищной силы удар сотряс стены номера. Игорь резко открыл глаза, не успев даже сесть на кровати. Тяжелая дубовая дверь гостиничного номера крякнула, её замок вырвало с куском косяка, и она с грохотом рухнула внутрь комнаты. — СГБ АНДР! На пол! Мордой в пол, я сказал! В номер ворвались черные тени. Никакой местной милиции. Никаких вежливых следователей в костюмах. Это была штурмовая группа Службы Государственной Безопасности — элита карательной машины Тутикова. Тактическая форма, кевларовые бронежилеты, черные балаклавы и наведенные прямо в лицо стволы укороченных автоматов. Один из бойцов в два прыжка преодолел расстояние от двери до кровати. — Эй, вы что делаете?! — Игорь возмущенно вскинулся, всё еще уверенный в своей неприкосновенности. — Вы хоть знаете, кто я... Договорить он не успел. Тяжелый армейский ботинок ударил его под колено, сбивая с кровати на пол. Чьи-то жесткие, закованные в тактические перчатки руки схватили его за волосы и безжалостно впечатали лицом прямо в ворс дешевого гостиничного ковра. Воздух выбило из легких. Игорь захрипел, инстинктивно пытаясь вырваться, но на его спину тут же навалилась бетонная тяжесть колена оперативника. — Руки за спину! — рявкнул голос над самым ухом. Холодная сталь наручников с сухим, безжалостным щелчком сомкнулась на его запястьях. Металл впился в кожу так туго, что пальцы мгновенно начали неметь. — Я требую звонка! — задыхаясь от пыли и унижения, прохрипел Пельмешкин, пытаясь повернуть голову. — Вы не имеете права! Мой отец... — Ты не имеешь права даже дышать без разрешения, предатель, — холодно отозвался высокий человек в штатском черном плаще, который неторопливо вошел в разгромленный номер следом за штурмовиками. Он брезгливо перешагнул через выбитую дверь и посмотрел на Игоря сверху вниз. — Измена Родине в прямом эфире, публичная дискредитация законов АНДР. Поднять его. Двое оперативников рывком вздернули Игоря на ноги. Его плечевые суставы мучительно хрустнули. Дорогой пиджак перекосился, на скуле наливалась кровью ссадина от удара об пол. Игорь смотрел на человека в плаще расширенными от шока глазами. Иллюзия брони рассыпалась в прах. Отец был в Муариже. Отец не знал. Или... или система сработала слишком быстро, не дожидаясь отмашки с самого верха. — Личные вещи не брать. Телефон изъять как вещдок, — сухо скомандовал человек в плаще. — Головой вниз. Пошли. Один из бойцов грубо нажал Игорю на шею, заставляя его согнуться пополам, и потащил к выходу. Звезда телеканала «АНДР 24», человек, который еще час назад был голосом целой страны, теперь шел по коридору провинциальной гостиницы согнутым в три погибели, с руками, закованными в сталь. Они вывели его через черный ход, где уже рычал мотором черный бронированный микроавтобус без номеров. Двери разъехались в стороны, обнажая темное нутро салона. — В машину, — оперативник толкнул его в спину. Игорь споткнулся о подножку и упал на рифленый металлический пол фургона. Двери за его спиной с глухим лязгом захлопнулись, отсекая его от палящего солнца Аркиновограда. Внутри пахло оружейным маслом, потом и безысходностью. Машина резко сорвалась с места, увозя Пельмешкина не в столичную студию, а прямо в жернова той самой системы, которую он так искренне и талантливо воспевал.