Эфир строгого режима

I

Конец августа выдался в Арианске душным и грозовым, но настоящая буря разразилась не на улице, а в главном ньюсруме «АНДР 24». Игорь вошел в редакцию и сразу понял: случилось что-то экстраординарное. Обычно размеренный, деловой гул сменился напряженным, почти истеричным гудением. Журналисты толпились у центрального плазменного экрана, на который был выведен перехваченный сигнал с телеканала Арстотцки. В центре толпы возвышался Станко Скуфич. Оператор нервно теребил воротник своей цветастой рубашки, глядя на экран так, словно оттуда на него целились из гранатомета. Марфуша стояла рядом, скрестив руки на груди, и даже забыла надуть очередной пузырь из жвачки. — Что стряслось? — Игорь протиснулся к коллегам. — Моя родина только что совершила коллективное самоубийство в прямом эфире, — мрачно прогудел Станко, не отрывая взгляда от монитора. — Точнее, эта дура Устина Дуршлаг. Игорь посмотрел на экран. Там, в студии арстотцкского телевидения, сидела их главная политическая обозревательница — дама с агрессивным макияжем и холодным взглядом. Звук был выведен на колонки ньюсрума. «...И пока цивилизованный мир движется вперед, АНДР продолжает цепляться за свои ржавые имперские амбиции, — вещала Устина с экрана. — Триан Тутиков — это не политик. Это выживший из ума пережиток прошлого, маразматичный дед, который держит в заложниках не только собственный народ, но и весь регион, угрожая стабильности Джингии...» В ньюсруме повисла мертвая тишина. Прямое оскорбление главы государства. Назвать Тутикова в эфире «маразматичным дедом» — это был даже не дипломатический скандал. Это был casus belli, повод для войны. — Ну всё, — выдохнул кто-то из редакторов. — Сейчас МИД взорвется. — МИД уже взорвался, — раздался от дверей властный, ровный голос Абиджана Ахиломина. Главный режиссер прошел сквозь расступившуюся толпу, опираясь на свою трость. Лицо его было серым, как гранит, но глаза горели холодным профессиональным азартом. — Слушать всем. Через сорок минут у нас экстренный выпуск. Мы разворачиваем эфирную сетку. Абиджан ударил тростью в пол, привлекая внимание. — Иннес уже в гримерной, плачет от праведного гнева. Пельмешкин, марш к суфлерам, текст тебе допишут прямо по ходу. Марфа! — Да, шеф? — Лукьянова мгновенно подобралась. — Берешь Скуфича и две ПТС-машины. Летите к посольству Арстотцки на проспекте Дружбы Континентов. Отдел контроля уже организовал там «стихийный» митинг возмущенных граждан. Кадры нужны сочные: оскорбленные лица, порванные флаги Арстотцки, требования закрыть границу. — А если митинг недостаточно... стихийный? — деловито уточнила Марфуша. — Значит, сделай так, чтобы в объективе он выглядел как народный бунт! — рявкнул Абиджан. — И Скуфич! Станко вздрогнул всем своим грузным телом. — Да, товарищ главный режиссер? — Спрячь свой акцент и паспорт куда подальше на сегодня. Если толпа поймет, что ты из Арстотцки, они тебе твою камеру на голову наденут во имя патриотизма. По машинам! Редакция брызнула в разные стороны. Заработали принтеры, закричали ассистенты. Игорь направился к студии, чувствуя, как адреналин разгоняет кровь. Система работала безупречно: оскорбление еще не успело остыть в эфире, а «возмущенный народ» уже был расставлен по местам, готовый выдать нужную эмоцию под прицелом телекамер. Ему предстояло стать дирижером этого гнева. Он не знал, что этот скандал — лишь ширма, за которой прямо сейчас, в сотне километров от Арианска, раскручивается куда более страшная и кровавая история, управлять которой будет его собственный отец.

II

Толстые ковровые дорожки Дома Советов поглощали любые звуки, кроме тяжелого биения собственного сердца. Дмитрий Славомирович Ментовский, Глава Управления по делам территорий, шел по длинному коридору четвертого этажа так быстро, как только позволяли приличия. В свои сорок три года Ментовский выглядел на все пятьдесят. У него были глубокие залысины, потухший взгляд хронического трудоголика и безупречный, но уже немного лоснящийся на локтях серый костюм. Он не был выходцем из номенклатурных элит. Он был пахарем. Человеком, который знал наизусть дефицит бюджета каждого сельсовета от островов Сантилониса до биранского приграничья. Высшие чины регулярно срывали на нем голос, грозили увольнениями и тюрьмой, но все прекрасно понимали: если убрать Ментовского, сложный региональный механизм страны рухнет через неделю. В правой руке он сжимал красную папку с грифом «Экстренно». В папке лежали три листа убористого текста, которые прямо сейчас грозили перевернуть всю внутреннюю политику АНДР. Дмитрий Славомирович остановился перед массивными дубовыми дверями приемной. Он сделал глубокий вдох, поправил галстук и провел мысленную артикуляционную гимнастику. Это был его личный повод для гордости: в отличие от молодых клерков, которые начинали заикаться и бледнеть от ужаса, Ментовский умел произносить полное имя Премьер-министра на одном дыхании, ни разу не споткнувшись. Он толкнул дверь, кивнул бледному секретарю и решительно шагнул в кабинет. Кабинет главы правительства пах хорошим табаком и дорогой кожей. За широким Т-образным столом сидел Хаким Алинов. Тот самый сухой, волевой человек с цепким взглядом, который управлял экономикой страны железной рукой. Сейчас он просматривал утренние сводки, не снимая очков в тонкой золотой оправе. — Хаким Кирониджангировинкаенориваночихаргович, — безупречно отчеканил Ментовский, остановившись у края стола. — У нас чрезвычайная ситуация в Арианской области. Премьер-министр медленно поднял взгляд. Его лицо оставалось маской холодного спокойствия, но Ментовский, знавший шефа не первый год, уловил, как едва заметно напряглись желваки на его скулах. — Насколько чрезвычайная, Дмитрий Славомирович? — сухо спросил Алинов. — У нас сейчас вся страна — одна сплошная чрезвычайная ситуация. Половина МИДа бегает по потолку из-за того, что арстотцкская журналистка назвала Президента дедом в прямом эфире. У меня под окнами посольства толпы жгут флаги. Что может быть хуже? — Хуже то, Хаким Кирониджангировинкаенориваночихаргович, что час назад на выезде из своей резиденции был подорван бронированный автомобиль губернатора Арианской области, — Ментовский положил красную папку на полированное дерево стола. — Губернатор и его водитель погибли на месте. В кабинете повисла звенящая тишина. Алинов снял очки и положил их поверх бумаг. — Биранцы? — голос Премьер-министра стал тихим, почти шипящим. — Или Арстотцка решила подкрепить свои телевизионные оскорбления делом? — Ни те, ни другие. Ментовский сглотнул, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок. Внешний враг — это всегда было просто и понятно. Внешний враг сплачивал нацию. Но то, что лежало в красной папке, разрушало эту стройную конструкцию. — Мы взяли исполнителя по горячим следам. Он даже не пытался скрыться, сидел на обочине и ждал милицию. Это Матеуш Новак, гражданин Соломского царства... но он давно живет здесь. И он состоит в «Партии возрождения АНДР». Алинов резко подался вперед, сжав пальцы так, что побелели костяшки. — Неотрианцы, — выплюнул он это слово как ругательство. Радикальные патриоты. Фасадная власть их терпела, но в кулуарах Дома Советов их боялись больше, чем любых либеральных диссидентов. Это были фанатики, считавшие, что правительство стало слишком мягким, слишком коммерческим. Они требовали расстрелов, тотальной цензуры и немедленной войны со всеми соседями. И теперь эти «патриоты» перешли от слов к террору. — Они оставили манифест, — Ментовский осторожно придвинул папку ближе к шефу. — Пишут, что губернатор был «слишком терпим к иностранному капиталу». Требуют от Триана Триановича проявить «железную волю» и начать чистки в аппарате. Иначе они продолжат. Алинов откинулся в кресле. Его лицо на мгновение исказила гримаса нескрываемой ярости. Система, которую он так долго выстраивал, получила удар под дых от тех, кто считал себя её главными защитниками. — Фанатичные, неуправляемые идиоты! — прохрипел он, доставая из верхнего ящика серебряный портсигар. Он щелкнул замком с такой силой, что звук показался выстрелом. — Они не понимают, что ломают нам весь баланс! Мы не можем показать народу, что внутри страны есть радикалы, взрывающие губернаторов! Премьер-министр прикурил, выпустив в потолок густое облако дыма. Его пальцы, державшие сигарету, чуть заметно дрожали. Впервые за долгое время Ментовский увидел, как железный Хаким Алинов растерялся. Премьер просчитывал варианты. Доложить Триану Триановичу, что его собственная пропаганда породила монстров, которые теперь убивают чиновников средь бела дня? Вождь не терпел внутренних слабостей. Тутиков мог решить, что Алинов потерял хватку, раз не уследил за радикалами у себя под носом. А гнев президента — это не выговор. Это конец всего. Алинов медленно перевел тяжелый, немигающий взгляд на Главу Управления по делам территорий. — Дмитрий Славомирович, — голос Премьера стал пугающе мягким. — Губернаторы — это ведь ваша епархия, не так ли? Управление территориями. Ментовский почувствовал, как желудок проваливается куда-то в район ботинок. — Моя, Хаким Кирониджангировинкаенориваночихаргович. Но безопасность... — Безопасность разберется с исполнителем, — перебил Алинов, стряхивая пепел. — А вот доложить Президенту о том, что в вверенном вам регионе потерян контроль над политической ситуацией, должны вы. Лично. Прямо сейчас. — Я?! — Ментовский побледнел так стремительно, что его лицо слилось по цвету с воротником белой рубашки. — Но Хаким... — Это приказ, Ментовский! — рявкнул Премьер-министр, хлопнув ладонью по столу. — Берите свою красную папку, идите на шестой этаж и доложите Триану Триановичу о ситуации! И молитесь, чтобы он был в хорошем настроении. Свободны! Ментовский на негнущихся ногах вышел из кабинета. В ушах шумело. Идти к Тутикову с такими новостями — всё равно что добровольно шагнуть в клетку с голодным тигром, привязав к шее кусок свежего мяса. Дорога на шестой этаж заняла вечность. Лифт казался тесным гробом. Приемная Президента встретила его гробовой тишиной. Личный секретарь Тутикова, сухой старик с глазами василиска, молча кивнул на массивные двустворчатые двери. Дмитрий Славомирович толкнул тяжелую створку и переступил порог святая святых АНДР. Кабинет был огромным, залитым светом из панорамных окон. Триан Трианович Тутиков сидел за своим рабочим столом. На нем был простой серый кардиган, очки сдвинуты на кончик носа. Президент АНДР, чьего имени боялись в соседних государствах, был абсолютно, пугающе спокоен. Он даже не поднял головы на вошедшего, методично вырезая маленькими ножницами какую-то статью из утреннего выпуска "Арианского вестника". Слышался только сухой хруст бумаги. Ментовский замер метрах в пяти от стола. Прошла минута. Тутиков продолжал вырезать. — Триан Трианович... — робко начал Ментовский, чувствуя, как потеют ладони. Никакой реакции. Только мерный хруст ножниц. Ментовский прочистил горло. — Господин Президент. Разрешите доложить... Экстренная ситуация по линии территорий... Тутиков отложил ножницы. Аккуратно положил вырезанный прямоугольник газеты в специальную папку. Медленно снял очки. И только потом поднял на чиновника тяжелый, как свинцовая плита, взгляд. — Ты кто такой, чтобы врываться сюда и жужжать над ухом, пока я работаю? — голос Вождя был тихим, почти старчески сиплым, но от него вибрировал воздух. — М-ментовский, Триан Трианович. Глава Управления по делам территорий... Меня прислал Хаким... то есть, Премьер-министр. У нас ЧП. Убит губернатор Арианской области. Тутиков несколько секунд смотрел на него, словно пытался вспомнить, существует ли вообще такой человек в его государстве. А затем взорвался. Это не был крик истерика. Это был рев проснувшегося вулкана. — Убит?! В моей собственной области?! В двадцати километрах от Дома Советов?! — Тутиков ударил кулаком по столу так, что подпрыгнул тяжелый чернильный прибор. — Вы там в своем правительстве совсем зажрались на импортных харчах?! — Вы зачем мне нужны, если у вас губернаторов взрывают, как хлопушки на праздник?! — голос Тутикова, еще секунду назад казавшийся старческим, теперь заполнял собой весь огромный кабинет, вибрируя в оконных стеклах. — Кто?! — «Партия возрождения АНДР», — выпалил Ментовский, вжимая голову в плечи. — Неотрианцы, Триан Трианович. Радикалы. Исполнитель задержан. Лицо Тутикова пошло красными пятнами. Он тяжело оперся обеими руками о полированную столешницу, нависая над бумагами. — Радикалы... Вскормили ублюдков на свою голову, — прошипел Президент, тяжело дыша. — Они думают, что я размяк? Арстотцка с экранов меня стариком называет, а эти щенки внутри страны взрывы устраивают?! Он выпрямился. От Вождя исходила первобытная, сокрушающая воля человека, который не собирался отдавать свою империю ни внешним врагам, ни внутренним фанатикам. — Слушай меня, канцелярская крыса! — рявкнул Тутиков. — Сейчас ты разворачиваешься, спускаешься вниз и едешь в главный офис «АНДР 24». Лично! Найдешь там Лира Киронка. Передашь ему всё, что лежит в твоей красной папке. Скажешь, что это мой прямой приказ: никакого внутреннего терроризма в эфире быть не должно! Киронк должен вывернуть всё так, чтобы этот взрыв стал частью нашего ответа Арстотцке и Бирании. Пусть лепит из этого соломского фанатика иностранного агента! Бегом! — Слушаюсь, Триан Трианович, — Ментовский попятился к дверям, чувствуя, как рубашка намертво прилипла к мокрой спине. Ему ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Спорить с Тутиковым в таком состоянии было равносильно прыжку под товарный поезд. Через десять минут Дмитрий Славомирович уже выходил из прохладного, мраморного вестибюля Дома Советов на залитое солнцем гранитное крыльцо. Внизу его ждала служебная машина — массивный, угловатый седан марки «БАЗ» глубокого красного цвета. На крыше тускло поблескивала синяя мигалка, дающая право беспрепятственного проезда по выделенным полосам. Личный водитель, молчаливый парень в строгом костюме, предупредительно распахнул заднюю дверцу. — В телецентр, — глухо бросил Ментовский, проваливаясь на мягкое кожаное сиденье. — Быстро, но без сирены. Не хочу привлекать внимание. Тяжелый «БАЗ» мягко тронулся с места, вливаясь в поток машин на широком проспекте. Дмитрий Славомирович прислонился лбом к прохладному тонированному стеклу и закрыл глаза, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Августовский день выдался просто потрясающим — пожалуй, лучшим за всё лето. Но для Ментовского он стремительно превращался в худший день в его карьере. За окном проносился великолепный, монументальный Арианск. Архитектура имперского размаха — высокие арки, лепнина со строгими геометрическими узорами, широкие гранитные набережные, вдоль которых неспешно катили свои воды темные реки. Столица дышала жизнью. Ментовский смотрел на тротуары, и контраст между тем, что происходило в закрытых кабинетах власти, и тем, как жила улица, казался ему почти сюрреалистичным. Западные и биранские пропагандисты любили рисовать АНДР как серый концлагерь, где люди ходят строем и боятся поднять глаза. Какая чушь. Мимо проплыл вестибюль станции метро, из тяжелых стеклянных дверей которого выплескивалась пестрая, шумная толпа. Люди смеялись, ели мороженое, болтали по мобильным телефонам. Девушки щеголяли в ярких летних платьях, купленных в торговых центрах. На углу, у летней веранды кафе, сидела стайка подростков-неформалов — у кого-то были выкрашены в кислотные цвета волосы, кто-то был увешан тяжелыми металлическими цепями поверх рваных джинсов. Милицейский патруль прошел мимо них, даже не повернув головы. Государство не лезло к гражданам на улицах, если те не лезли в политику. Арианцы зарабатывали деньги, влюблялись, сидели в барах и ездили на курорты. Они жили своей обычной, нормальной жизнью, искренне веря в ту стабильность, которую им каждый вечер продавали с экранов телевизоров. Никто из этих смеющихся, пьющих холодный лимонад людей даже не подозревал, что в двадцати километрах от них только что разорвало на куски губернатора. И что прямо сейчас грузный, потеющий чиновник в красном «БАЗе» везет в телецентр папку, которая заставит их сегодня вечером поверить в новую порцию тщательно отрежиссированной лжи. Машина свернула на набережную, и впереди показалась серая монолитная скала главного здания «АНДР 24». Ментовский тяжело вздохнул и крепче сжал в руках красную папку. Пришло время познакомиться с телевизионной кухней изнутри. Массивный красный «БАЗ» плавно затормозил у служебного входа главного телецентра. Ментовский пулей вылетел из прохладного салона, сжимая в потных руках проклятую красную папку. Охрана на проходной, завидев правительственные номера и перекошенное лицо чиновника, даже не стала спрашивать пропуск. Дмитрий Славомирович взлетел на третий этаж, пронесся по глушащим шаги ковровым дорожкам ньюсрума, распугивая ассистентов, и ворвался в крыло идеологического контроля. Здесь, в царстве Лира Киронка, всё также пахло мастикой и терпким табаком. Ментовский не стал стучать в дверь с золотой цифрой «1». Он просто навалился на нее плечом. Лир Киронк сидел за своим необъятным столом из красного дерева, утопая в клубах сизого дыма. На нем был его неизменный песочный костюм и темно-зеленый биранский галстук. Цензор с невероятной скоростью вычеркивал красным карандашом абзацы в свежих распечатках — телецентр стоял на ушах из-за скандала с Арстотцкой, и работы у идеологического отдела прибавилось втрое. Услышав грохот открывшейся двери, Киронк медленно поднял свое тяжелое, изрезанное морщинами лицо. — Вы дверью ошиблись, уважаемый, — прохрипел старик, не выпуская изо рта сигарету. — Буфет на втором этаже. — Я Ментовский. Глава Управления по делам территорий, — Дмитрий Славомирович тяжело дышал, словно пробежал марафон. — У меня экстренное поручение от Триана Триановича. Киронк прищурился. Имя Президента сработало, как стоп-кран. Старик отложил карандаш. — Слушаю. — Убит губернатор Арианской области. Машину подорвали час назад. Исполнитель — гражданин Соломского царства, но состоял в наших радикальных группировках. Президент приказал немедленно дать это в эфир, но... — Ментовский сглотнул, — но вывернуть так, чтобы это стало ответом Арстотцке и Бирании. Сделать из него иностранного наемника. Внутренний терроризм исключить. Киронк смотрел на него ровно три секунды. А затем лицо старого цензора побагровело так, что слилось по цвету с обивкой кресла. — Вы там в Доме Советов совсем умом тронулись?! — рявкнул Киронк, ударив пухлыми кулаками по столу. Пепельница подпрыгнула, рассыпав пепел на бумаги. — Позвонить нельзя было по спецсвязи?! Зачем ты сюда притащился пешком, курьер недоделанный?! Ментовский опешил. Он ожидал чего угодно, но не того, что на него снова будут орать. — Эфир через двадцать минут! — бушевал Киронк, брызгая слюной. — У меня сетка вещания расписана по секундам! Мы готовим ответ на оскорбление Президента! У меня все выездные журналисты сейчас торчат у посольства Арстотцки, снимают, как толпа рвет флаги! Куда я тебе это вставлю?! Кто мне будет монтировать репортаж о взорванной машине?! Кадров нет! Текста нет! — Я... я не знаю, — пробормотал Ментовский, чувствуя, как остатки его чиновничьей гордости рассыпаются в прах. Работа со СМИ была для него абсолютно инопланетной сферой. Он знал, как выбивать квоты на зерно, как снимать с должностей проворовавшихся мэров, но телевидение с его таймингами и суфлерами было для него темным лесом. — «Не знаю»! — передразнил его Киронк, тяжело поднимаясь из кресла. — Да я вас всех под трибунал пущу! Вы приносите мне сырой, как покойник, материал за двадцать минут до прямого включения и требуете магии! В этот момент внутри Дмитрия Славомировича что-то щелкнуло. Пружина, которую сегодня методично сжимали сначала Алинов, а затем и сам Тутиков, распрямилась с оглушительным треском. Он всю жизнь горбатился на эту страну. Он держал на своих плечах всё региональное управление. И он не собирался выслушивать истерики от какого-то телевизионного перебежчика. Синдром большого начальника, годами спавший под слоями бюрократической пыли, внезапно прорвался наружу. — А мне плевать, как вы это сделаете! — вдруг заорал Ментовский, с силой швырнув красную папку на полированный стол Киронка. Бумаги веером разлетелись по столешнице. Киронк от неожиданности поперхнулся дымом. — Это прямой приказ Президента! — Ментовский навис над столом, тыча пальцем в опешившего цензора. — Хоть на пальцах в эфире показывайте! Хоть сами в кадр садитесь в своем дурацком зеленом галстуке! Моя задача — передать директиву, ваша — исполнить! И если через двадцать минут вся страна не узнает о том, что Арстотцка наняла террориста, чтобы убить нашего губернатора — Триан Трианович лично спустит с вас шкуру! Он выпрямился, брезгливо одернул полы своего лоснящегося серого пиджака и развернулся к выходу. — Папку, — бросил он через плечо, уже взявшись за дверную ручку, — папку потом вернете в Управление территорий. Лично. В целости и сохранности. И чтобы ни один лист не помялся. Ментовский с силой захлопнул за собой тяжелую дверь, отрезая поток отборного биранского мата, который наконец-то изверг из себя пришедший в чувство Киронк. Дмитрий Славомирович быстро шел по коридору, стараясь не смотреть на шарахающихся от него телевизионщиков. Руки мелко дрожали от переизбытка адреналина. «В отпуск, — билась в голове единственная четкая мысль. — Срочно брать отпуск. Подальше от Арианска. На Мальку, на острова. Лежать на песке, пить коктейли и две недели не видеть ни одного чиновника и ни одного телевизора». С этой спасительной мыслью Глава Управления по делам территорий спустился к своему красному «БАЗу», оставив телецентр расхлебывать заваренную Домом Советов кашу.

III

Тяжелый синий фургон ПТС — передвижной телевизионной станции — с визгом тормозов припарковался у тротуара на проспекте Дружбы Континентов. Августовский зной тяжелым, влажным одеялом висел над улицей. Гроза всё никак не могла разразиться, отчего воздух казался липким и густым. Марфуша Лукьянова выпрыгнула из фургона первой. Она сдвинула на нос свои неизменные темные очки и критически оглядела диспозицию. Посольство Арстотцки представляло собой массивный, угрюмый особняк за высокой кованой оградой. Обычно здесь было тихо, но сегодня проспект гудел. Отдел идеологического контроля сработал с потрясающей, почти пугающей эффективностью: перед зданием уже переминалась с ноги на ногу толпа человек в триста. Правда, на «стихийный бунт оскорбленного народа» это пока походило мало. Люди — в основном студенты местного университета, согнанные прямо с лекций, и работники ближайших министерств в помятых рубашках — кучковались в тени каштанов, лениво обмахиваясь свернутыми в трубочку транспарантами. Несколько арианских милиционеров стояли в редком оцеплении, покуривая и травя анекдоты вместе с «протестующими». На асфальте аккуратной стопкой лежали заранее отпечатанные флаги Арстотцки, приготовленные к ритуальному сожжению. — Цирк с конями, — выплюнула жвачку Марфуша, уперев руки в бока. — Они выглядят так, будто в очереди за новым телефоном стоят, а не честь Вождя защищают. Станко! Из фургона, тяжело отдуваясь, вывалился оператор. Его малькийская рубашка окончательно прилипла к необъятному животу. Станко мрачно посмотрел на особняк посольства своей родной страны, над которым безвольно висел красно-черный арстотцкский флаг. — Начальница, имей совесть, — пробасил он, старательно приглушая свой характерный раскатистый акцент. — Я сейчас буду снимать, как эти клоуны жгут мой флаг. У меня сердце кровью обливается. — Твое сердце обливается пивом, Скуфич, — отрезала Марфуша. — А флаг они жгут не твой, а казенный, напечатанный сегодня утром в типографии на другом конце улицы. Так что спрячь свой патриотизм под свою рубашку и давай за работу. Включай камеру. Мне нужен огонь, мне нужна ярость! Она решительно зашагала к толпе. — Эй, товари… граждане возмущенные! — гаркнула Марфуша так, что студенты вздрогнули и перестали жевать пирожки. — А ну-ка, собрались! Выходим на солнце! Развернули транспаранты! Вы что на них облокотились, как на костыли?! Из толпы вынырнул лысоватый мужчина в строгом костюме — куратор от отдела контроля. — Девушка, мы ждем сигнала... — начал было он. — Сигнал — это я! — Марфуша ткнула пальцем с идеальным маникюром ему в грудь. — Эфир через пятнадцать минут. Если на картинке ваша толпа будет выглядеть как стадо сонных мух, Ахиломин с вас лично шкуру спустит! Дайте мегафон вон тому здоровому парню в кепке. Пусть орет про маразм и уважение! Куратор мгновенно побледнел и начал раздавать тычки студентам. Толпа нехотя потянулась из спасительной тени на раскаленный асфальт перед оградой посольства. Станко взвалил камеру на плечо. Глазок видоискателя стал для него спасительным щитом, за которым можно было спрятать лицо. — Мотор! — крикнула Марфуша. Как по волшебству, ленивая массовка начала преображаться. Парень в кепке, получив мегафон, вдруг побагровел и завопил дурным голосом: «Руки прочь от Триана Триановича!». Толпа, поймав объектив камеры, тут же подхватила, вскидывая кулаки. В воздухе замелькали транспаранты с наспех намалеванными лозунгами: «Арстотцка — гнойник Джингии!», «Устина Дуршлаг, закрой свой рот!». Станко брал крупные планы. Объектив бесстрастно фиксировал перекошенные от искусственной ярости лица. И тут к камере подскочила какая-то экзальтированная женщина бальзаковского возраста. — Вы снимаете?! Снимайте! — завопила она прямо в микрофон, брызгая слюной. — Пусть эти арстотцкские свиньи знают! Пусть их гнилая страна провалится сквозь землю! Они все там воры и вырожденцы! Женщина ткнула пальцем прямо в объектив, едва не попав Станко в глаз. Оператор замер. Палец оскорблявшей его родину женщины находился в пяти сантиметрах от его лица. Внутри Станко вскипела кровь. Он оторвал взгляд от видоискателя, набрал в грудь побольше воздуха, собираясь на чистейшем арстотцкском высказать этой даме всё, что он думает о ней и её предках до пятого колена... Станко набрал в грудь побольше раскаленного воздуха, готовый обрушить на экзальтированную даму весь свой богатый арстотцкский лексикон... И в этот самый момент надрывную какофонию толпы прорезал резкий, пронзительный рингтон мобильного телефона Марфуши. Она мгновенно среагировала: грубо, но профессионально отпихнула оператора локтем в сторону и рявкнула на кричащую женщину: — А ну, шаг назад, гражданочка! Вы мне весь фокус перекрыли своим патриотизмом! Камеру не заляпайте! Женщина послушно отшатнулась, а Марфуша, не глядя, выудила телефон из кармана куртки и прижала к уху. — Лукьянова на связи. Динамик телефона взорвался таким отборным матом, что Станко, стоявший в полуметре, невольно вздрогнул. На том конце провода Лир Киронк, доведенный до белого каления демаршем Ментовского и летящим в бездну таймингом эфира, срывал свой гнев на единственном доступном ему звене цепи. — Тихо-тихо, Лир, не брызгай слюной в трубку, замкнет же, — усмехнулась Марфуша, надув розовый пузырь и звонко лопнув его. — Что значит «бросайте этот цирк»? Мы тут флаг жжем, между прочим, за родину обижаемся... Убит? Кто убит? Она перестала жевать. Её взгляд поверх очков стал острым, как скальпель. — Губернатор Арианской области? Подорвали? — Марфуша быстро переварила информацию. — Поняла. Адрес давай. Да не ори ты, говорю! Сделаем мы тебе твоего иностранного террориста. Через двадцать минут картинка будет у тебя на сервере. Готовь суфлеры для ведущих. Она сбросила вызов и повернулась к Станко. — Скуфич, сворачиваемся! Хватай свою шарманку, у нас смена декораций. — А как же праведный гнев? — Станко кивнул на толпу, которая как раз начала радостно топтать подпаленный зелено-черный кусок ткани. — Гнев переносится на другой канал. Тут политическая повестка сменилась быстрее, чем я успела дожевать жвачку, — бросила Марфуша, направляясь к фургону. — Губернатора Арианской области подорвали на трассе. Едем снимать мясо. Тяжелый синий фургон ПТС с ревом сорвался с места, оставив позади потеющий у посольства «народ». Как только они выехали за пределы вылизанных столичных проспектов и пересекли границу Арианска и въехали в Арианскую область, ровный асфальт закончился. Фургон затрясло так, словно они ехали по стиральной доске. Колдобины и ямы заставляли подвеску жалобно скрипеть. — Матерь божья, — простонал Станко, вцепившись свободной рукой в поручень, чтобы не удариться головой о потолок фургона. — Этот ваш губернатор что, деньги на ремонт дорог проигрывал в казино Муарижа? Мой позвоночник сейчас осыплется в штаны! — Ну, теперь ему деньги точно не понадобятся, — философски заметила Марфуша, раскачиваясь в кресле в такт ухабам. — Слушай, а ведь выборы губернатора через месяц. Он же везде свои плакаты развесил... О, Станко, смотри! Тормози! Водитель ПТС ударил по тормозам. Машина замерла прямо перед огромным предвыборным билбордом, установленным на обочине этой искореженной дороги. С глянцевого плаката на них смотрел ныне покойный губернатор — холеный, румяный, с отеческой улыбкой заботливого хозяйственника. А внизу, под его портретом, крупным, жирным шрифтом красовался предвыборный слоган: «Новые магистрали Арианской области — гладкая дорога в рай! Голосуйте за стабильность!» В фургоне повисла секундная тишина, после чего Станко не выдержал и издал свой фирменный хрюкающий смешок, перешедший в раскатистый хохот. — Не могу... — оператор утирал выступившие слезы. — Ну, предвыборную программу мужик выполнил на все сто! Добрался до рая с ветерком! — Ага, — хмыкнула Марфуша, покачав головой. — Прямо на фугасе и долетел. Только асфальт забыл с собой прихватить. Ладно, погнали дальше, нам еще его гладкий путь снимать. Через пять минут фургон уткнулся в плотное кольцо милицейского оцепления. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным едким запахом сгоревшего тротила, жженой резины и расплавленного пластика. Над трассой всё еще поднимался черный дым. Станко привычным жестом закинул камеру на плечо. В этот момент он перестал быть веселым толстяком и превратился в идеальное продолжение объектива. Картина была жуткой, но идеальной для новостного выпуска. Бронированный служебный автомобиль превратился в обугленный, искореженный остов. Металл вывернуло наизнанку взрывной волной. Повсюду валялись осколки стекла и куски обшивки. Чуть поодаль, у обочины, суетились эксперты в белых костюмах, а рядом на траве лежали два тела, наспех накрытые серым брезентом. Из-под одного края сиротливо торчал дорогой, блестящий ботинок почившего губернатора. — Работаем, Станко, — голос Марфуши стал сухим и деловым. Она стояла рядом с оператором, командуя парадом. — Дай мне панораму. Начни с оцепления, потом переведи на дымящуюся машину. Тела в фокус не бери, только размытым фоном, нам тут расчлененка в вечерний прайм-тайм не нужна. Камера плавно скользила по месту трагедии. — Сделай зум на мигалки милиции. Отлично. А теперь спустись на асфальт. Видишь эту воронку от взрыва? Сними её крупно. Зритель должен почувствовать страх. Он должен понять, что враг уже не на границе, он здесь, на наших дорогах. Станко молча выполнял команды, фиксируя на пленку чужую смерть, которая через пятнадцать минут усилиями Лира Киронка и голосом Игоря Пельмешкина превратится в акт международного терроризма. Магия кадра продолжалась, и на этот раз она была щедро полита настоящей кровью.

IV

В Шестой студии стояла звенящая, наэлектризованная тишина, какая бывает только за несколько минут до выхода в прямой эфир во время жесткого кризиса. Аврора сидела за полированным столом, нервно перебирая листы с подводками. На её лице не было и следа обычной теплой улыбки — только искреннее, глубокое возмущение. Оскорбление Вождя стало для неё личной трагедией. Игорь сидел рядом, поправляя микрофон-петличку и глядя в пустой черный квадрат телесуфлера. В наушнике раздался голос Абиджана Ахиломина. Обычно невозмутимый режиссер сейчас дышал тяжело и прерывисто. — Слушать сюда, оба, — сухо скомандовал Абиджан. — Эфирная сетка летит в мусоропровод. У нас экстренная смена повестки. Иннес, ты начинаешь с оскорбления и митинга у посольства. Пельмешкин... Абиджан на секунду замялся. В аппаратной на заднем фоне стоял отборный мат и крики Лира Киронка. — Пельмешкин, тебе сейчас упадет на суфлер текст прямо с клавиатуры Киронка. Читай с экрана. Никаких импровизаций, ни одной лишней запятой. Интонация — железобетонная. Картинка с места уже льется к нам на сервер. — С какого места? — одними губами спросил Игорь, но микрофон уже был выведен на пульт. — Узнаешь через тридцать секунд. Готовность! Пять, четыре, три... Вспыхнул красный свет софитов. Зазвучала тяжелая, тревожная заставка экстренного выпуска новостей. — Слава АНДР! Здравствуйте. В эфире «АНДР 24», — голос Авроры дрожал от тщательно сдерживаемого гнева. — Сегодня наша страна столкнулась с беспрецедентной агрессией. Несколько часов назад в эфире государственного телеканала Арстотцки прозвучали прямые, возмутительные оскорбления в адрес Президента Триана Тутикова. На панорамном экране за их спинами появилась картинка, которую только что сняли Марфуша и Станко. Толпа «возмущенных студентов» яростно топтала и жгла красно-черный флаг Арстотцки. Парень в кепке надрывался в мегафон. Кадры выглядели сочно, агрессивно и пугающе правдоподобно. — Граждане АНДР не стали терпеть это унижение, — продолжала Аврора, и в её глазах стояли настоящие слезы. — Прямо сейчас у здания посольства Арстотцки в Арианске собрались тысячи возмущенных людей, требующих немедленных извинений и разрыва дипломатических отношений. Но, как стало известно только что... это оскорбление было лишь отвлекающим маневром. Она повернулась к Игорю. Это был его выход. Черное стекло суфлера внезапно ожило, побежав ярко-зелеными строчками свежего, только что набранного текста. Игорь впился в него глазами, автоматически включая свой фирменный баритон. — Буквально час назад, — начал он, чеканя каждое слово, — на трассе в двадцати километрах от столицы был совершен чудовищный террористический акт. Бронированный автомобиль губернатора Арианской области был подорван с помощью направленного фугаса. Губернатор и его водитель погибли на месте. Картинка на заднем фоне сменилась. Пылающий остов красного служебного автомобиля, черная воронка в асфальте, суетящаяся милиция и серый брезент на обочине. Станко взял идеальный ракурс — смерть выглядела монументально и страшно. Игорь продолжал читать бегущие строки, но его мозг, натренированный анализировать информацию, вдруг начал выхватывать несостыковки. — ...По горячим следам спецслужбами Республики был задержан исполнитель этого варварского акта, — читал Игорь. — Им оказался гражданин Соломского царства, прибывший в нашу страну по поддельным документам. Следствие уже располагает неопровержимыми доказательствами того, что террорист был нанят и профинансирован спецслужбами Арстотцки при поддержке биранских координаторов... Голос Игоря звучал ровно, но внутри него всё оборвалось. Он вспомнил пятничный ужин месячной давности. Отец сидел во главе стола, уставший, массирующий переносицу. Игорь тогда случайно услышал обрывок его разговора по защищенной линии в кабинете: «Эти неотрианские патриоты в Арианской области выходят из-под контроля... Губернатор с ними слишком миндальничает, они требуют крови... Если мы не прижмем этих радикалов, они начнут взрывать машины...» Пазл сошелся с оглушительным, тошнотворным хрустом. Губернатора убили не иностранные наемники. Его взорвали те самые радикалы, которых годами подкармливала и терпела система. Те самые люди внутри страны, которые решили, что власть стала слишком слабой. Но отец — никогда бы не позволил признать такую слабость публично. Игорь смотрел на зеленые буквы суфлера. Он видел в них не текст Лира Киронка. Он видел в них сухой, безжалостный почерк своего отца. «Мы не в сказке живем, Игорь. Но зритель не должен видеть черновики. Зритель должен видеть итоговый баланс». Отец взял внутренний кровавый провал и филигранно пришил его к истерике арстотцкской журналистки. Два кризиса были слиты в один идеальный повод для того, чтобы еще туже закрутить гайки и объединить нацию против внешнего врага. — ...Этот акт международного терроризма не останется безнаказанным, — произнес Игорь в объектив камеры. Он смотрел прямо в глаза миллионам зрителей и лгал так безупречно, как никогда в жизни. Его лицо было напряженным, челюсти сжаты, что в кадре выглядело как проявление сурового мужского горя. Но на самом деле Игоря Пельмешкина сейчас просто тошнило от самого себя. Он был не диктором. Он был соучастником. Голосом человека, который режиссировал смерти и переписывал реальность, не выходя из своего кабинета в Доме Советов. — Правительство АНДР призывает граждан сохранять спокойствие и бдительность, — закончил Игорь, не отрывая взгляда от камеры. — Мы будем следить за развитием событий. В наушнике выдохнул Ахиломин: — Перебивка. Ушли на рекламу. Красный глазок камеры погас. Аврора уронила лицо в ладони, тихо всхлипнув — она искренне верила каждому слову, которое он сейчас произнес. А Игорь Пельмешкин откинулся в кресле, глядя на пустой суфлер, и впервые в жизни почувствовал ледяной, парализующий страх перед собственной семьей.