Эфир строгого режима

I

Красный глазок центральной камеры погас. В ту же секунду из студии словно выкачали весь воздух. — Эфир закрыт. Всем спасибо, — глухо, с металлической усталостью в голосе произнес Абиджан Ахиломин по внутренней связи. Игорь медленно стянул с шеи микрофон-петличку. Его пальцы были ледяными. Он продолжал смотреть на потухший черный квадрат суфлера, на котором еще секунду назад светились слова об «иностранных наемниках», убивших губернатора. Слова, которые он сам только что вложил в уши миллионам людей. В голове Игоря билась одна-единственная, кристально ясная мысль. Он вспомнил тот самый пятничный ужин. Запах запеченной рыбы, звон хрусталя и усталого человека, сидящего во главе стола. Человека, который из своего высокого кабинета в Доме Советов дергал за ниточки всю эту гигантскую бюрократическую машину. «Зритель не должен видеть черновики, Игорь. Зритель должен видеть баланс». Вот он, баланс. Радикалы внутри страны выходят из-под контроля и взрывают чиновника. Но признать это — значит показать слабость. И тогда человек во главе стола просто берет этот кровавый провал, пришивает его к истерике соседней Арстотцки и элегантно спускает вниз, в студию, чтобы его собственный сын озвучил эту спасительную ложь. Идеальный замкнутый круг. Справа раздался тихий, судорожный всхлип. Игорь вздрогнул и повернулся. Аврора сидела, закрыв лицо ладонями. Её плечи в элегантном жакете мелко тряслись. Она не играла на камеру. Она искренне, до глубины своей светлой души верила в то, что только что произошло в эфире. — Аврора... — Игорь протянул руку и неловко коснулся её плеча. — Эй. Всё закончилось. Мы отработали. — Как они могут? — прошептала она, поднимая на него мокрые глаза. Тушь слегка размазалась, лишив её облика идеальной телеведущей и превратив в обычную, напуганную девушку. — Губернатор... он же просто ехал на работу. А эти арстотцкские твари... они не просто оскорбляют нашего президента, они присылают убийц прямо к нам домой. Игоря слегка замутило. Ему захотелось схватить её за плечи, встряхнуть и прокричать прямо в это заплаканное лицо: «Нет никаких арстотцкских убийц! Это всё ложь! Сценарий, написанный у меня дома!» Но он промолчал. Сглотнул вязкую слюну и механически кивнул. — Правительство разберется. Они не оставят это безнаказанным. Иди, умойся. Тебе нужно отдохнуть. В этот момент тяжелая дверь студии распахнулась. На пороге стоял Абиджан Ахиломин. Главный режиссер опирался на трость, тяжело дыша. За его спиной маячила Марфуша, а рядом, прислонив тяжелый кофр с камерой к стене, утирал пот со лба Станко Скуфич. — Отличная работа, Станко, картинка была что надо, — бросил Абиджан оператору и тяжело прошел в студию. Он остановился напротив стола ведущих. — Значит так. Идеологический отдел только что спустил новую директиву. — Еще кого-то взорвали? — иронично спросила Марфуша, проходя следом и доставая из кармана пачку жвачки. — Хуже. Киронк считает, что мы перегнули с саспенсом, — Ахиломин постучал набалдашником трости по полу. — Люди напуганы. Злость на Арстотцку — это хорошо, но паника внутри страны нам не нужна. Нам нужен позитивный якорь. Объединяющий проект. Абиджан перевел взгляд на Аврору. — Иннес. Через месяц «АНДР 24» празднует свой юбилей. Тридцать пять лет государственному вещанию. Киронк хочет запустить документальный цикл «Золотые голоса АНДР». История нашего телевидения, лица эпохи, старые добрые времена, когда деревья были большими, а соседи — дружелюбными. Это поручают тебе. Аврора растерянно моргнула, вытирая слезы салфеткой. — Мне? Но Абиджан, я же ведущая новостей... Я никогда не работала с архивами. — Вот и начнешь, — отрезал режиссер. — Твое лицо идеально подходит для такой душевной подачи. Зритель тебе верит. Будешь копаться в Государственном архиве телерадиофонда. Отсмотришь старые пленки, найдешь интервью с ветеранами эфира, сделаешь красивую и очень патриотичную конфетку. Это приказ, Аврора. Завтра утром получаешь пропуск в спецхран. Пельмешкин пока потянет вечерние блоки один или с дублером. Игорь посмотрел на напарницу. Он видел, как она напугана сегодняшним днем. Ей действительно нужно было спрятаться от этой кровавой повестки туда, где всё понятно и безопасно. В прошлое. — Соглашайся, — тихо сказал Игорь, глядя ей в глаза. — Это отличный проект. Отвлечешься от... всего этого. Аврора глубоко вздохнула, расправляя плечи. Профессиональная привычка подчиняться системе взяла верх. — Хорошо. Я сделаю это, Абиджан. Завтра же поеду в архив. Она встала из-за стола, одернула жакет и направилась к выходу из студии, даже не подозревая, что этот спасительный архив хранит в себе правду куда более страшную, чем любой сегодняшний теракт. Правду о том, как именно "золотые голоса страны" замолкали навсегда.

II

Утро в квартире Авроры Иннес началось не с резкого звона будильника, а со слепящего, чистого света. Она жила в одной из тех элитных высоток Арианска, куда простым смертным вход был заказан. Но её дом совершенно не походил на мрачные, забитые дубовой мебелью квартиры старой партийной номенклатуры. Пространство её огромной студии плавно перетекало из одной зоны в другую, практически не встречая на своем пути глухих стен или темных углов. Дизайнеры называли этот стиль сложным словом «контемпорари», но для Авроры всё было гораздо проще. Это был манифест света и воздуха. Идеально белые стены, теплое натуральное дерево на полу, стекло и панорамные окна во всю стену, стирающие границу между уютом и просыпающимся городом. Здесь ничто не давило на плечи, ничто не скрывало теней. Всё было кристально ясно и прозрачно — как и её собственная картина мира. Аврора стояла у окна в легком шелковом халате, глядя на проспект. Вчерашние слезы высохли, уступив место светлой, вдохновенной решимости. Со стороны кухонной зоны потянуло плотным, теплым ароматом свежесваренного кофе и выпечки. — Доброе утро, госпожа Аврора. Ваш завтрак, — раздался глубокий, певучий голос. В гостиную неслышно вошла Жулдыбак. Темнокожая уроженка далекой Бирании работала у нее горничной уже не первый год. В свои сорок лет Жулдыбак была женщиной крупной, приятной полноты, которая делала её похожей на какое-то древнее, уютное божество домашнего очага. В её мягких чертах лица и больших карих глазах светилась та искренняя, природная доброта, которую невозможно было подделать. Жулдыбак аккуратно поставила поднос на стеклянный столик, поправила белоснежный фартук и тепло улыбнулась. Государственная пропаганда требовала ненавидеть биранцев, называя их варварами и террористами. Но Аврора искренне верила, что зло исходит только от их жестокого правительства, а простые люди, такие как Жулдыбак, — это просто несчастные души, нашедшие спасение в великой и щедрой АНДР. — Спасибо, Жулдыбак. Ты чудо, — Аврора мягко улыбнулась ей в ответ, принимая чашку. Сделав глоток, девушка снова повернулась к панораме столицы. В голове уже выстраивался план предстоящей работы. В сентябре их родной канал «АНДР 24» будет отмечать грандиозный юбилей — тридцать пять лет. Он появился на свет сразу же после Великой Сентябрьской революции 1975 года, став голосом новой эпохи, рупором, который вел нацию сквозь тяжелые времена становления. Игорь был прав. Хватит крови и некрологов. Программа «Золотые голоса АНДР» должна стать настоящим лучом света. Она найдет те самые первые пленки, покажет лица тех дикторов, которые первыми произнесли в эфире словосочетание «Арианская Народная Демократическая Республика». Спустя час, безупречно одетая в строгий, но элегантный песочный плащ, Аврора спустилась на подземный паркинг. Личный водитель, приставленный к ней телеканалом, предупредительно распахнул дверцу черного служебного седана. — В Главный государственный телерадиофонд, пожалуйста, — ровным, звонким голосом произнесла она, устраиваясь на прохладном кожаном сиденье. Машина плавно выехала на залитые солнцем улицы. Аврора откинулась на спинку, предвкушая погружение в великую историю своей страны. Она ехала туда с легким, открытым сердцем, абсолютно не подозревая, что среди километров пыльной магнитной пленки и сотен секретных папок её уже ждет дело, на котором выведено до боли знакомое имя. Имя её матери. Черный служебный седан плавно скользил по широким, умытым утренними поливалками проспектам Арианска. Аврора смотрела в тонированное стекло, чувствуя, как постепенно уходит вчерашняя дрожь. Город за окном дышал спокойствием и монументальной уверенностью. В отличие от Ицхак-Сити с его рвущимися в небо стеклянными бизнес-центрами и суетой корпораций, Арианск был истинным сердцем страны — тяжеловесным, гранитным, нерушимым. Здесь фасады министерств украшали массивные колонны, а на широких площадях возвышались бронзовые монументы. Этот город не суетился, он писал историю. И сейчас Аврора чувствовала себя крошечной, но бесконечно важной шестеренкой в этом великом механизме. Она вспоминала вчерашнее бледное, застывшее лицо Игоря в студии. Он казался таким раздавленным новостью об убийстве губернатора... Игорь был прав: им обоим, да и всей стране, сейчас как никогда нужен был этот спасительный свет из прошлого. Проект «Золотые голоса АНДР» станет её личным вкладом в то, чтобы люди перестали бояться. Машина мягко затормозила у колоссального серого здания, занимавшего почти целый квартал. Главный государственный телерадиофонд. Его фасад, лишенный окон на первых двух этажах, напоминал неприступную крепость, возведенную для защиты самого ценного, что было у государства — его памяти. Водитель предупредительно распахнул дверцу. Аврора вышла на улицу, зябко поежившись. Даже в этот теплый, залитый солнцем день от массивных гранитных стен веяло замогильным холодом. Внутри здание подавляло еще больше. Вестибюль, облицованный темным мрамором, встретил её звенящей, почти храмовой тишиной. Воздух здесь был другим — сухим, прохладным и насквозь пропитанным запахом старой бумаги, сургуча и тем специфическим, чуть кисловатым озоновым душком, который исходит от километров магнитной пленки. Дежурный офицер в стеклянной будке проходной долго и внимательно изучал её красную карточку спецдопуска. Подпись самого Лира Киронка — начальника идеологического отдела — заставила его спину рефлекторно выпрямиться. Офицер молча козырнул, нажал кнопку под столом, и тяжелый металлический турникет с тихим щелчком разблокировался. По ту сторону её уже ждал человек. Это был заведующий спецхраном, Виталий Гор — сухой, сгорбленный старичок в затертом сером пиджаке и нарукавниках. Он казался живым реликтом, молью, которая десятилетиями питалась пылью государственных протоколов и срослась с этими стенами намертво. — Товарищ Иннес, — прошелестел Гор, почтительно, но без заискивания склонив голову. В его выцветших, бесцветных глазах плескалась профессиональная настороженность. — Для нас большая честь. Чем архив может послужить Вам? — Доброе утро, — Аврора ответила своей фирменной, теплой улыбкой, от которой обычно таяли суровые чиновники, но на Гора она, казалось, не произвела никакого впечатления. — Мне нужны материалы за осень семьдесят пятого года. С самого сентября. Первые эфиры, списки дикторского состава, рабочие записи из студий. Всё, что касается зарождения нашего канала после Революции. Лицо старого архивариуса дрогнуло. Одна из его кустистых седых бровей на секунду поползла вверх. Семьдесят пятый год был сложной, переломной и очень кровавой эпохой. Копаться в этих пластах без прямого приказа сверху никто не осмеливался, потому что история тех дней переписывалась уже несколько раз. — Семьдесят пятый... — медленно повторил Гор, словно пробуя цифры на вкус. — Фундамент нашей государственности. Понимаю. Прошу за мной. Он развернулся и пошаркал по коридору, прихрамывая на правую ногу. Аврора пошла следом, стараясь, чтобы стук её каблуков не слишком громко нарушал эту священную тишину. Они спустились на лифте на два этажа под землю и оказались в настоящем лабиринте. Бесконечные ряды металлических стеллажей уходили во мрак, освещаемые лишь холодным, мертвенным светом люминесцентных ламп, которые с тихим треском загорались над головой по мере их продвижения. На полках лежали тысячи, десятки тысяч серых картонных коробок, металлических банок с кинопленкой и пухлых папок с выцветшими ярлыками. Здесь были заперты голоса политиков, репортажи с великих строек, парады и съезды — гигантское, тщательно забальзамированное тело эпохи. Гор привел её вглубь сектора «В», где пахло сыростью чуть сильнее. Он толкнул обитую дерматином дверь с табличкой «Смотровой зал №4». Это была небольшая, глухая комнатка без окон. Большую часть пространства занимал массивный дубовый стол, на котором покоился старый, но идеально смазанный аппарат для просмотра кинопленок и прослушивания бобин — тяжелая махина из хромированного металла и линз. Рядом стояла лампа с зеленым стеклянным абажуром, а в углу ютился жесткий деревянный стул. — Располагайтесь. — проскрипел архивариус, отступая к двери. — Я распоряжусь, чтобы вам принесли общую картотеку за сентябрь-декабрь семьдесят пятого и первые ящики с рабочими материалами Шестой студии. Вам понадобится помощь с заправкой пленки в аппарат? — Нет, спасибо, я умею, — ответила Аврора, снимая свой плащ и вешая его на спинку стула. В университете их учили обращаться со старой техникой. — Как вам будет угодно. Если что-то понадобится — телефон на стене, добавочный ноль-три. Обед в архиве не предусмотрен, курить в помещениях строжайше запрещено. Дверь за стариком тихо закрылась, отрезая Аврору от внешнего мира. Она осталась одна в звенящей тишине подземного склепа. Щелкнув тугим карболитовым выключателем, девушка зажгла лампу. Желтый, теплый круг света выхватил из полумрака пустую, испещренную глубокими царапинами поверхность стола. Аврора сложила руки перед собой и глубоко, полной грудью вдохнула запах старой целлюлозы. Она была абсолютно готова прикоснуться к великому прошлому. Её сердце билось ровно и радостно. В её идеальной, выстроенной государством картине мира в этих коробках хранились только подвиги, звонкие голоса героев и безупречная преданность новой Родине. Она и представить не могла, что система архивации в АНДР была настолько же безжалостна, насколько и педантична. Она не знала, что Гор, получивший приказ выдать материалы «Шестой студии за 1975 год», принесет ей не только парадные, отретушированные хроники, но и всё, что было физически привязано к этому инвентарному номеру. Включая то, что никогда не должно было попасться ей на глаза.

III

Тяжелая дверь архива глухо скрипнула, впуская старого архивариуса. Он вкатил в смотровую небольшую металлическую тележку, на которой громоздились серые картонные коробки и несколько круглых жестяных банок с пленками. — Материалы Шестой студии за осень и зиму семьдесят пятого, госпожа Иннес, — сухим, скрипучим голосом отчитался архивариус. — Я оставлю вас. Если потребуется следующая партия, просто позвоните. Аврора кивнула, не отрывая взгляда от коробок. Как только дверь за ним закрылась, она придвинула к себе первую картонную папку. Работа началась. Первые два часа пролетели незаметно. Под мерный, успокаивающий стрекот проектора Аврора вглядывалась в черно-белые и выцветшие цветные кадры. Она видела то, что ожидала увидеть: суровые, но вдохновенные лица первых дикторов, парады на центральных площадях Арианска, восторженные репортажи с восстанавливаемых заводов. Это была та самая безупречная история великого государства, в которую она свято верила. Она делала пометки в блокноте, выписывая таймкоды самых удачных, на её взгляд, моментов для будущего юбилейного фильма. Но когда она потянулась на дно третьей коробки, её пальцы наткнулись на нечто холодное. Это была плоская металлическая бобина, явно отличавшаяся от остальных. На ней не было стандартного печатного ярлыка телерадиофонда. Вместо него к холодному металлу был намертво приклеен кусок желтоватого пластыря, на котором красными, выцветшими от времени чернилами было размашисто написано: «Эфир 14.12.1975. БРАК. НЕ ДЛЯ ЭФИРА. СЕКРЕТНО». А чуть ниже, в скобках, стояла короткая приписка: «Ведущая: Иннес И.» Аврора замерла. Сердце вдруг сделало тяжелый, болезненный удар о ребра и сорвалось в бешеный ритм. Иннес. Её фамилия. Всю свою жизнь, с самого раннего детства в государственном интернате, она знала лишь то, что её мать была ведущей, трагически погибшая на заре становления АНДР. Государство заменило ей семью, дало блестящее образование, элитную квартиру и статус лица главного телеканала. Пальцы Авроры задрожали. Правила спецхрана строго запрещали просматривать материалы с грифом «Секретно» без особого разрешения службы безопасности. Но эта пленка... она смотрела прямо на неё. Сглотнув вставший в горле ком, Аврора дрожащими руками достала тяжелую бобину. Щелкнули фиксаторы монтажного стола. Она заправила скользящую ленту в систему роликов, зацепила за принимающую катушку и с силой нажала тугую клавишу «Пуск». Проектор утробно зажужжал. Экран вспыхнул белым, по нему пробежали серые царапины и цифры обратного отсчета. А затем появилась картинка. Аврора судорожно втянула воздух и прижала ладонь ко рту, чтобы не вскрикнуть. С экрана на неё смотрела... она сама. Точнее, женщина, невероятно на неё похожая. Тот же овал лица, тот же разрез глаз, та же гордая посадка головы. Но глаза этой женщины были другими — в них не было наивного, светлого восторга Авроры. В них плескалась смертельная, ледяная усталость и затаенный ужас. Это была Ирина Иннес. Её мать. Аврора видела её впервые в жизни. Женщина на экране сидела за грубым, наспех сколоченным столом, который заменял дикторскую стойку в те суровые дни. За её спиной висел наспех натянутый кумачовый баннер с эмблемой Сентябрьской революции. Раздался щелчок, и из динамика полился голос — глубокий, немного сдавленный: — ...экстренный выпуск новостей. Вчера вечером революционный трибунал Арианской Народной Демократической Республики вынес свой вердикт. Ирина на экране опустила взгляд на дрожащий в её руках лист бумаги. — За преступления против народа, шпионаж и измену... к высшей мере наказания, смертной казни через расстрел, приговорены... Она начала зачитывать список. Это были имена генералов старой Королевской гвардии. Знакомые Авроре из учебников истории «предатели и враги». Но мать читала их так, словно каждое имя физически причиняло ей боль. На десятой фамилии голос Ирины сорвался. Она замолчала. В студии повисла мертвая тишина, прерываемая лишь гулом старого оборудования. На экране было видно, как кто-то за кадром отчаянно машет руками, приказывая ей продолжать. Но Ирина Иннес медленно подняла голову и посмотрела прямо в объектив камеры. Прямо в глаза Авроре. — Нет, — её голос вдруг зазвучал твердо и пугающе звонко. Она скомкала расстрельный список и швырнула его на стол. — Я не буду этого читать. Это не правосудие. Это бойня. Вы заливаете страну кровью, прикрываясь свободой! Из динамиков донесся крик режиссера: «Вырубайте сигнал! Гаси камеру!». — Я отказываюсь подчиняться этой власти! — кричала Ирина, вскочив с места. В её глазах горело отчаяние загнанного зверя. — Я ухожу! Вы не заставите меня быть рупором для убийц! Люди, опомнитесь, они же... В кадр ворвались двое мужчин в красно-жёлтой форме милиции. Один из них с размаху ударил Ирину по лицу, отшвыривая её от стола. Камера дернулась, завалилась набок, показывая кусок грязного пола и чьи-то сапоги. Раздался глухой удар, женский крик, а затем пленка оборвалась. Экран снова вспыхнул слепящим белым светом. В глухой комнате спецхрана повисла тишина, нарушаемая лишь мерным, безжалостным стуком крутящейся вхолостую катушки: шлеп... шлеп... шлеп... Аврора сидела неподвижно, вцепившись побелевшими пальцами в края деревянного стола. Ей казалось, что из комнаты выкачали весь кислород. Идеальный, кристально чистый мир, который выстраивала для неё Партия, только что с оглушительным треском рухнул ей на голову, разлетевшись на тысячи кровавых осколков. Холостой стук катушки — шлеп, шлеп, шлеп — казалось, отмерял секунды её новой, необратимо изменившейся жизни. Аврора медленно, словно во сне, потянулась к тумблеру и выключила проектор. Экран погас. В комнате снова воцарился полумрак, разбавляемый лишь зеленым светом настольной лампы. Девушка сидела неподвижно, глядя в пустоту. Вся её жизнь, её гордость за родителей-героев, её искренняя вера в каждое произнесенное в эфире слово — всё это оказалось грандиозной, чудовищной декорацией. Её мать не погибла героически за АНДР. Её мать расстреляли те самые люди, на которых сейчас работала Аврора. Расстреляли за то, что Ирина Иннес отказалась лгать. Аврора же делала это каждый вечер. Профессиональная привычка, вбитая годами интерната и телевизионной муштры, заставила её подняться. Руки действовали механически. Она перемотала секретную пленку обратно, убрала бобину в коробку, задвинула её на самое дно и завалила сверху парадными хрониками. Затем открыла свой блокнот и деревянными пальцами выписала еще несколько таймкодов из первых двух ящиков. Работа должна быть выполнена. Никто не должен заподозрить, что идеальный фасад дал трещину. Когда она сдала материалы Гору и вышла из здания Главного государственного телерадиофонда, Арианск показался ей чужим. Солнце всё так же заливало широкие проспекты, гранитные фасады министерств всё так же давили своим величием, но теперь Аврора видела за ними нерушимую, глухую стену тюрьмы. Бронзовые статуи героев на площадях больше не вдохновляли — они казались ей безмолвными надзирателями. Она села на заднее сиденье служебного седана. — Домой, — глухо бросила она. Водитель бросил на неё обеспокоенный взгляд через зеркало заднего вида, но промолчал. Спустя полчаса Аврора вошла в свою элитную квартиру. Ещё утром эта квартира в стиле контемпорари казалась ей манифестом чистоты и света. Сейчас эта безупречная белизна стен душила её, напоминая стерильность больничной палаты или... камеры смертников. Она не стала снимать плащ. Просто прошла в гостиную и рухнула на белый кожаный диван. В углу огромной комнаты негромко работал плоский телевизор — он всегда был включен на «АНДР 24», это было негласным правилом для всех сотрудников канала. На экране шли вечерние новости. Камера взяла крупный план. За знакомым столом-полумесяцем сидел Игорь Пельмешкин. Идеально скроенный костюм, безупречная укладка, холодный, пронзительный взгляд. Его фирменный баритон заполнял гостиную: — ...в связи со вчерашним инцидентом и циничным убийством губернатора, правительство АНДР принимает жесткие, но необходимые меры. Наш ответ на террор будет бескомпромиссным. С сегодняшнего дня Министерство иностранных дел официально заявляет о полном разрыве дипломатических связей с Арстотцкой. Посольство в Арианске и консульства в крупных городах АНДР враждебного государства будут закрыты в течение двадцати четырех часов... Аврора смотрела на лицо своего напарника. Ещё вчера она плакала рядом с ним, искренне проклиная арстотцкских наемников. А сегодня она слышала в его ровном голосе лишь металл бездушной государственной машины. Той самой машины, которая сломала жизнь её матери. Машины, которая сейчас, в прямом эфире, конструировала новую ненависть для миллионов людей. И Игорь был её голосом. — ...мы не позволим иностранным агентам расшатывать фундамент нашего общества, — чеканил Пельмешкин с экрана, слегка подавшись вперед, гипнотизируя зрителя. Когнитивный диссонанс в голове Авроры достиг критической точки. Ложь. Бесконечная, тотальная ложь, льющаяся с экрана прямо в её чистую, белую квартиру. Она задохнулась от внезапно накатившей ярости. Взгляд метнулся по столику и упал на тяжелую хрустальную вазу — подарок руководства канала на её прошлый день рождения. Аврора схватила вазу обеими руками, с трудом подняла её и с диким, нечеловеческим криком швырнула прямо в экран телевизора. Раздался оглушительный треск. Тяжелый хрусталь пробил матрицу, разлетевшись на десятки сверкающих осколков вместе с кусками черного пластика. Лицо Игоря Пельмешкина исказилось, экран вспыхнул коротким снопом искр, жалобно пискнул и погас навсегда, оставив после себя лишь уродливую паутину трещин. Тишина, рухнувшая на гостиную, оказалась страшнее любых слов. Аврора медленно осела на пол, прямо на осколки. Её плечи затряслись. Сначала это был тихий скулеж, который стремительно перерос в отчаянные, захлебывающиеся рыдания. Она плакала по матери, которую никогда не знала, по себе, превращенной в красивую куклу для чтения суфлера, по всей этой обманутой стране. Из кухни послышался грохот падающей посуды и быстрые, тяжелые шаги. — Госпожа! Госпожа Аврора, что стряслось?! — в гостиную влетела испуганная Жулдыбак. Она увидела разбитый телевизор, усыпанный стеклом пол и свою хозяйку, скорчившуюся на ковре в дорогом плаще. Государственная пропаганда называла народ Жулдыбак варварами, террористами и угрозой национальной безопасности. Лир Киронк призывал с экранов стирать их города в пыль. Но горничная из Бирании не раздумывала ни секунды. Она бросилась на пол, не обращая внимания на впивающиеся в колени осколки, и сгребла Аврору в охапку. Её большие, сильные руки крепко прижали к себе хрупкую, содрогающуюся от слез девушку. — Тише, моя хорошая, тише, девочка моя, — бормотала Жулдыбак своим глубоким, певучим голосом, раскачиваясь из стороны в сторону и гладя Аврору по волосам, словно маленького, перепуганного ребенка. — Я здесь. Я с тобой. Поплачь, выпусти эту боль... Лицо главной телевизионной патриотки АНДР уткнулось в белоснежный фартук «врага нации». И в этот момент, среди осколков разбитой пропаганды, Аврора Иннес впервые за всю свою жизнь почувствовала себя по-настоящему живой.