Эфир строгого режима

I

Осколки от вазы, усеявшие ковер в квартире Авроры, отражали лишь крошечную часть расколотой реальности. Пока звезда эфира задыхалась от слез в руках своей горничной-биранки, тщетно пытаясь склеить в голове образ убитой матери и ту ложь, которой она сама кормила страну, в самом сердце Арианска механизмы государственной машины продолжали свой тяжелый, безжалостный ход. Здесь не было места истерикам. Здесь не плакали над прошлым — его переписывали, вымарывали и цементировали. Хаким Алинов остановился перед гигантским зеркалом в конце длинного, пугающе пустого коридора Дома Советов. Премьер-министр Арианской Народной Демократической Республики выглядел уставшим стариком. Он провел сухой ладонью по лицу, словно надеясь стереть глубокие борозды морщин, прорезавшие лоб и впалые щеки. В тусклом свете хрустальных бра, помнящих еще роскошь свергнутой династии Аркиновых, его кожа казалась пепельной, почти сливаясь с цветом строгого шерстяного костюма. Конец августа выдался изнуряющим. Монументальная архитектура столицы, призванная подавлять любого входящего своим гранитным величием, сейчас давила на самого Хакима. Воздух в коридорах власти всегда пах одинаково: въевшейся в стены книжной пылью и едва уловимым, металлическим запахом чужого трепета. Сегодня к этому букету примешивался запах его собственного холодного пота. В руках Алинов сжимал темно-синюю папку из плотной матовой кожи. Внутри не было бравурных реляций, которые каждый вечер зачитывали с экранов дикторы «АНДР 24». Там лежали сухие сводки. И эти цифры кричали о катастрофе. Недавнее убийство губернатора всколыхнуло не только аппарат государственной безопасности, но и внутренние рынки, о которых вслух говорить было не принято. Разрыв торговых и логистических цепочек с Арстотцкой перекрыл кислород тяжелой промышленности. Заводы во всех крупных городах медленно задыхались без импортных комплектующих. А биранская граница продолжала полыхать невидимым для обывателя огнем, требуя все новых и новых вливаний в оборонный сектор. А на носу — тридцатипятилетие Сентябрьской революции. Десятое сентября неумолимо приближалось, и к этой священной дате АНДР должна была сиять отполированными фасадами всеобщего благоденствия. Хаким Кирониджангировинкаенориваночихаргович Алинов был прагматиком до мозга костей. Он не верил в лозунги, он верил в математику. И прямо сейчас государственное уравнение не сходилось. Если не убедить Президента ослабить хватку, если не найти тихий, кулуарный компромисс с соседями — экономика сорвется в пропасть тотальной изоляции, откуда ее не вытащит ни одна, даже самая победоносная военная кампания. Премьер-министр глубоко вдохнул, насильно расправляя плечи. Пальцы привычным, выверенным жестом поправили идеально завязанный узел галстука. Он — второе лицо в государстве. Человек, чья подпись ежедневно решает судьбы миллионов арианцев. Но по мере того, как он приближался к массивным дверям президентского кабинета, обшитым темным полированным деревом, Хаким физически ощущал, как его колоссальный аппаратный вес стремительно тает, превращаясь в ничто. У двустворчатых дверей замерли двое гвардейцев в парадной форме. Их лица напоминали безжизненные маски — ни единый мускул не дрогнул при появлении главы правительства. — Премьер-министр Алинов. С докладом, — негромко, но твердо произнес Хаким. Один из гвардейцев коротко кивнул и, обхватив массивную латунную ручку, бесшумно потянул на себя тяжелую створку. Из открывшегося зева кабинета пахнуло крепко заваренным черным чаем и той специфической, густой, звенящей тишиной, которая всегда окружает абсолютную власть. Хаким шагнул через порог, отчетливо понимая, что этот разговор может стоить ему не только должности. Он зашел на территорию бессменного Вождя. Своего давнего страха и проклятия — Триана Триановича Тутикова.

II

Из открывшегося зева кабинета пахнуло крепко заваренным черным чаем и старой бумагой. Хаким переступил порог. Тяжелая двустворчатая дверь за его спиной закрылась с глухим щелчком, намертво отсекая их от всего остального мира. Здесь, в святая святых АНДР, кабинет утопал в искусственном полумраке из-за плотно задернутых тяжелых портьер. Триан Трианович Тутиков сидел не во главе исполинского дубового стола, а в глубоком кресле у окна. В свои годы Великий Лидер уже мало походил на того стального зверя с волевым подбородком, чьи портреты висели в каждом учреждении страны. Он ссутулился, набросив на плечи теплый кардиган, и медленно, почти по-стариковски помешивал ложечкой чай в стакане с мельхиоровым подстаканником. Увидев вошедшего, Тутиков отложил ложку. В его выцветших, водянисто-голубых глазах мелькнула тень усталого облегчения. В этом кабинете не было телекамер, и маска непогрешимого Вождя могла ненадолго сползти. — Садись, Хаким. Брось ты эту папку, — хрипловато произнес Президент, кивнув на стул напротив. — Сил моих нет смотреть на эти отчеты с самого утра. Алинов молча кивнул, положил синюю папку на край стола и тяжело опустился в кресло. Наедине они редко играли в те бюрократические игры, которых требовал протокол. Они знали друг друга слишком долго — с тех самых пор, когда тридцать пять лет назад вместе сидели в прокуренных подпольных квартирах, планируя свержение зажравшейся династии Аркиновых. — Опять глотаешь свою отраву? — Тутиков кивнул на карман пиджака Алинова, где лежал флакон с таблетками. — Желудок ни к черту, Триан, — Хаким стянул галстук чуть ниже, позволяя себе расслабиться. — Стареем. — Стареем... — эхом отозвался Тутиков, переводя взгляд на темное окно, за которым монтировали праздничные трибуны. — Через полторы недели десятое сентября. Тридцать пять лет, Хаким. Подумать только. А ведь в ночь перед штурмом дворца мы с тобой не знали, доживем ли до рассвета. — Мы знали, ради чего идем на штурм, — тихо, но твердо произнес Алинов. Перед его глазами на секунду всплыли грязные, провонявшие нечистотами улицы рабочих окраин старого Арианска, где он вырос. Он вспомнил вечный, сводящий с ума голод и лоснящиеся лица королевских гвардейцев. Он искренне ненавидел то время и ту власть. Вся его жизнь, каждая поставленная им подпись и каждая бессонная ночь были посвящены тому, чтобы АНДР никогда не вернулась в ту нищету. — Ради чего... — Тутиков тяжело вздохнул и потер переносицу. — А теперь посмотри, что творится. Эти идиоты из «неотрианской» партии. Радикалы, возомнившие себя большими патриотами, чем мы с тобой. Убить губернатора средь бела дня! — Они выходят из-под контроля, Триан. Фанатики всегда в итоге начинают жрать собственных создателей, — Алинов подался вперед, сцепив пальцы в замок. — Вчера мы элегантно вышли из положения. Идеологический отдел блестяще перевел стрелки на арстотцкских наемников. Народ в ярости, рейтинги единства взлетели, внешняя угроза сплотила нацию перед юбилеем. Проблема решена политически. Но она не решена экономически. Тутиков прищурился, его взгляд снова стал цепким и холодным. — Опять твои цифры? — Мои цифры — это то, что отличает нас от монархии Аркиновых, господин Президент, — Хаким перестал называть его по имени, переходя в рабочую фазу. — Силовики поверили в нашу же пропаганду. Они восприняли разрыв дипотношений как команду «фас». Они требуют реальной изоляции, хотят перекрыть все границы и транспортные узлы с Арстотцкой, чтобы наказать выдуманных убийц. Алинов придвинул к себе синюю папку и открыл её. — Если мы закроем границы по-настоящему, а не только для телевизионной картинки, через три недели у нас встанут конвейеры. Задохнется машиностроение, встанет оборонка. Транзит продукции остановится. Мы с тобой проливали кровь в семьдесят пятом не для того, чтобы сейчас из-за истерики кучки радикалов вернуть в страну голод. Если к параду десятого сентября люди не увидят на полках продуктов, наша пропаганда рухнет. Мне нужны неофициальные коридоры. Транзит должен идти вопреки официальной повестке. Тутиков долго молчал, глядя в пустой стакан. В эти минуты он отчетливо понимал, что построенная им империя держится только на плечах этого больного прагматика. Хаким видел систему насквозь, потому что сам был её архитектором. — Хорошо, — наконец произнес стареющий Вождь. — Делай, как считаешь нужным. Оставь свои серые коридоры для импорта. Силовикам я заткну пасть, скажу, что это моя личная сложная стратегия экономического удушения врага. Тутиков снова посмотрел на Алинова каким-то новым, странно пронзительным взглядом. — Знаешь, Хаким... Я ведь не вечен. Рано или поздно эта махина останется без меня. И когда придет время, её должен будет удержать тот, у кого хватит смелости принимать такие решения. Тот, кто понимает, как работают механизмы, а не просто кричит лозунги с трибуны. Алинов замер. Это не было прямым назначением преемника. Это был тонкий, едва уловимый намек старого друга, который вдруг осознал свою конечность. Но от этого намека по спине Премьера пробежал холодок, потому что бремя абсолютной власти пугало его куда больше, чем перспектива опалы. — К юбилею всё должно работать идеально, Хаким. Страна должна спать спокойно. — Она будет спать, Триан. Я гарантирую. Лифт, обшитый панелями из темного дерева и матового стекла, бесшумно опустил Хакима Алинова на четвертый этаж Дома Советов. Разница между президентским уровнем и правительственным блоком ощущалась физически. Если наверху царила тяжелая, музейная тишина абсолютной власти, то здесь, на четвертом, воздух гудел от подавленного напряжения и монотонного шума мощных кондиционеров. По длинным, ярко освещенным коридорам быстрым шагом перемещались клерки с пластиковыми папками-планшетами. Из приоткрытых дверей доносился непрерывный стрекот компьютерных клавиатур, звон стационарных телефонов и гул работающих принтеров. Но стоило Премьер-министру появиться в поле зрения, как суета мгновенно затихала. Сотрудники аппарата втягивали головы в плечи, уступая ему дорогу. Хаким не кричал на подчиненных и не устраивал публичных разносов. Его боялись за другое — за ледяную, математическую безжалостность. Алинов мог стереть карьеру человека одним росчерком пера на бланке или коротким письмом по внутренней защищенной сети, если тот ломал выстроенную им экономическую схему. Хаким толкнул массивную дверь своего рабочего кабинета. Министр экономики Костров, ожидавший его в приемной, мгновенно вскочил с кожаного дивана, вытягиваясь по струнке. — Входи, Василий, — бросил Алинов, проходя к своему огромному Т-образному столу, на котором мерцали два плоских компьютерных монитора. — И закрой дверь. Плотно. Как только щелкнул замок, Хаким тяжело опустился в кресло. Он нажал кнопку селектора спецсвязи, связываясь с личным секретарем: — Соедини меня с министром морского флота. Затем с главой таможенной службы. И подготовь закрытый канал с начальником береговой охраны. Никаких людей из идеологического отдела в список рассылки. Только экономический блок. Отпустив кнопку, Премьер перевел тяжелый взгляд на Кострова. Министр экономики, полноватый, потеющий человек в дорогих очках, нервно теребил край своего пиджака. — Президент подписал резолюцию о тотальном разрыве связей с Арстотцкой, — ровным, лишенным эмоций голосом произнес Хаким. Костров побледнел так стремительно, что его лицо слилось с цветом белой рубашки. — Господин Премьер-министр... но это же крах. У нас с ними общая морская логистика. Если мы закроем западные порты, конвейеры на заводах сложной автоматики встанут через неделю. У нас контракты на поставки микроэлектроники, серверов, турбин... — Я не договорил, — Алинов поднял сухую ладонь, призывая к тишине. — В официальном вестнике мы полностью изолируемся. Для народа, для прессы и для радикалов из неотрианской партии наши морские границы на замке. Но Президент утвердил проект «санитарных зон». Третий и пятый грузовые терминалы в портах переводятся в особый режим. Официально это зоны изъятия контрабанды и арестованного имущества враждебного государства. Фактически — это наши дыхательные пути. На столе ожил один из множества телефонов — черный аппарат правительственной спецсвязи без наборного диска. Хаким снял трубку. — Слушаю. Да, это Алинов. Внимательно записывайте. Пассажирское паромное сообщение с Арстотцкой остановить к полуночи. Полностью. Картинку для новостей дадите красивую: бойцы спецназа блокируют терминалы, пустые причалы, опущенные шлагбаумы. А вот грузовые сухогрузы литеры «А» — те, что идут с электроникой и промышленными компонентами — принимать в закрытых доках ночью. Оформлять по документам как «изъятые активы в пользу республики». Алинов слушал робкие возражения на том конце провода, и его лицо каменело. Начальник порта пытался сослаться на инструкции безопасности и риск быть раскрытыми прессой. Премьер-министр закрыл глаза. В памяти на долю секунды вспыхнули воспоминания полувековой давности. Грязные, провонявшие нечистотами улицы рабочих окраин старого Арианска. Воспоминания о том, как его мать делила черствую лепешку на троих, пока в паре кварталов от них лощеная аристократия устраивала приемы в освещенных хрусталем залах. Он ненавидел королевскую власть каждой клеткой своего тела. Вся его жизнь, каждый подписанный документ, каждая бессонная ночь были посвящены тому, чтобы АНДР стала передовой, технологичной империей, где люди никогда больше не узнают, что такое голодать на улицах. Он строил эту машину вместе с Трианом не для того, чтобы сейчас кучка крикливых радикалов разрушила сложнейшую экономику ради дешевого политического шоу. — Меня не волнуют истерики журналистов и инструкции идеологов, — тихо, почти шепотом произнес Хаким в трубку, но от этого тона Костров в кресле напротив инстинктивно вжался в спинку. — Если завтра утром сухогруз с платами для станков не разгрузится в вашем порту, вы лично поедете на завод объяснять рабочим, почему их конвейер остановился. Это ясно? Выполнять. Он бросил трубку на базу. Аппарат тут же зазвонил снова. На этот раз — таможня. В течение следующего часа кабинет на четвертом этаже превратился в центр управления огромной, невидимой теневой империей. Хаким Алинов виртуозно играл на страхах, амбициях и слабостях своих подчиненных. Одним он жестко угрожал уголовным преследованием, другим мягко намекал на расширение полномочий и премиальные фонды, третьих просто гипнотизировал сухими цифрами неминуемого экономического дефицита, который ждал страну без этих поставок. Он лично, в ручном режиме, перекраивал морскую логистику целого государства, создавая невидимую кровеносную систему в обход официальных тромбов. В углу кабинета, встроенный в деревянную панель, без звука работал широкий плазменный телевизор. На экране транслировался канал «АНДР 24». Молодой, агрессивный репортер Игорь Пельмешкин с пафосом вещал на фоне заблокированного пассажирского морского вокзала о несокрушимой воле народа, готового порвать все связи с арстотцкским режимом ради безопасности и независимости. Хаким бросил короткий, усталый взгляд на экран, усмехнулся одними уголками губ и потянулся за трубкой следующего телефона. Ему было плевать на громкие заявления с экранов. Пока он дышит и пока работают эти телефоны, в его стране будут работать заводы. И к тридцатипятилетию Сентябрьской революции АНДР подойдет не с остановленными цехами, а с витриной абсолютного благополучия.

III

К одиннадцати часам вечера гул на четвертом этаже Дома Советов окончательно угас. Разбежались по домам клерки, умолкли трескучие принтеры, и лишь тяжелый, монотонный шелест мощных кондиционеров нарушал стерильную тишину правительственного блока. Хаким Алинов сидел за своим Т-образным столом, медленно массируя виски. Острый приступ боли в желудке отступил, оставив после себя лишь сосущую, тупую тяжесть. Логистический кризис был временно купирован — теневые директивы ушли в западные порты, грузовые корабли с микроэлектроникой уже готовились заходить в закрытые терминалы под покровом ночи. Кровеносная система АНДР продолжала пульсировать вопреки всему. Премьер-министр потянулся к последней папке на столе. Плотный красный картон, гриф службы внутренней безопасности. Это была ежедневная сводка по стратегическим объектам столицы, в первую очередь — по Главному телецентру «АНДР 24». Хаким всегда просматривал её лично, перед самым уходом. Телевидение было не просто рупором идеологии, оно было нервной системой государства. Если там начинался сбой, лихорадило всю страну. Его уставший взгляд привычно скользил по сухим строчкам отчетов: утвержденные сетки вещания, данные о неблагонадежных разговорах в курилках телецентра, списки выданных пропусков особого уровня. Внезапно его палец, скользивший по бумаге, замер. «Иннес А. — ведущая информационных программ. Запрос на допуск в спецхран Главного государственного телерадиофонда. Цель: подготовка юбилейного документального цикла. Запрашиваемый период: сентябрь-декабрь 1975 года. Статус: Одобрено (виза: Л. Киронк)». Хаким медленно откинулся на высокую спинку кожаного кресла. В кабинете стало как будто на пару градусов холоднее. Сентябрь-декабрь семьдесят пятого. Время, когда воздух в Арианске был пропитан запахом сгоревших покрышек, оружейной смазки и большой крови. Время, когда они с Трианом только-только вышвырнули королевскую элиту из кабинетов и взяли под контроль телевизионные вышки. И время Ирины Иннес. Память Хакима, педантичная и безжалостная, услужливо вытащила из своих архивов картинку тридцатипятилетней давности. Декабрь 1975-го. Холодная, насквозь промерзшая студия, потому что отопление в центре города еще не восстановили. И Ирина — невероятно красивая, смертельно бледная, с пылающими от гнева и отчаяния глазами. Она швыряет расстрельные списки на грубо сколоченный стол и кричит прямо в объектив камеры, отказываясь быть рупором для трибунала. Хаким помнил этот день во всех леденящих подробностях, потому что именно он тогда стоял в аппаратной за мутным стеклом. Именно он, молодой и безжалостный архитектор новой власти, положил руку на плечо оцепеневшего режиссера и отдал короткий приказ вырубить сигнал. А теперь её дочь, Аврора. Идеальный, кристально чистый ребенок системы. Хаким горько усмехнулся в полумраке кабинета. Тридцать пять лет назад они убили мать, но забрали её малолетнюю дочь в государственный интернат, чтобы вылепить из неё идеальную патриотку. Это был триумф их идеологии: кровь бунтарки Иннес была переработана в абсолютную, фанатичную преданность режиму. Девочка искренне плакала над выдуманными терактами и верила каждому слову из суфлера. И вот теперь она спускается в пыльный лабиринт прошлого. Хаким с презрением посмотрел на строчку в документе: «виза: Л. Киронк». Идиоты из идеологического отдела. Паркетные фанатики, которые не знают собственной истории. Этот Киронк в своем зеленом галстуке увидел лишь красивое, доверительное лицо ведущей, идеально подходящее для юбилейной конфетки. Бюрократическая машина просто выдала ей пропуск, не удосужившись сопоставить фамилии. Они забыли, что в нижних ярусах спецхрана лежат не только торжественные хроники парадов, но и бракованные, засекреченные бобины, которые педантичные архивариусы никогда не уничтожали без прямого письменного приказа сверху. Рука Алинова сама потянулась к черному аппарату правительственной спецсвязи. Один звонок дежурному офицеру архива. Всего одно слово — и пропуск Авроры будет аннулирован навсегда из-за «технической ошибки». Пленка с её матерью сгорит в промышленной печи до наступления утра, а девочка продолжит улыбаться с экранов, живя в своем безупречном белом мире. Пальцы Премьер-министра легли на холодную пластмассу трубки. Он смотрел на аппарат долгую, мучительную минуту. Тишина кабинета давила на барабанные перепонки. Желудок снова скрутило фантомной болью. «Зритель не должен видеть черновики», — это было его главным правилом. Но Аврора больше не могла быть просто зрителем. Она была инструментом. И Хаким чувствовал, что этот инструмент слишком хрупок для той эпохи, в которую они сейчас вступали. Ложь, выстроенная ими, становилась всё тяжелее, она требовала всё больше скрытых жертв и теневых коридоров. Если эта девочка собирается и дальше сидеть в прайм-тайм, пока он перекраивает экономику и готовится принять власть из слабеющих рук Тутикова, она должна знать, на каком фундаменте стоит её красивый стол-полумесяц. Наивный фанатизм хорош для толпы на площади. Но те, кто транслирует смыслы, должны быть сделаны из стали, а не из хрусталя. Она должна увидеть кровь, из которой выросла её стерильная реальность. Иначе она просто сойдет с ума и сломается при первом же настоящем кризисе, когда система потребует от неё прочитать в эфире по-настоящему страшные слова. Хаким медленно разжал пальцы и убрал руку от телефона. Он закрыл красную папку, идеально выровнял её край по линии столешницы и сухо щелкнул выключателем настольной лампы, погрузив кабинет в абсолютный мрак. Впервые за долгое время Хаким Алинов решил не вмешиваться в ход вещей. Он позволил бомбе взорваться.

IV

Ночной Арианск встретил его ледяным, монументальным спокойствием. Тяжелые бронированные двери Дома Советов выпустили Хакима Алинова на улицу ближе к полуночи. Воздух заметно остыл, принеся с моря влажную, соленую прохладу, которая приятно остудила горящее от усталости лицо Премьер-министра. У широких гранитных ступеней его уже ждал черный служебный седан с выключенными фарами. Водитель, заметив фигуру Хакима, бесшумно распахнул заднюю дверцу. — Домой, господин Премьер-министр? — почтительно и тихо спросил он. — Да. Но по пути притормози у какого-нибудь продуктового, — глухо отозвался Алинов, проваливаясь в запах дорогой кожи на заднем сиденье. Машина плавно отчалила от правительственного здания и покатилась по освещенным мощными фонарями проспектам. Хаким смотрел в тонированное стекло. Архитектура старого центра давила даже ночью. Седан свернул на широкую магистраль и проехал мимо колоссального здания Главного телецентра. На фасаде «АНДР 24» сиял гигантский подсвеченный рекламный баннер: «Смотрите нас каждый вечер. Мы говорим правду». С огромного плаката на Хакима смотрели ведущие главных новостей — Игорь Пельмешкин и Аврора Иннес. Идеально уложенные волосы, безупречные, строгие костюмы и открытые, располагающие улыбки, устремленные куда-то вдаль, в светлое будущее. Алинов смотрел на застывшее, счастливое лицо Авроры, напечатанное на виниле, и думал о том, что настоящая Аврора прямо сейчас, скорее всего, задыхается от слез в своей квартире, раздавленная секретными пленками спецхрана. А рядом с ней на баннере уверенно улыбался Пельмешкин — идеальное лицо системы, талантливый, холодный диктор, умеющий продавать пустоту. Два манекена, скармливающие миллионам красивую иллюзию. Хаким отвернулся от окна и достал из внутреннего кармана пиджака защищенный мобильный телефон. Он нажал кнопку быстрого набора. — Да? — раздался в динамике мягкий, родной голос его жены. В нём слышались легкие сонные нотки, но Хаким знал, что она никогда не ложилась спать, пока не услышит поворот ключа во входной двери. — Я выехал, — голос Хакима впервые за сутки потерял свой металлический, командный лязг, став просто голосом пожилого, бесконечно уставшего мужа. — Буду минут через сорок. Нам нужно что-нибудь домой? Я попросил остановиться у магазина. — Опять весь день на одном кофе и своих таблетках? — с легким, привычным укором вздохнула супруга. — Купи свежего хлеба для завтрака. И молока. Только не задерживайся, Хаким. Я подогрею ужин. Связь прервалась коротким писком. Хаким убрал телефон поближе к сердцу. За тонированными окнами проносилась зажатая в тиски его логистики и чужой идеологии страна. Но здесь, в темноте автомобиля, он знал, что у него еще есть якорь — его жена, его дом, место, где он мог снять свой свинцовый аппаратный вес и хотя бы ненадолго перестать быть архитектором АНДР. Машина плавно затормозила у ярко освещенной витрины. Неоновая вывеска приветливо мигала: «Трианочка». Это была одна из тех круглосуточных государственных продуктовых сетей, названных, разумеется, в честь Великого Лидера, которые должны были символизировать продуктовое изобилие и заботу Партии о гражданах. — Жди здесь, — бросил Алинов водителю. Премьер-министр толкнул стеклянную дверь и шагнул в залитый люминесцентным светом торговый зал, навстречу ровным рядам стеллажей и тихо играющей из динамиков рекламе. Внутри царило абсолютное, бьющее по глазам товарное изобилие. Две тысячи десятый год по праву считался «золотой эрой» АНДР — временем самых высоких зарплат и беспрецедентного уровня жизни. Полки «Трианочки» буквально ломились: идеальные пирамиды из экзотических фруктов, бесконечные ряды сыров и колбас, сверкающие шеренги бутылок с лимонадами и соками. Это была витрина той самой стабильности, ради которой Хаким Алинов ежедневно выжигал себе желудок и совесть. В этот поздний час покупателей почти не было. В дальнем ряду у холодильников с напитками тихо переговаривались двое уставших полуночников с характерно помятыми лицами, бережно прижимая к груди позвякивающие стеклом корзинки. Возле отдела выпечки дремала уборщица, опершись на швабру. Хаким взял с полки стеклянную бутылку молока, выбрал свежий, еще мягкий батон белого хлеба и не спеша направился к кассам. Из четырех лент работала только одна. За ней стояли двое. Первой в глаза бросалась молодая девушка лет двадцати. На её бейджике криво значилось: «Роза Менгск». У неё был колючий, дерзкий взгляд исподлобья и плотно сжатые губы человека, который принципиально не согласен со всем устройством мира. Увидев приближающегося Алинова, она вдруг побледнела, судорожно вцепилась тонкими пальцами в край кассового аппарата и набрала полную грудь воздуха, явно готовясь высказать второму лицу государства какую-то смелую, заготовленную в голове оппозиционную речь. Но её опередил напарник. Это был крепкий мужчина типичной биранской внешности — с характерной смугловатой кожей и густыми черными бровями. Под обязательной зелено-красно-белой жилеткой «Трианочки» на нем был надет новенький спортивный костюм популярной отечественной марки «Трианбас» с тремя узнаваемыми полосками. Он как раз пробивал жевательную резинку. Подняв глаза на Хакима, биранец на секунду завис, громко клацнув сканером. Его глаза расширились от узнавания. Но вместо испуга или трепета, которые Алинов привык видеть в Доме Советов, лицо кассира вдруг расплылось в широчайшей, абсолютно искренней и добродушной улыбке. — Оооо! Здарова! Чо как? — радостно выдал он с густым, неподражаемым биранским акцентом, от которого у любого сотрудника идеологического отдела случился бы инфаркт. На его бейджике значилось имя «Диндурук». Роза Менгск рядом с ним поперхнулась заготовленной речью и округлила глаза от такого вопиющего нарушения субординации. Хаким на секунду опешил, но затем спокойно поставил на ленту молоко и хлеб. — Доброй ночи. Всё в порядке, благодарю. — Прывет, прывет, господин самый главный министр! — Диндурук с энтузиазмом просканировал бутылку. — Шкаладка по акцыы нэ хатыте купыть? Очень вкусный, свежий! Ой, какой гость у нас, прям вообще! А я вас по тэлэвизору каждый дэнь сматрю! Биранец ловко упаковал продукты в пакет, не переставая лучезарно улыбаться. Государственная пропаганда каждый вечер с экранов «АНДР 24» убеждала граждан, что биранцы — это агрессивные, нетерпимые варвары, спящие и видящие, как бы разрушить республику. А сейчас перед Хакимом стоял этот самый «враг нации» в костюме «Трианбас» и светился таким неподдельным гостеприимством, какого Алинов давно не встречал среди своих коллег. — Знаэте, у мэня семья тожэ бальшая, как наша страна! — гордо продолжал Диндурук, пробивая чек. — У меня боратья тут работают, всэ харошие люди! Диндырык на складе, Диндурак ваабще начальник смэны, Дундырук на машинэ эздит, Диндирик... — Я очень рад за вашу семью, Диндурук, — мягко, но веско перебил его Хаким, доставая из бумажника купюры. У него действительно не было сил слушать генеалогическое древо всего биранского клана. — Но мне пора. Пробейте, пожалуйста, покупку. — Канэчно-канэчно! — кассир проворно отсчитал сдачу и протянул её вместе с пакетом. — Слушайте, гасподин мыныстр, вы токой уставший! Прыходыте к нам в гости? У нас дом в быранском районе, жына такой плов делает — пальчыки аближешь! Прыходите, мы гостей любим, всегда рады! Хаким взял пакет. Он посмотрел в добрые, открытые глаза Диндурука, вспомнил сегодняшние доклады о «санитарных зонах» и закрытых границах, и внутри у него что-то болезненно кольнуло. Этот парень предлагал ему плов в то время, как правительство АНДР официально призывало его ненавидеть. — Спасибо за приглашение, — тихо, но совершенно искренне ответил Алинов. — Берегите себя и своих братьев. Хаким повернулся к выходу, но тут Роза Менгск, наконец-то собравшись с духом, сделала шаг вперед, сжав кулачки так, что костяшки побелели. — А вы... вы... — её голос дрогнул, предательски срываясь на высокий писк. — Вы же всё лжете! Вы все каждый день лжете нам с этих экранов! Вы превратили всю страну в одну большую... Диндурук ахнул и в ужасе закрыл рот обеими руками, понимая, что его напарница только что, кажется, подписала себе путевку в места, откуда не возвращаются. Хаким медленно обернулся. Он посмотрел на эту дрожащую, бледную девчонку в нелепой фирменной жилетке. В её глазах плескался первобытный страх вперемешку с глупым юношеским максимализмом. Тридцать пять лет назад Хаким сам был таким. Но он стоял под пулями на баррикадах, рискуя быть растерзанным собаками королевской гвардии, а она кричала на него в теплом, светлом магазине, доверху забитом отборной едой. Она не знала настоящего голода, не видела расстрельных рвов, и именно поэтому могла позволить себе эту истерику. Он и Триан построили для нее мир, в котором даже бунт стал сытым, безопасным и комфортным. Во взгляде Премьер-министра не было ни гнева, ни желания вызвать охрану. Только бесконечная, свинцовая усталость старого архитектора, смотрящего на неразумных детей в своем здании. — Спокойной ночи, Роза, — тихо, ровно произнес он, глядя ей прямо в глаза. — И берегите свою работу. Девчонка осеклась, словно наткнувшись на невидимую стену. Весь её протестный пыл мгновенно испарился под этим тяжелым, лишенным эмоций взглядом. Хаким развернулся и вышел через разъехавшиеся стеклянные двери в спасительную прохладу ночной улицы. Служебный седан плавно тронулся с места, увозя второе лицо государства прочь от неоновых вывесок и рекламных баннеров. Хаким откинул голову на кожаный подголовник и закрыл глаза, чувствуя, как монотонное шуршание шин убаюкивает его воспаленный мозг. Спустя минут десять машина свернула в тихий, слабо освещенный переулок в самом центре старого Арианска. Здесь, среди монументальных исторических зданий с высокими потолками и толстыми каменными стенами, жили те, кто управлял страной. Никаких кричащих блокпостов или высоких заборов — лишь неприметные камеры под карнизами и невидимая охрана, сливающаяся с тенями дворов. Хаким тяжело поднялся по широкой парадной лестнице на третий этаж и открыл ключом массивную деревянную дверь своей просторной, но обставленной без лишней помпезности квартиры. В прихожей горел мягкий, приглушенный свет. Навстречу ему вышла жена. Женщина, с которой он прошел всю эту долгую жизнь. В её волосах уже заметно серебрилась седина, но для Хакима она оставалась всё той же. Самым надежным человеком в его искривленном мире. Она молча забрала из его рук пакет с покупками из «Трианочки», помогла стянуть с плеч пиджак, пропитанный запахом кабинетов и стрессом подчиненных, и прикоснулась теплой ладонью к его впалой, напряженной щеке. — Совсем себя загнал, — с нежной, привычной укоризной прошептала она, вглядываясь в его потемневшие глаза. — Пойдем. Ужин уже на столе. Хаким накрыл её руку своей, закрывая глаза. И в этот момент, вдыхая запах свежего хлеба и чувствуя тепло родного человека, Хаким Алинов наконец-то перестал быть Премьер-министром АНДР. Он стал просто уставшим мужчиной, который смог вернуться домой.