Эфир строгого режима

I

Тяжелая двустворчатая дверь закрылась за Хакимом Алиновым с глухим щелчком. Кабинет мгновенно наполнился звенящей, густой тишиной, в которой было слышно лишь мерное тиканье напольных часов. Триан Трианович Тутиков остался один. Он опустил взгляд на свой стакан с остывшим чаем, в котором плавал одинокий чайный лист, затем оттолкнулся от подлокотников и резко поднялся. В свои пятьдесят пять лет Великий Лидер не был стариком. Его широкие плечи всё еще сохраняли былую военную выправку, а хватка оставалась железной. Лучшие врачи АНДР следили за каждой его клеткой, поддерживая тело в безупречной форме. Но власть изнашивает человека иначе. Она выедает его изнутри. Тридцать пять лет на вершине пирамиды, построенной на крови, выжали из него ту слепую, яростную искру, которая когда-то подожгла целую страну. Тутиков подошел к огромному окну, отодвинул тяжелую бархатную портьеру и посмотрел вниз. На площади, залитой ровным желтым светом прожекторов, суетились фигурки рабочих в оранжевых жилетах. Они деловито сваривали гигантские металлические каркасы для праздничных трибун. Десятое сентября неумолимо приближалось. Тридцать пять лет с того дня, как мир перевернулся. Тутиков смотрел на эти аккуратные, математически выверенные металлические леса, но видел совершенно другое. Память властно швырнула его назад, сквозь десятилетия. Стерильная тишина кабинета разорвалась в его голове многотысячным, первобытным ревом обезумевшей толпы. Сентябрь семьдесят пятого. Ему было всего двадцать лет. Возраст, когда в венах вместо крови течет жидкий огонь, а смерть кажется чем-то невозможным. Площадь внизу не была вымощена гладким полированным гранитом. Она была завалена искореженным металлом, битым стеклом, сорванными королевскими штандартами и пропитана едким, выворачивающим наизнанку запахом кордита, пробитой канализации и горелой резины. Здание, в котором он сейчас находился — монументальный Дом Советов — полыхало, выплевывая в пасмурное, моросящее дождем небо Арианска клубы густого черного дыма. Это догорала Зимняя резиденция династии Аркиновых. Двадцатилетний Триан, тяжело дыша, подтянулся на руках и запрыгнул на рифленую броню тяжелого королевского танка, застрявшего прямо посреди площади со сбитой гусеницей. Металл под его армейскими ботинками был еще горячим от работающего двигателя и скользким от дождевой воды пополам с чужой кровью. Его серое шерстяное пальто было изодрано на плече, лицо покрывала густая корка из пороховой гари и пота. Но глаза... Тутиков помнил этот взгляд, когда смотрел на свои старые фотографии. В этих глазах горела абсолютно искренняя, фанатичная, почти святая вера. Он выпрямился во весь рост на танковой башне, сжимая в руке трофейный автомат. Вокруг, насколько хватало глаз, колыхалось море изможденных, злых, отчаявшихся людей. Рабочие с заводов, студенты, дезертиры — все они только что голыми руками и самодельными бомбами смяли элитную королевскую гвардию. Они смотрели на этого двадцатилетнего парня на танке, как на мессию. — Мы сбросили их! — закричал Триан, и его сорванный, мальчишеский голос многократно усилился хрипящими мегафонами. — Аркиновы бегут! Их дворцы теперь — наши! Их хлеб — наш хлеб! Мы построим новую страну, где ни один ребенок не умрет от голода на улице! Мы построим Арианскую Республику! Толпа взорвалась таким животным, оглушительным криком восторга, от которого задрожала сама земля под гусеницами танка. Люди плакали, обнимались, стреляли в воздух. В ту секунду, стоя на ребристой броне в пепле сгорающей монархии, двадцатилетний Триан был готов умереть за каждого из них. Он искренне верил, что они разрушили ад, чтобы прямо завтра начать строить рай. Тутиков моргнул, и видение растворилось. За окном снова была чистая, стерильная площадь 2010 года. Никаких танков, никакой крови, только желтый свет прожекторов и мирные искры сварки. Пятидесятипятилетний Президент АНДР тяжело оперся ладонями о подоконник. Горькая, циничная усмешка тронула его губы. Романтика революции закончилась ровно на следующее утро. Оказалось, что кричать с танка о равенстве гораздо проще, чем накормить миллионы голодных ртов, когда экономика лежит в руинах, а королевские генералы стягивают войска для ответного удара. Чтобы удержать то, что он взял в двадцать лет, ему пришлось повзрослеть за одну ночь. Пришлось променять горящие глаза на холодный рассудок. Идеалисту на танке пришлось умереть, чтобы на его место пришел безжалостный диктатор, который вечерами, вместе с Алиновым, подписывал сотни расстрельных приговоров. Он хотел уничтожить монархию. А в итоге, за тридцать пять лет, сам стал монархом в этом дворце. Просто его корона называлась иначе, а королевская гвардия сменила цвет мундиров на форму службы внутренней безопасности. Тутиков отпустил бархатную портьеру, отсекая себя от площади и от призраков своей юности. Он медленно подошел к своему массивному дубовому столу и тяжело опустился в кресло. Рука Президента легла на полированное дерево, нащупала скрытую защелку под столешницей и с тихим щелчком выдвинула потайной ящик. Здесь не было секретных государственных протоколов или расстрельных списков. На дне, на куске темного сукна, лежали всего две вещи: тяжелый, поцарапанный армейский компас с треснувшим стеклом и выцветшая, заскорузлая от времени красная повязка. Та самая повязка, которую двадцатилетний Триан наспех оторвал от кумачового флага и повязал на рукав своего пальто в день штурма. На ткани до сих пор виднелись темные, почти черные пятна. Кровь одного из его товарищей по оружию, убитого шальной пулей прямо на ступенях этого самого дворца. Великий Лидер АНДР провел сухим, морщинистым пальцем по жесткой ткани. Она хранила в себе правду. Настоящую, некрасивую, пахнущую страхом и смертью правду о том, как рождалась их республика. Тишину кабинета нарушил деликатный, приглушенный зуммер селектора. Тутиков задвинул ящик до щелчка, мгновенно стирая с лица выражение человеческой уязвимости, и нажал кнопку. — Да? — Господин Президент, прошу прощения, — раздался почтительный голос старшего секретаря. — Курьер из идеологического отдела доставил чистовик вашей речи для выступления десятого сентября. Глава отдела, просил передать её вам на финальное утверждение как можно скорее. — Занеси, — сухо бросил Тутиков. Дверь бесшумно открылась, и секретарь, стараясь не смотреть в глаза Вождю, положил на край стола плотную белую папку с золотым тиснением герба АНДР. Получив разрешающий кивок, он так же бесшумно растворился в коридоре. Триан открыл папку. На плотной, дорогой бумаге ровным типографским шрифтом был набран текст, который ему предстояло зачитать перед миллионами арианцев. Он пробежал глазами по первому абзацу: «Дорогие сограждане! Тридцать пять лет назад наш великий народ в едином, монолитном порыве сбросил оковы монархии. Это был бескровный триумф справедливости, светлый марш навстречу будущему, где не осталось места насилию и угнетению...» Тутиков остановился на слове «бескровный». Он перевел взгляд на то место на столе, под которым скрывался ящик с пропитанной кровью повязкой. Затем снова посмотрел на вылизанный, стерильный текст, сочиненный сытыми идеологами, которые в семьдесят пятом году еще пешком под стол ходили. Они переписали его собственную жизнь, превратив бойню в красивую, безопасную сказку. И самое страшное заключалось в том, что он сам дал им на это разрешение. Нации не нужна была правда о разорванных телах на площади. Нации нужен был красивый, величественный миф. Президент достал из нагрудного кармана свое золотое перо, открутил колпачок и, не читая дальше, размашисто поставил подпись на титульном листе. — Пусть верят, — глухо, в абсолютной пустоте кабинета произнес Тутиков. Он отложил ручку, закрыл глаза и откинул голову на спинку кресла. Великий Лидер готовился погрузиться в сон, в котором ему, как и последние тридцать пять лет, снова предстояло стоять на ребристой броне горящего танка.

II

Утро в Главном телецентре «АНДР 24» как обычно пахло свежей типографской краской, лаком для волос и наэлектризованной паникой. Контраст с мертвой, музейной тишиной президентских кабинетов здесь был разительным. Телевидение жило в ритме бешеного пульса. Игорь Пельмешкин сидел в кресле гримерной, отстраненно глядя на свое отражение в зеркале, пока девушка-гример привычными движениями припудривала ему лоб. В руках он держал еще теплые листы с текстом речи Президента, только что доставленные по спецсвязи из Дома Советов. «...бескровный триумф справедливости, светлый марш навстречу будущему...» — гласили идеально ровные строчки, под которыми стояла размашистая подпись Триана Тутикова. Игорь цинично усмехнулся одними уголками губ. Красивые слова. Стерильные. Он уже знал, с какими интонациями будет их зачитывать, где сделает многозначительную паузу, а где добавит в голос тяжелого, государственного металла. Но сегодня безупречно отлаженный механизм дал сбой. До утреннего прямого эфира оставалось чуть больше получаса, а соседнее кресло перед зеркалом пустовало. Дверь гримерной распахнулась. На пороге появилась Марфуша Лукьянова — выездной режиссер канала. Она остервенело жевала свою мятную жвачку, поправляя съехавшие на нос толстые очки, и держала под мышкой коробку с кассетами свежих репортажей. — Пельмешкин, где твоя звезда? — с ходу бросила она, кивнув на пустое место. — Доброе утро, Марфа. Понятия не имею, — спокойно и немного лениво отозвался Игорь, переворачивая страницу речи. — Я ей не нянька. Может, пробки? Из-за этих трибун к десятому сентября перекрыли половину Арианска. — Аврора Иннес не стоит в пробках! — раздался густой, срывающийся на истерику бас из коридора. В гримерную тяжело ввалился Абиджан Ахиломин — главный режиссер эфира. Он нервно комкал в руках сценарный план и судорожно промокал платком блестящую испарину на лбу. — Впервые в её карьере, Игорь! Впервые! — Абиджан потряс смятыми листами прямо перед лицом Пельмешкина. — Ни одного срыва. Она обычно приходит за два часа до грима и сидит тут, как отличница, артикуляцию разминает! А сейчас её нет! Игорь нахмурился. Снисходительная безмятежность начала слетать с него. Абиджан был прав: Аврора была абсолютным фанатиком системы. Для нее пропуск эфира приравнивался к государственной измене. Она скорее пришла бы в студию с температурой под сорок, чем оставила кресло пустым. — Ты звонил ей? — Пельмешкин внимательно посмотрел на главного режиссера. — Раз двадцать! Домашний просто звенит в пустоту! — Ахиломин осел на соседнее кресло, тяжело дыша. — Я сейчас Киронку звонить буду. Если мы сорвем утренний блок... — Стоять. Не поднимай панику в идеологическом отделе, — жестко оборвал его Игорь, жестом отпуская гримершу. Он перевел взгляд на Марфушу. — Вы со Станко Скуфичем вчера возвращались с выезда поздно вечером. Вы её видели? Где она была после вечернего выпуска? Мы расстались у лифтов. Марфуша перестала жевать и наморщила лоб. — Да, видели. После выпуска она не пошла домой. Она запрашивала допуск у охраны. — Куда? — В спецхран. На нижние уровни архива телерадиофонда, — выездной режиссер машинально понизила голос. — Сказала, что ей нужны оригинальные материалы для юбилейного цикла про семьдесят пятый год. В груди Игоря что-то неприятно, холодно сжалось. Архив спецхрана. Это было последнее место, куда кристально чистой идеалистке вроде Авроры стоило совать свой нос. Нижние ярусы хранили не только вылизанную пропаганду, но и те самые «черновики», из которых этот режим был слеплен тридцать пять лет назад. Он посмотрел на свое отражение в зеркале. Идеально уложенные волосы, холодный взгляд. Он знал, на какой крови и лжи построена их работа. Аврора — нет. И если она вчера увидела в архиве настоящую историю своей матери... Игорь резко поднялся с кресла, стягивая с шеи защитную салфетку, и отбросил листы с речью о «бескровной революции» на столик. — А как же эфир?! — вскинулся Абиджан, в ужасе глядя на ведущего. — Ставьте кого хотите или крутите повтор вечернего блока, мне плевать, — бросил Игорь на ходу, выходя в коридор. — Я еду к ней. Игорь гнал свой автомобиль по утренним проспектам Арианска, игнорируя недовольные гудки других водителей. Элитный жилой комплекс для высшей номенклатуры и звезд эфира встретил его сонной тишиной и настороженным взглядом консьержа, который не посмел остановить главного ведущего страны. Дверь нужной квартиры открылась не сразу. После долгого, настойчивого звонка в прихожей послышались шаркающие шаги, и замок щелкнул. На пороге стояла Жулдыбак. Смуглое лицо горничной-биранки казалось осунувшимся и серым от бессонной ночи, а в темных глазах плескался первобытный, загнанный страх. Она узнала Пельмешкина — видела его каждый вечер на экране рядом со своей обожаемой хозяйкой. — Господин Игорь... — тихо, с сильным акцентом прошептала она, инстинктивно преграждая путь. — Госпожа Аврора не может... Она заболела. Очень сильно заболела. — Пусти, Жулдыбак, — жестко, но без крика произнес Игорь. Он мягко, но непреклонно отодвинул горничную плечом и переступил порог. В просторной гостиной стояла мертвая, душная тишина. Идеальный, журнальный порядок, которым всегда славилась квартира Иннес, был уничтожен. Игорь замер на границе коридора, оглядывая масштаб катастрофы. В центре дорогого пушистого ковра белели острые осколки разбитой вазы, похожие на обглоданные кости. Но хуже было другое. На стене висела огромная плазменная панель телевизора — алтарь их профессии, из которого они каждый вечер вещали на всю страну. Сейчас экран зиял черной, изуродованной вмятиной, от которой во все стороны расходилась густая паутина трещин. Кто-то пытался физически уничтожить источник непрерывной лжи. Игорь почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он медленно, стараясь не наступать на осколки, прошел по коридору к приоткрытой двери спальни. Там царил искусственный, тяжелый полумрак. Плотные шторы были наглухо задернуты, отсекая яркое августовское утро и звуки просыпающегося города. Воздух казался спертым, пропитанным запахом успокоительных капель и абсолютного, глухого отчаяния. Аврора лежала на широкой кровати поверх смятого шелкового покрывала. Лицо звезды «АНДР 24» было бескровным, как бумага. Она смотрела в потолок пустым, стеклянным взглядом, а под ее глазами залегли такие глубокие, болезненные тени, словно она постарела за одну ночь на десять лет. Она даже не повернула голову на звук его шагов. Игорь сделал шаг внутрь и вдруг почувствовал, как под подошвой его туфли что-то скользнуло. Он опустил взгляд. Весь пол вокруг кровати был хаотично усеян фотографиями. С черно-белых глянцевых квадратов на него смотрела красивая, полная жизни женщина, пугающе похожая на саму Аврору. На одних снимках она стояла у микрофона в старой телевизионной студии, на других — счастливо улыбаясь, прижимала к груди крошечную девочку. Ирина Иннес. Легенда телевидения. Женщина, расстрел которой вчера вечером ее собственная дочь увидела в архивах спецхрана. Игорь осторожно поднял ногу, чтобы не помять снимок с улыбающейся Ириной, и медленно опустился на самый край кровати. Он смотрел на свою напарницу — идеальный винтик системы, который только что сорвало с резьбы. — Абиджан сейчас бьется в истерике. Эфир через пятнадцать минут, Аврора, — тихо, почти шепотом произнес Игорь, просто чтобы нарушить эту сводящую с ума тишину склепа. Она не ответила. Лишь медленно, словно это движение причиняло ей физическую боль, перевела на него взгляд. В ее глазах больше не было той кристальной, наивной веры, с которой она каждый день зачитывала новости. Там остался только выжженный пепел. Она не ответила. Лишь медленно, словно это движение причиняло ей физическую боль, перевела на него взгляд. В ее глазах больше не было той кристальной, наивной веры, с которой она каждый день зачитывала новости. Там остался только выжженный пепел. — Ты знаешь, кто это? — ее голос, всегда такой звонкий и поставленный, сейчас звучал как сухой шелест бумаги. Она дрожащим пальцем указала на фотографию на полу. — Это Ирина Иннес. Моя мать. Игорь молчал, не сводя с неё внимательного взгляда. — Они убили её, Игорь, — Аврора судорожно втянула воздух, и по её бледной щеке покатилась слеза. — В декабре семьдесят пятого. За то, что она отказалась читать их чертовы расстрельные списки в эфире. А потом... потом они забрали меня. Стерли мне память, засунули в интернат, надели красивый костюм и посадили в то же самое кресло! Я два года сидела рядом с тобой и рассказывала стране о великих победах тех, кто прострелил голову моей матери! Она посмотрела на него, ожидая увидеть на лице Пельмешкина шок, ужас или хотя бы каплю человеческого сочувствия. Но лицо ведущего, привыкшее годами носить маску под прицелом студийных камер, оставалось абсолютно ледяным. Ни один мускул не дрогнул. — Я знаю, Аврора, — ровным, почти будничным тоном произнес он. Аврора осеклась. Её дыхание сбилось, а глаза расширились от непонимания. — Что?.. — Я знаю, как погибла Ирина Иннес, — Игорь тяжело оперся локтями о колени, сцепив пальцы в замок. — И я знал, чья ты дочь, с того самого дня, как мы впервые сели за один стол в студии. В спальне повисла такая густая, звенящая тишина, что было слышно, как в соседней комнате тихо плачет Жулдыбак. — В тот день, два года назад, когда я получил свой первый постоянный пропуск в «АНДР 24», — медленно, чеканя каждое слово, продолжил Игорь, — Моя мать… Она хотела, чтобы я четко понимал, в какую мясорубку лезу. Она рассказала мне о легендарной ведущей, которая попыталась плюнуть в лицо новой системе в прямом эфире, и о том, как эту женщину стерли в порошок, не оставив даже могилы. И она назвала мне твое имя, Аврора. Аврора медленно подтянула колени к груди, обхватив их руками, словно пытаясь защититься от его слов. — И ты молчал... — прошептала она, глядя на него с нарастающим ужасом. — Два года. Мы каждый день делили один эфир. Я доверяла тебе. А ты смотрел на меня и знал... Знал, что я работаю на убийц! Как ты мог?! — Потому что твоя слепота была твоим единственным щитом! — Игорь впервые повысил голос, и в нем прорезался жесткий металл. — Я смотрел, как ты искренне плачешь над этими выдуманными терактами, как ты веришь в каждого биранского шпиона, и понимал, что ты — идеальный продукт этой системы. Если бы я вывалил на тебя эту правду два года назад, ты бы сломалась. Ты бы выдала себя в первом же эфире, и тебя зачистила бы служба внутренней безопасности. Я молчал, потому что так ты была в безопасности. Он наклонился, поднял с пола черно-белую фотографию Ирины Иннес и положил её на кровать рядом с Авророй. — Наивная Аврора, которая верила в доброго Вождя, умерла вчера на нижнем ярусе спецхрана, — жестко сказал Игорь, поднимаясь с кровати. — Мне жаль, что это случилось. Но сейчас Киронк и идеологический отдел уже знают, какие пленки ты запрашивала. Если ты сегодня не придешь в студию и не прочитаешь текст о великом юбилее революции... ты отправишься вслед за ней. Игорь посмотрел сверху вниз на разбитую, рыдающую напарницу. — У тебя десять минут, чтобы умыться, замазать синяки под глазами и спуститься в мою машину. Либо ты останешься здесь и сдашься, либо ты поедешь со мной и научишься врать так, как вру я — ради того, чтобы выжить. Слова Игоря повисли в тяжелом, спертом воздухе спальни. Аврора смотрела на него снизу вверх. В ее воспаленных глазах боролись первобытный ужас и осознание надвигающейся, неотвратимой реальности. Десять минут. Либо она остается здесь и бесследно исчезает, как бракованная бобина в печи спецхрана, либо идет на сделку с собственным рассудком. Она медленно опустила взгляд на черно-белую фотографию. Ирина Иннес на снимке смотрела в объектив с яростным, обреченным вызовом. За эту секундную вспышку правды система стерла ее в порошок. Аврора вдруг кристально ясно, до звона в ушах поняла: если она сейчас останется рыдать на этом ковре, жертва её матери не будет значить ровным счетом ничего. Они просто вычеркнут фамилию Иннес из списков во второй раз. Тонкие, бледные пальцы Авроры сжались в кулаки. Она глубоко, судорожно вдохнула и, цепляясь за край матраса, медленно поднялась на ноги. Она не сказала Игорю ни слова. Пошатываясь, как человек, перенесший тяжелую контузию, Аврора прошла мимо него в ванную комнату. Игорь поднялся с кровати и остановился в дверном проеме, скрестив руки на груди. Он ожидал истерики, проклятий, может быть, даже пощечины. Но то, что начало происходить дальше, заставило даже его, закаленного циника, почувствовать, как по позвоночнику ползет неприятный, липкий холодок. Аврора включила кран. Ледяная вода ударила в белоснежную раковину. Она опустила в неё лицо, замирая на несколько секунд, а затем резко выпрямилась, глядя на свое отражение в зеркале под резким светом люминесцентных ламп. Из зеркала на нее смотрела сломленная, опухшая от слез девушка. Аврора смотрела на неё с презрением. Ее руки, еще минуту назад дрожавшие от отчаяния, вдруг стали двигаться четко и выверенно, как механизмы швейцарских часов. Она открыла свой профессиональный студийный кейс с косметикой. Густой, плотный тональный крем лег на кожу, превращаясь в непробиваемую броню, стирающую мертвенную бледность. Корректор безжалостно замазал красные, воспаленные круги под глазами. Пудра зацементировала лицо, превращая его в идеальную, гладкую маску, на которой не осталось и следа человеческой трагедии. Игорь молча наблюдал, как прямо на его глазах происходит чудовищная метаморфоза. Рыдающая, разрушенная горем девочка буквально хоронила себя заживо под слоем телевизионной штукатурки. Аврора стянула с себя измятую домашнюю футболку и достала из шкафчика идеально выглаженный, строгий темно-синий пиджак — свой фирменный эфирный доспех. Она застегнула его на все пуговицы, поправила воротник и взяла в руки расческу, несколькими жесткими движениями укладывая волосы волосок к волоску. Она повернулась к зеркалу. Мертвые, выгоревшие дотла глаза теперь контрастировали с идеальным, свежим, излучающим уверенность лицом. Это была пугающая, противоестественная кукла. Аврора повернулась к Игорю. — Я готова, — произнесла она. Игорь вздрогнул. В её голосе не было ни хрипоты, ни надрыва. Это был тот самый знаменитый, бархатный, идеально поставленный тембр первой ведущей «АНДР 24». Голос, которому верили миллионы. Голос, который мог зачитать приговор собственной матери и даже не запнуться на слогах. Игорь понял, что его жестокая терапия сработала даже слишком хорошо. В попытке спасти напарнице жизнь, он только что своими руками убил наивную Аврору Иннес и создал идеального, ледяного монстра системы. — Тогда поехали, — сухо кивнул Игорь, отступая в коридор и пропуская её вперед. — Абиджан ждет. Нам еще нужно успеть прочитать речь о бескровной революции. Аврора прошла мимо него чеканным, уверенным шагом. Выходя из квартиры, она даже не взглянула на разбитый экран телевизора в гостиной.

III

— Три минуты! Три минуты до эфира, черт бы вас всех побрал! — истошный вопль Абиджана Ахиломина сотрясал звукоизолированные стены шестой студии «АНДР 24». Главный режиссер носился между камерами, как раненый носорог. Его дорогой пиджак пошел темными пятнами от пота, а галстук был безжалостно сдернут и болтался где-то на уровне груди. Цифровое табло под потолком безжалостно отсчитывало секунды: 02:58... 02:57... Кресла за знаменитым столом-полумесяцем оставались абсолютно пустыми. Студийная команда замерла в парализующем ужасе. Срыв правительственного блока приравнивался к политическому самоубийству всего руководства канала. Абиджан дико огляделся по сторонам и его налитые кровью глаза остановились на фигурах Марфуши Лукьяновой и Станко Скуфича, которые жались в углу возле осветительных приборов. — Вы двое! — Ахиломин ткнул в них дрожащим, толстым пальцем. — Живо за стол! Марфуша поперхнулась мятной жвачкой и вцепилась обеими руками в штатив. — Абиджан, ты с ума сошел?! Я выездной режиссер, у меня голос скрипит, и я в кадр не помещаюсь! — Мне плевать, хоть мычи в микрофон! — взревел Ахиломин, физически подталкивая к столу огромного, небритого Станко. — Садись, кому говорю! Будешь читать с бумажки! У Скуфича отвисла челюсть. Здоровенный арстотцкский оператор, привыкший прятаться по ту сторону объектива, в ужасе замахал руками. — Начальник, ты совсем рехнулся?! — взвыл Станко со своим характерным акцентом. — Мне новости читать?! Вы вчера по всем каналам сказали, что арстотцкские наемники губернатора убили! Меня же зрители прямо через экран порвут! Одно мое слово — и нас тут всех служба безопасности перестреляет! — Если кресла будут пустыми, я вас лично расстреляю! — брызгая слюной, заорал Абиджан, пытаясь силой усадить упирающегося Станко в кресло ведущего. — Сели. Оба. Быстро! 01:45... 01:44... В этот момент массивная звуконепроницаемая дверь студии с тихим шипением разъехалась в стороны. Воздух в павильоне мгновенно заледенел. Абиджан отпустил воротник оператора и медленно обернулся. В студию быстрым, чеканным шагом вошел Игорь Пельмешкин. А следом за ним — Аврора Иннес. Студия выдохнула так громко, словно из помещения разом откачали половину кислорода. Абиджан Ахиломин едва не рухнул на колени прямо там, где стоял. Он не видел того, что знал Игорь. Он видел лишь свою главную звезду: в безупречном темно-синем пиджаке, с идеальной укладкой, с фарфоровым, гладким лицом без единого изъяна. — Слава Триану... — выдохнул Абиджан, промокая лысину платком. — По местам! Всем по местам! Сорок секунд! Гримеры коршунами налетели на ведущих, едва те опустились в кресла, поправляя микрофоны-петлички и смахивая несуществующие пылинки. Кто-то сунул Игорю и Авроре в руки свежие, еще пахнущие краской листы с речью. Игорь скосил глаза на напарницу. Аврора сидела неестественно прямо. Она смотрела на черный, слепой глазок центральной камеры так, словно это было дуло пистолета. Её пальцы, сжимающие бумагу с текстом, побелели от напряжения. Игорь знал: сейчас в ней идет самая страшная война. В эти секунды она должна была переступить через труп своей матери и принять правила игры убийц. 00:15... 00:14... — Аврора, ты берешь первый абзац про юбилей, Пельмешкин подхватывает на словах про врагов! — быстро скомандовал в наушник Абиджан, убегая за режиссерский пульт. 00:05... В студии повисла гробовая, звенящая тишина. 00:03... Игорь задержал дыхание. Выдержит ли она? 00:02... 00:01... Красная лампа на камере вспыхнула ярким, рубиновым светом. ЭФИР. Аврора медленно подняла глаза от текста прямо в объектив. На секунду её лицо дрогнуло. Игорю показалось, что сейчас она откроет рот и выкрикнет всю правду про семьдесят пятый год, про кровь, про расстрельные списки и спецхран. Он даже чуть подался вперед, готовый перехватить эфир. Но вдруг губы Авроры растянулись в безупречной, фирменной, доверительной улыбке, которую так любила вся республика. — Слава АНДР! — произнесла она. Её знаменитый бархатный голос полился по студии ровно, мощно, без единой фальшивой ноты. — До празднования тридцатипятилетия Сентябрьской революции остаются считанные дни. Сегодня мы с гордостью можем оглянуться назад. Тридцать пять лет назад наш народ в едином порыве сбросил оковы монархии. Это был бескровный триумф справедливости... Она произнесла слово «бескровный», даже не моргнув. Она смотрела в суфлер мертвыми, стеклянными глазами, но её голос был полон искреннего, глубокого патриотизма. Игорь почувствовал, как у него на затылке зашевелились волосы. Он сам был профессиональным лжецом, но то, что делала сейчас Аврора, пугало его до дрожи. Девочка умерла. В кресле рядом с ним сидело идеальное оружие АНДР. — ...светлый марш навстречу будущему, где нет места угнетению, — Аврора сделала изящную паузу, чуть повернув голову к напарнику, передавая ему слово с той же лучезарной улыбкой. Игорь Пельмешкин посмотрел в эти пустые глаза, быстро взял себя в руки и повернулся к своей камере. — И сегодня мы обязаны защитить это будущее от тех, кто пытается разрушить наше единство извне, — подхватил он, включая свою фирменную холодную сталь в голосе. Абиджан за стеклом аппаратной облегченно вытирал пот со лба, показывая им обоим большой палец. Эфир был спасен. Но Игорь знал: настоящая катастрофа только что произошла в прямом эфире, и никто в целой стране, кроме них двоих, этого не заметил.

IV

Дверь не просто открылась — она едва не слетела с петель, с оглушительным грохотом ударившись о белоснежную стену ультрасовременного кабинета. Молодой Абиджан от неожиданности выронил моток кабеля, а техники вжали головы в плечи. На пороге стоял Хаким Алинов. В этом запыхавшемся человеке было невозможно узнать того ледяного, лысого и застегнутого на все пуговицы аппаратного монстра в строгих очках, каким он станет тридцатью годами позже. В кабинет ворвался взмыленный молодой мужчина с густой, растрепанной шевелюрой, темной щетиной на впалых щеках и жуткими, почти черными кругами под глазами от хронического недосыпа. Его воротник был распахнут, а галстук сбился куда-то набок. Он тяжело, с хрипом втягивал воздух, держась рукой за дверной косяк. — Триан... — выдохнул Алинов, в упор глядя на друга и абсолютно игнорируя остолбеневшую съемочную группу. — Они перешли южную границу двадцать минут назад. Танковые клинья сминают пограничные заставы без предупреждения. Бирания вторглась в АНДР. Это война. Слова упали на стальную столешницу тяжелее свинца. Тотальный, парализующий шок накрыл комнату. Но паника, которая еще секунду назад душила молодого Триана перед камерой, мгновенно испарилась. Страх публичного выступления был ничтожен по сравнению с угрозой потери страны. В глазах двадцатиоднолетнего лидера снова вспыхнул тот самый хищный, первобытный огонь, с которым он брал королевский дворец. Тутиков резко вскочил из-за стола, едва не опрокинув микрофон. — Чего ты ждешь?! — рявкнул он так, что задрожали стекла. — Бегом к аппарату спецсвязи! Срочный вызов министру обороны! Поднимай Генеральный штаб, объявляй полную боевую готовность Южного военного округа! Всю резервную бронетехнику к границе, авиацию в воздух немедленно! Если генералы будут медлить — расстреливай на месте и бери командование на себя! Исполнять! Алинов, не говоря ни слова, резко кивнул, развернулся на каблуках и бросился вон из кабинета, на ходу расстегивая пиджак. — Сорок секунд до эфира! — истерично, срываясь на фальцет, выкрикнул кто-то из техников в коридоре. — Прямое включение по всем телеканалам и радиостанциям! Что делать?! Вырубать сигнал?! Абиджан Ахиломин, всегда знавший, как управлять картинкой, переводил расширенные от ужаса глаза с дверного проема на побледневшего лидера нации. — Триан Трианович... — прохрипел Абиджан, механически хватаясь за пульт, хотя его руки ходили ходуном. — Эфир... отменяем? Тутиков посмотрел на камеру. Черный стеклянный глаз объектива равнодушно ждал своей порции истории. — Оставьте сигнал, — ледяным тоном приказал Триан, опускаясь обратно в кресло и расправляя плечи. — Десять... Пять... Эфир! Над массивной линзой камеры вспыхнула рубиновая лампа. В этот момент десятки миллионов граждан АНДР прильнули к экранам своих телевизоров, ожидая услышать праздничную речь в честь первой годовщины революции. Тутиков посмотрел прямо в объектив. Затем он медленно, так, чтобы это видел каждый зритель в стране, взял со стального стола аккуратно отпечатанные листы своей торжественной речи. Резкий, хлесткий звук рвущейся бумаги эхом разнесся по кабинету. Триан с яростью разорвал подготовленный текст пополам, затем еще раз, и швырнул обрывки на стол. Абиджан за камерой схватился за голову. — Братья и сестры! Граждане Ариании! — голос Тутикова зазвучал низко, вибрируя от сдерживаемой ярости и невероятной внутренней силы. — Я собирался зачитать вам бумагу, которую только что порвал. Я должен был говорить о наших грандиозных успехах, о построенных заводах и о мирном небе над нашими головами в эту первую годовщину нашей великой Сентябрьской революции. Он подался вперед, сцепив пальцы в замок так, что побелели костяшки. Глаза вождя горели темным, неистовым пламенем. — Но я не имею права вам лгать. Мирного неба больше нет. Менее часа назад соседняя Биранская Республика, которую мы искренне считали братским народом и с которой стремились выстроить мир, вероломно, без объявления войны ударила нам в спину. Президент Биран ибн Биран отдал трусливый приказ своим войскам. Прямо в эти минуты на нашей южной границе горят заставы и гибнут наши парни, принимая на себя удар вражеских танков! В студии было так тихо, что Абиджан перестал дышать. — Они думают, что после революции мы истекли кровью! — голос Триана начал набирать высоту, заполняя собой каждый кубический сантиметр эфира. — Они смотрят на нас и видят молодую, уставшую республику! Они думают, что мы слабы, что мы разобщены, что мы не сможем удержать то, что взяли в свои руки ровно год назад. Они хотят вернуть нас на колени! Хотят сделать нас своими рабами и растоптать нашу свободу своими сапогами! Тутиков ударил кулаком по стальной столешнице. Звук прозвучал как выстрел. — Но они забыли, кто мы такие! Мы — народ, который голыми руками сокрушил многовековую империю! Мы вырвали свое право на жизнь из глотки тиранов, и мы не отдадим ни единой пяди нашей земли! Если Бирания хочет войны — она получит ад на своей территории! Прямо сейчас наши войска уже вступают в бой. И я призываю каждого из вас: рабочих у станков, работников офисов, каждого мужчину и женщину! Сегодня мы все — солдаты. Мы должны стать единым, несгибаемым железным кулаком! Враг будет разбит! Наше дело правое! Победа будет за нами! Тутиков замолчал, тяжело дыша. Его взгляд всё еще сверлил объектив, словно он лично бросал вызов каждому вражескому солдату. Красная лампа эфира мигнула и погасла. Тишина, наступившая после его слов, казалась оглушительной. Воздух в кабинете искрил от зашкаливающего адреналина. И тут раздался звук. Молодой Абиджан Ахиломин медленно встал из-за своего штатива. Он смотрел на Триана огромными, блестящими от потрясения и слез глазами. Его руки сами собой поднялись на уровень груди, и он начал медленно, ритмично хлопать в ладоши. Это была не лесть напуганного подчиненного. Это был восторг профессионала и гражданина, который только что увидел рождение настоящей, сокрушительной исторической правды, способной поднять целую нацию на священную войну. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Звук аплодисментов начал замедляться. Он становился всё более глухим, ритмичным, отстраненным... Тик. Так. Тик. Тутиков вздрогнул и резко открыл глаза. Он больше не был двадцатиоднолетним вождем в футуристическом кабинете. Он стоял у окна, сжимая в сухих, усыпанных старческой пигментацией руках тяжелую бархатную портьеру. Вокруг царил полумрак роскошного, антикварного кабинета 2010 года. Никакого Хакима, бегущего поднимать армию. Никакого молодого Абиджана, плачущего от искренности своего лидера. Только тяжелое, размеренное тиканье высоких напольных часов, отмеряющих время его затянувшегося, сгнившего изнутри правления. Великий Лидер посмотрел на желтые огни прожекторов на площади, где достраивали трибуны для насквозь фальшивого праздника. Тогда, в семьдесят шестом, он порвал текст, чтобы сказать народу жестокую, кровавую, но абсолютную правду. Сегодня, тридцать четыре года спустя, он собственноручно подписал лживую бумажку о «бескровной революции», приказав скрыть от своего же народа правду о крови, на которой он сам построил эту страну. Триан отпустил бархатную портьеру и тяжело, шаркая ногами, побрел к своему креслу. Круг замкнулся. Он сам, своими собственными руками, уничтожил того пламенного парня, которому когда-то аплодировал Абиджан.