Эфир строгого режима

I

Приказ о срочной командировке упал на стол Игоря утром одиннадцатого мая, на следующий день после его триумфального предвыборного эфира. Идеологическому отделу срочно требовался финальный, оглушительный аккорд. Избирателю нужно было показать не только успехи АНДР, но и то, что ждет страну, если она свернет с правильного курса. А лучшим зеркалом для этих целей всегда служила Биранская Республика. Международный аэропорт Арианска гудел, как растревоженный улей из стекла и бетона. Под высокими сводами терминала смешивались запахи дорогого парфюма из зоны беспошлинной торговли, крепкого кофе и авиационного керосина. Жизнь здесь кипела круглосуточно. Игорь стоял у панорамного окна, наблюдая за суетой. Вопреки расхожему мнению, железного занавеса в АНДР не существовало. Граждане могли путешествовать, летать рейсами иностранных авиакомпаний и отдыхать на курортах Джингии. Правда, для рядового арианца этот процесс превращался в многомесячный марафон: нужно было собрать десятки справок, пройти собеседования и, что самое главное, «занести» пухлый конверт нужным людям в районном отделении «АНДР-Услуг». Только тогда бюрократическая машина со скрипом выдавала заветный загранпаспорт. Вон там, у стоек регистрации, галдела пестрая толпа туристов из Объединенных Штатов Бульбании — они размахивали яркими путеводителями и громко восхищались монументальной архитектурой терминала. А всего в пятидесяти метрах от них, в сером, огороженном лентами углу, сидела на своих баулах угрюмая группа биранских мигрантов. Их окружало плотное кольцо арианской милиции — они ждали ближайшего депортационного рейса. Два параллельных мира под одной крышей. — Пельмешкин! Спускайся с небес, у нас посадка через двадцать минут! — звонкий, пропитанный дерзостью голос вывел Игоря из задумчивости. К нему, цокая каблуками и ловко лавируя в толпе, приближалась Марфуша Лукьянова. Несмотря на свои двадцать пять лет, Марфуша была главным выездным режиссером телеканала. На ней были узкие джинсы, стильная кожаная куртка и темные очки, которые она принципиально не снимала даже в полумраке помещений. Она смачно жевала жвачку, всем своим видом демонстрируя, что видела в этой жизни вообще всё. Следом за ней, тяжело отдуваясь и таща на плече массивный кофр с камерой, плелся Станко Скуфич. Выходец из Арстотцки, Станко был оператором от бога, но внешне напоминал завсегдатая дешевого пивного бара. На нём была расстегнутая на груди цветастая малькийская рубашка, которая даже не пыталась скрыть внушительный пивной живот. — Станко, если ты сейчас же не ускоришься, я отправлю тебя в багажное отделение вместе со штативами, — бросила Марфуша через плечо, не переставая жевать. — Начальница, имей совесть, — пробасил Станко, останавливаясь и утирая пот со лба. — Я только что выпил две кружки холодного в буфете. Мой центр тяжести смещен. Он добродушно хрюкнул, рассмеявшись собственной шутке, и протянул Игорю широкую, мозолистую ладонь. — Готов показать миру загнивающий юг, звезда экрана? — спросила Марфуша, сдвигая очки на кончик носа. В отличие от Авроры, она не питала никаких иллюзий по поводу их работы. За свои командировки она была в Бирании раз десять и прекрасно знала, как устроена политическая кухня. — План такой: прилетаем, кидаем шмотки в гостинице и сразу берем такси до южной промзоны Бир-Куца. Там есть отличные кварталы — трубы текут, штукатурка сыплется, местные бродяги в бочках костры жгут. Снимем тебя на этом фоне. — А в подводке скажем, что это в двух кварталах от их президентского дворца, — понимающе кивнул Игорь. — Именно! — Марфуша надула розовый пузырь из жвачки, который лопнул с тихим хлопком. — Стандартная схема. Зритель должен поперхнуться ужином от ужаса. Погнали, нас ждет самолёт. Процедура выезда из АНДР всегда была напряженной. Суровые пограничники долго вертели в руках красные паспорта, сверяли лица с фотографиями так, будто подозревали в каждом выезжающем шпиона. Зато прибытие в Биранскую Республику оказалось шокирующе рутинным. Когда самолет приземлился в Бир-Куце и они вошли в здание аэропорта, Игорь внутренне приготовился к многочасовым допросам — всё-таки они журналисты враждебного государства. Но тучный биранский пограничник в песчаной форме лишь широко улыбнулся, обнажив белоснежные зубы, хлопнул печатью по странице и на ломаном языке произнес: «Добро пожаловать в Республику, друзья!». — Они всегда такие добрые? — тихо спросил Игорь у Станко, когда они вышли в зал прилета. — А то, — оператор хрюкнул, закидывая кофр на тележку. — У них экономика трещит, им любая иностранная валюта в радость. Даже наша. На выходе из терминала на них обрушился тяжелый, сухой зной. Бир-Куц дышал пылью и нагретым асфальтом. Игорь огляделся, ожидая увидеть руины или толпы оборванцев, о которых он сам же вещал пару дней назад. Но город жил. Да, он выглядел беднее Арианска. Здесь преобладали песочно-желтые тона, плоские крыши и архитектура, напоминающая лабиринты жаркого юга. По улицам сновали старенькие, залатанные автомобили и шумные мопеды. Надписи на магазинах и учреждениях были выполнены местным алфавитом — пугающей вязью из острых, словно инопланетных, ломаных букв. Но главным, что бросалось в глаза, был милитаризм. Он был разлит в самом воздухе. Если в АНДР везде висели плакаты со строителями и тракторами, то здесь с каждого билборда на прохожих смотрели танки, шеренги солдат и, конечно же, ОН. Биран ибн Биран, которого в арианских новостях давно локализовали до Бирана Бирановича. Игорь вгляделся в огромный плакат на противоположной стороне улицы. Бессменный лидер Бирании пришел к власти в ходе вполне демократических выборов за год до революции Тутикова. И с тех пор просто не уходил, благо местная конституция не ограничивала количество сроков. С плаката смотрел лысый, темнокожий мужчина лет семидесяти. Его лоб бороздили глубокие морщины, а одет он был в строгий костюм песчаного цвета и тот самый зеленый галстук, который так любил носить арианский цензор Киронк. Иронично, подумал Игорь. Их имена звучали как злая шутка судьбы — Триан Трианович и Биран Биранович. Два лидера, два полюса, которые пугали свои народы лицами друг друга, чтобы удерживать власть. И, судя по чистым, хоть и пыльным улицам Бир-Куца, биранский диктатор справлялся со своей задачей ничуть не хуже. Город вовсе не был свалкой. Он был просто другим. — Ну чего застыл, Пельмешкин? — Марфуша уже махала рукой водителю дребезжащего желтого такси. — Грузимся! Нам еще предстоит найти здесь настоящую помойку, чтобы твой папочка... то есть, твое начальство в Доме Советов осталось довольно рейтингами! Игорь вздрогнул, но промолчал, садясь на раскаленное заднее сиденье. Командировка обещала быть интересной.

II

Желтое такси, натужно кашляя выхлопной трубой, высадило их на глубокой окраине Бир-Куца — в промышленном районе, который помнил лучшие времена еще до прихода к власти Бирана Бирановича. Здесь пахло нагретой пылью, специями и машинным маслом. Солнце стояло в зените, безжалостно выжигая краски. — Идеально, — Марфуша с удовольствием огляделась, надувая очередной пузырь из жвачки. — Прямо декорации для фильма про конец света. Станко, расчехляй свою шарманку! Оператор недовольно крякнул, поставил тяжелый кофр на потрескавшийся асфальт и начал собирать камеру. Его расстегнутая цветастая рубашка уже прилипла к спине от пота. Игорь осмотрелся. Да, район выглядел уставшим. Вдоль дороги тянулась теплотрасса с облезшей изоляцией, на углу стоял переполненный мусорный бак, а стену кирпичной пятиэтажки украшал выцветший плакат: Биран Биранович сурово смотрел вдаль, а под ним красовалась угловатая надпись на местном языке. Но если посмотреть чуть правее, картина менялась. Буквально через дорогу возвышалось новенькое, облицованное светлым камнем здание медицинского центра, вокруг которого суетились рабочие, высаживая молодые пальмы. — Так, Пельмешкин, слушай задачу, — Марфуша подошла к Игорю, деловито поправляя темные очки. — Встаешь вон там, у мусорки. Спиной к стене с плакатом. — А больницу на фоне мы, конечно же, вырежем? — иронично уточнил Игорь, кивая в сторону светлого здания. — Какую больницу? — Марфуша округлила глаза в притворном непонимании. — В Бирании нет больниц, Игорь. Все деньги ушли на танки. Станко, ты видишь больницу? — Я вижу только свою мизерную зарплату и полное отсутствие пива, — пропыхтел оператор, закрепляя тяжелый объектив. Он прищурился в видоискатель и крутнул кольцо фокуса. — Не волнуйся, парень. Я возьму такой ракурс, что в кадре будет только ты, помойка и лицо их плешивого вождя. Ни один белый кирпичик в эфир не попадет. Магия оптики. Игорь послушно встал на указанную точку. Жара плавила асфальт сквозь подошвы туфель. В этот момент из-за угла вырулил старенький, скрипучий велосипед, к которому была приварена деревянная тележка. Ей управлял смуглый, высушенный солнцем старик в простой хлопковой рубахе. Заметив людей с камерой, старик притормозил. Его лицо, испещренное морщинами, расплылось в широкой, беззубой улыбке. — Шулим, орхам! — громко и приветливо произнес он, указывая мозолистой рукой на свою тележку. Там в пластиковом контейнере со льдом лежали запотевшие бутылки. — Майим карим? Халь меод ха-йом каль! Игорь инстинктивно напрягся, ожидая, что сейчас старик начнет ругаться или требовать убрать камеру. — Что он говорит? — Марфуша повернулась к Станко. — Ругается? — Да щас прям, — оператор добродушно хрюкнул, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Он говорит: «Приветствую, гости! Воды холодной не желаете? Очень жарко сегодня». Старик, поняв, что его обсуждают, закивал еще активнее, достал одну бутылку и протянул её в сторону Игоря, продолжая улыбаться. Марфуша на секунду замерла, её челюсти перестали жевать жвачку. В голове опытного режиссера шел стремительный процесс монтажа реальности. — Шикарно, — выдохнула она наконец. — Просто подарок небес. Станко, бери старика в кадр. Крупно. Только воду обрежь, сними его лицо и протянутую руку. — Сделано, начальница, — камера мягко повернулась на штативе. — А теперь ты, Пельмешкин, — Марфуша ткнула пальцем в грудь Игоря. — Твой текст. Скажешь следующее: «Отчаяние и нищета довели простых биранцев до края. На улицах столицы старики со слезами на глазах умоляют иностранцев о куске хлеба, в то время как милитаристская верхушка продолжает грабить страну». Игорь посмотрел на старика. Тот всё еще приветливо улыбался, предлагая ледяную воду в раскаленном городе. Человек просто хотел помочь изнывающим от жары иностранцам. Внутри Игоря что-то неприятно кольнуло. Одно дело — читать выдуманные цифры про абстрактные тракторы в стерильной студии Арианска. И совсем другое — стоять здесь и превращать чужую доброту в унизительную ложь на глазах у миллионов телезрителей. — Ну чего застыл? — прикрикнула Марфуша. — Мотор идет! Эфир сам себя не снимет! Игорь сглотнул вязкую слюну. Холодный рассудок, как учил отец. Ничего личного. Это просто баланс сил в Джингии. Он выпрямил спину, посмотрел прямо в стеклянный глаз объектива и включил свой фирменный, уверенный баритон. — Здравствуйте, дорогие телезрители. Сегодня мы ведем репортаж из самого сердца Биранской Республики. И то, что мы видим здесь, шокирует… Старик продолжал стоять с протянутой бутылкой, не понимая ни слова из того, что говорил этот красивый молодой человек в дорогом костюме, и даже не догадываясь, что в эту самую секунду он становится главным символом биранской нищеты для целого соседнего государства.

III

— Снято! — звонко скомандовала Марфуша. Красный огонек на камере Станко погас. Режиссер с облегчением выдохнула, сдвинула темные очки на лоб и вдруг как-то сразу растеряла всю свою дерзкую телевизионную стервозность. Она подошла к улыбающемуся старику, достала из кармана куртки смятую купюру в пятьдесят тысяч бирхаков — сумму, на которую здесь можно было пообедать всей съемочной группе, — и вложила её в мозолистую ладонь. Затем она аккуратно забрала у него бутылку со льдом. — Спасибо, отец. Тальцорах, или как там у вас, — мягко произнесла она и повернулась к Игорю. — Чего смотришь, Пельмешкин? Работа есть работа, но у меня нет цели грабить пенсионеров. Игорь промолчал, принимая из её рук ледяную воду. В этот момент позади них раздался короткий, требовательный вой сирены. К тротуару плавно причалил патрульный автомобиль зелёного цвета с включенными проблесковыми маячками. Из него неторопливо вышли двое полицейских в отутюженной форме. Спина Игоря мгновенно покрылась липким потом. В АНДР появление милиции во время несанкционированной съемки, да еще и иностранцами, означало немедленное задержание, изъятие аппаратуры и долгие часы допросов в подвале с серыми стенами. Он уже мысленно прикидывал, сможет ли отдел идеологического контроля вытащить их из биранской тюрьмы до выборов. Один из полицейских подошел ближе, положив руку на пояс. — Добрый день, уважаемые гости, — произнес он на биранском, а Станко, не отрываясь от разборки штатива, начал тихо переводить. — Вы выбрали не самое удачное место для осмотра достопримечательностей. Здесь промышленная зона, интенсивное движение грузовиков. Это небезопасно. Игорь моргнул, не веря ушам. — Мы... мы просто туристы, — на ломаном биранском выдавил Станко, пряча объектив в кофр. — Искали колорит. — Колорит лучше искать на Центральном рынке, — полицейский добродушно улыбнулся, и его напарник утвердительно кивнул. — Пожалуйста, отойдите от проезжей части. Если вам нужно такси до центра, мы можем вызвать по рации. Никаких проверок документов. Никаких криков о шпионаже. Они просто убедились, что зеваки с камерой не попадут под колеса. — Спасибо, мы сами, — буркнула Марфуша, отступая на безопасный тротуар. Когда патрульная машина скрылась за поворотом, Игорь задумчиво посмотрел на бутылку с водой в своей руке. Картина «ужасающего милитаристского режима», которую он так старательно рисовал в студии, начала трещать по швам, сталкиваясь с банальной человечностью. Через час они уже гуляли по центру Бир-Куца. Здесь столица выглядела иначе. Узкие улочки сменялись просторными площадями, вымощенными светлым камнем. Всюду кипела торговля: на первых этажах зданий ютились бесконечные лавки с коврами, специями, медной посудой и дешевой электроникой. Да, здесь не было монументальных стеклянных небоскребов Ицхак-Сити или имперского гранита Арианска. Архитектура была хаотичной, слегка потрепанной ветрами, но живой. Из репродукторов на столбах лилась не маршевая музыка, а ритмичные, тягучие восточные мотивы. И только гигантские портреты Бирана Бирановича, строгим взглядом взирающего на эту суету, напоминали о том, что власть здесь держится железной хваткой. Устав от жары, съемочная группа зарулила в небольшую уличную забегаловку, спрятанную под плотным полосатым тентом. Станко немедленно заказал три порции жареного на углях мяса с лепешками, активно жестикулируя перед продавцом. — Ну, первый блин не комом, — Марфуша плюхнулась на плетеный стул, вытягивая гудящие ноги. — Кадры с помойкой вышли отличные. Для контраста снимем еще, как местные на рынке торгуются из-за монеек, и можно возвращаться в цивилизацию. — А цивилизация — это у нас, значит? — раздался вдруг чистый, абсолютно лишенный акцента голос на арианском языке. Они обернулись. За соседним столиком, потягивая густой черный кофе из крошечной чашки, сидел мужчина лет пятидесяти. У него были светлые глаза, выдающие в нем уроженца северных широт, седеющая борода и выжженная солнцем кожа. Одет он был в простую льняную рубашку. — Арианцы? — мужчина приветливо приподнял чашку. — Узнаю этот снисходительный столичный тон за километр. — А вы, я смотрю, земляк? — Марфуша чуть сдвинула очки, с любопытством разглядывая незнакомца. — Марфа. Это Игорь и Станко. — Вадим, — мужчина пересел за их столик, пододвинув свой кофе. — Давно я не слышал родную речь без телевизионного пафоса. Работаете здесь? — Туристы, — быстро ответил Игорь, вспомнив, что кофр с камерой лежит у ног Станко. — Да бросьте, — Вадим усмехнулся, глядя на тяжелый профессиональный кейс. — Туристы из АНДР сюда не ездят. Нас же со школы учат, что Бирания — это филиал ада. Снимаете очередной сюжет о том, как мы тут доедаем последних ежей? Марфуша закинула ногу на ногу и с вызовом посмотрела на земляка. — А разве нет? Слушай, Вадим, я понимаю — ностальгия и всё такое. Но раз ты наш, объясни мне одну вещь. Вот открыли у нас границы. Выезжай — не хочу, если справки соберешь. Люди едут в Муарижскую Федерацию, в Друссельштейн, где высокий уровень жизни. Почему ты из всех благополучных стран мира выбрал вот это? — она обвела рукой пыльную улицу и плакат местного вождя. — Песок, жара и диктатор в зеленом галстуке? Вадим ничуть не обиделся. Он неторопливо отломил кусочек принесенной официантом лепешки и отправил в рот. — Потому что здесь честнее, девочка. — Честнее? — фыркнул Игорь, вспоминая слова отца о проекте и стабильности. — У них один президент правит уже черт знает сколько лет. У них нищета на окраинах. — Верно, — спокойно согласился Вадим. — Я уехал из Арианска в девяносто восьмом, в самый разгар Лирской мясорубки. Я видел, как там работает система. В АНДР государство лезет к тебе в кровать, в тарелку и в голову. Если ты не улыбаешься плакату Тутикова, ты — враг народа. Там всё построено на тотальном лицемерии. Вы строите фасады, а за ними прячете страх. Он допил кофе и поставил чашку на блюдце. — А здесь... Да, Биран Биранович — диктатор. Да, экономика хромает. Но местной власти плевать, о чем я думаю на своей кухне. Да и в целом плевать на все мои действия! Они не заставляют меня ходить на парады и не проверяют, висит ли у меня в пекарне портрет вождя. Я плачу налоги, пеку свой хлеб, и меня никто не трогает. Бирания не притворяется раем на земле. Она такая, какая есть. Пыльная, шумная, иногда жесткая, но живая. А вы в своей Ариании живете в огромном, красивом театре, где зрители давно стали заложниками труппы. Вадим поднялся из-за стола, бросил пару десятитысячных купюр за кофе и кивнул им на прощание. — Удачи с вашим репортажем. Постарайтесь не сильно врать. Хотя бы самим себе. Он растворился в толпе, оставив съемочную группу в тягучем молчании. Станко сосредоточенно жевал мясо, делая вид, что очень увлечен едой. Марфуша нахмурилась и впервые за день перестала жевать жвачку, глядя на пустую кофейную чашку Вадима. А Игорь смотрел на залитую солнцем площадь Бир-Куца и чувствовал, как фундамент его уверенности, старательно возведенный отцом, дает очередную, очень глубокую трещину.

IV

Иллюзия «свободной Бирании», о которой так вдохновенно распинался Вадим, дала трещину всего через пару часов, как только солнце начало клониться к горизонту. Съемочная группа неспешно возвращалась к своему отелю, когда над Бир-Куцем вдруг пронесся низкий, вибрирующий гул, и целые кварталы погрузились во мрак. Уличное освещение погасло, неоновые вывески торговых лавок мигнули и умерли. Сразу же смолкла музыка из репродукторов. — Что за черт? — Марфуша инстинктивно схватилась за лямку сумки. — Веерное отключение, — меланхолично отозвался Станко, не сбавляя шага. — У них износ электросетей процентов восемьдесят. Вечером энергию перебрасывают на правительственные кварталы и военные базы. Обычные люди сидят при свечах. Игорь наблюдал, как расслабленный южный город мгновенно сжимается в пружину. Владельцы лавок с нервной поспешностью начали опускать металлические жалюзи. Из сумерек вынырнул патруль в песчаной форме — уже не те вежливые ребята на машине, а хмурые солдаты с тяжелыми дубинками. Один из них рявкнул что-то на гортанном биранском, ударив дубинкой по прилавку зазевавшегося торговца фруктами так, что несколько спелых плодов покатились по пыльному асфальту. Торговец даже не пискнул, лишь торопливо начал собирать свой нехитрый товар в корзину. Слова Вадима о том, что местной власти «плевать, о чем он думает на кухне», теперь звучали по-другому. Возможно, в голову здесь действительно не лезли, но лишь потому, что государство предпочитало бить сразу по рукам. Вадим ненавидел АНДР за идеологию, но, похоже, сам насквозь пропитался биранской пропагандой, закрывая глаза на то, что жил в стране, где не хватало мощности даже на то, чтобы осветить столицу. В их отеле — массивном здании из пористого камня — гулко тарахтел собственный дизель-генератор, поэтому свет в холле горел, хоть и тускло. Они собрались в номере Игоря. Станко, сбросив влажную рубашку, развалился в кресле с запотевшей бутылкой местного солодового напитка. Марфуша сидела на краю кровати, отсматривая отснятый материал на маленьком мониторе камеры. — Картинка — огонь, — удовлетворенно бормотала она, перематывая кадры со стариком. — Завтра утром снимем еще пару общих планов с военными патрулями, и можно на самолет. Мой внутренний эстет требует нормального арианского душа, а не этой струйки теплой воды. Игорь сидел у окна, глядя на темный город, в котором тут и там зажигались желтые точки керосиновых ламп. АНДР не была идеальной. В Арианске хватало своих проблем, бесконечных очередей за импортом и бюрократии, от которой хотелось выть. Но там работали заводы, по расписанию ходили скоростные поезда, а в домах всегда было светло и тепло. Они строили мощную, пусть и тяжеловесную империю. Он потянулся к тумбочке и нажал кнопку на пульте массивного телевизора. Экран мигнул, выдал порцию статического шипения и сфокусировался на местном государственном канале. Игорь замер, чувствуя, как губы сами собой расползаются в ироничной улыбке. С экрана на него смотрело его собственное зеркальное отражение. В светлой, сверкающей хромом студии за полированным столом сидел молодой биранский диктор. На нем был безупречный, дорогой костюм, белого цвета и темно-красный галстук. Диктор смотрел в объектив с тем самым выражением спокойного превосходства и отеческой жалости, которое Игорь так долго репетировал перед зеркалом в гримерке «АНДР 24». Станко лениво скосил глаза на телевизор и, усмехнувшись, начал синхронно переводить: — «...пока наша республика уверенно движется по пути суверенного развития, на севере Джингии разворачивается настоящая гуманитарная катастрофа...» На экране за спиной диктора появилась картинка. Это был Понтельер — тяжелый промышленный город на западной окраине Арианской области. В кадр попали серые бетонные заборы заводов «TrianTech», закопченные трубы, извергающие дым в свинцовое небо, и вереница уставших рабочих в одинаковых темных куртках, бредущих к остановке троллейбуса под моросящим дождем. Картинка была обрезана так мастерски, что в нее не попал ни новенький торговый центр через дорогу, ни отреставрированный фасад дома культуры. Только серость, грязь и тяжелый труд. — О, коллеги работают! — радостно хмыкнула Марфуша, отрываясь от своей камеры. — Узнаю почерк. Камеру чуть снизу взяли, чтобы трубы казались больше, а цветокоррекцию утянули в синий. Классика! — «...очередной провал плановой экономики режима Тутикова, — продолжал переводить Станко, отхлебывая из бутылки. — Простые арианцы вынуждены трудиться в нечеловеческих условиях, пока верхушка РПТТ продолжает бряцать оружием на наших границах...» Биранский диктор сделал выверенную, идеальную паузу. Точно такую же, какую Игорь делал, когда рассказывал об инфляции биранского хака. В глазах иностранного ведущего читалась искренняя, фанатичная уверенность в своей правоте. Он продавал своему народу тот же самый товар — стабильность на фоне чужого горя. Игорь откинулся на спинку стула и тихо рассмеялся. Это был не смех веселья, а скорее нервная разрядка. Круг замкнулся. Две огромные государственные машины стояли по разные стороны границы и снимали друг друга через кривые объективы. Арианцы пугали свой народ нищетой Бирании, чтобы те не жаловались на цензуру. Биранцы пугали свой народ индустриальным мраком АНДР, чтобы те не жаловались на отключения света. — Идеальная система, — прошептал Игорь. — Чего говоришь? — переспросила Марфуша. — Ничего. Просто подумал, что мы с этим парнем могли бы вести новости в одной студии. Никто бы даже разницы не заметил. Он выключил телевизор. Темный экран поглотил лицо биранского диктора. В номере стало тихо, лишь за окном мерно гудел генератор. Игорь лег на кровать, закинув руки за голову. Командировка сделала свое дело. Последние остатки юношеских иллюзий испарились в этом душном южном воздухе. Завтра вечером они вернутся в Арианск. Завтра он сядет в кресло Шестой студии и прочитает свой текст о загнивающем Бир-Куце с такой холодной и блестящей убедительностью, что Лир Киронк будет аплодировать ему стоя. Потому что теперь Игорь Пельмешкин точно знал: в этом мире нет правды. Есть только тот, кто пишет сценарий. Утро следующего дня прошло в суете. Марфуша всё-таки заставила их встать в шесть утра, чтобы снять, как хмурые биранские солдаты патрулируют сонные улицы, после чего они побросали вещи в кофры и умчались в аэропорт Бир-Куца. Биранские пограничники выпустили их так же легко, как и впустили — шлепнули штамп, пожелали счастливого пути и отвернулись. А вот родной Арианск встретил их ледяным дыханием инструкций. Самолет авиакомпании «АНДРФЛОТ: Арианские Авиалинии» мягко коснулся бетонки, и уже через полчаса съемочная группа стояла в огромном, отделанном серебристой авиационной сталью зале прилета. Здесь не было хаотичной южной суеты. Пассажиров сразу же выстроили в строгие, извивающиеся змейкой очереди перед кабинками паспортного контроля. Воздух пах озоном, дезинфекцией и легкой тревогой. Марфуша и Станко, чьи паспорта были пухлыми от командировочных штампов, прошли контроль на удивление быстро. У оператора лишь бегло проверили номера на кофрах с аппаратурой, а Марфуша просто сунула в окошко какую-то красную карточку спецдопуска, пожевала жвачку, кивнула и пошла к ленте выдачи багажа. Игорь оказался у стойки номер четыре. За толстым, бронированным стеклом сидел пограничник — молодой, с идеально выбритым лицом и абсолютно пустыми, водянистыми глазами. Его форма сидела на нем так безупречно, словно он в ней родился. Игорь уверенно протянул красный паспорт. Пограничник взял документ, медленно пролистал его до нужной страницы и уставился в монитор компьютера. Прошла минута. Две. Пять. Очередь позади Игоря, состоящая из уставших коммерсантов и дипломатов, начала недовольно переминаться с ноги на ногу. — Цель визита в Биранскую Республику? — наконец произнес пограничник. Голос его звучал глухо через динамик внутренней связи, лишенный любых эмоций. — Официальная командировка от телеканала «АНДР 24», — Игорь постарался улыбнуться своей фирменной телевизионной улыбкой. — Снимали репортаж для предвыборного эфира. — Форма 7-Б на вывоз съемочного оборудования и форма 12 на командирование в страну с враждебным статусом. Игорь выудил из внутреннего кармана пиджака стопку аккуратно сложенных листов с синими печатями и просунул их в узкую щель под стеклом. Пограничник принялся изучать их с такой тщательностью, будто искал в тексте зашифрованные послания. — В маршрутном листе указано проживание в гостинице «Бир Аль Шарутим», — монотонно констатировал офицер, водя пальцем по строчкам. — Однако штамп о регистрации в Бир-Куце поставлен на два часа позже вашего прибытия в отель. Где вы находились эти два часа? — Ужинали, — Игорь почувствовал, как воротник рубашки начинает неприятно давить на шею. — Мы просто зашли в кафе по дороге из аэропорта. — С кем из граждан Биранской Республики вы вступали в неформальный контакт? — Ни с кем. Мы заказали еду и ушли. Слушайте, офицер, я — ведущий вечерних новостей. Моя смена завтра в прямом эфире, меня ждет руководство. Вы наверняка видели меня по телевизору. Пограничник медленно поднял глаза от бумаг. В его водянистом взгляде не дрогнуло ровным счетом ничего. — По телевизору показывают фильмы про космос, гражданин Пельмешкин, но это не значит, что актеры умеют управлять ракетой, — сухо отчеканил он. — Закон о пересечении границы с недружественными государствами един для всех. Назовите адреса, которые вы посещали вне согласованного съемочного плана. — Я же сказал, никаких адресов. Только промзона и центр, — голос Игоря потерял бархатистость и приобрел стальные, раздраженные нотки. Позади кто-то тяжело вздохнул, звякнув тележкой. — Молодой человек, вы можете отвечать быстрее? Люди домой хотят! — крикнул тучный мужчина из очереди. — Тишину соблюдать, — не повышая голоса, но так, что очередь мгновенно заткнулась, произнес пограничник в микрофон. Затем он снова посмотрел на Игоря. — Гражданин Пельмешкин. У вас в паспорте есть отметка о покупке местной валюты в неофициальном обменном пункте. — Это сдачу в кафе дали! Начался бюрократический ад. Пограничник задавал вопросы по кругу. Он заставил Игоря вспомнить, на каком такси они ехали, какого цвета был автомобиль, о чем они говорили с водителем и почему у него на ботинках следы красной глины, если они не выезжали за пределы заасфальтированной столицы. Игорь стоял перед окошком, чувствуя себя абсолютно голым. Вся его власть, вся его популярность, все связи его отца здесь, перед этим стеклом, превратились в пыль. Для государственной машины он был просто подозрительной единицей, вернувшейся с зараженной территории. Система, которую он защищал каждый вечер, сейчас методично и безжалостно просвечивала его самого. Допрос длился ровно пятьдесят четыре минуты. Наконец, пограничник снял трубку стационарного телефона, набрал короткий номер, тихо произнес несколько слов, выслушал ответ и положил трубку. Затем он взял печать, тяжело дыхнул на нее и с громким, как выстрел, стуком опустил на страницу паспорта. — С возвращением в АНДР. Следующий! Игорь выхватил паспорт и, не оглядываясь на ненавидящую его очередь, зашагал к выходу. Спина была мокрой. В зоне выдачи багажа, прислонившись к пустой, уже остановившейся карусели, стояли его коллеги. Станко меланхолично допивал какую-то газировку ядовито-желтого цвета из пластиковой бутылки, а Марфуша листала журнал, громко хлопая пузырями жвачки. Увидев Игоря, она демонстративно посмотрела на свои массивные наручные часы. — Ну наконец-то. Я уже думала звонить Ахиломину, чтобы он срочно искал тебе замену. Решила, что ты прямо на границе попросил политического убежища в Бирании из-за их вкусного мяса. — Очень смешно, — огрызнулся Игорь, поправляя съехавший галстук. — Вы как вообще прошли? — Как профессионалы, — хмыкнул Станко, закидывая кофр на плечо. — А ты, звезда экрана, наверное, решил права покачать? Сказал ему, что ты — голос нации? — Что-то вроде того, — мрачно признался Игорь. — Ошибка новичка, — Марфуша похлопала его по плечу. — Здесь, Игорек, твое лицо на билбордах работает только до тех пор, пока ты не подходишь к кабинке пограничника. Для них мы все — потенциальные шпионы, пока не докажем обратное. Добро пожаловать домой. Поехали в телецентр. Нам еще твою помойку монтировать, чтобы успеть до выборов. Игорь кивнул, направляясь к раздвижным стеклянным дверям аэропорта. На улице моросил мелкий майский дождь. За гранитными колоннами терминала гудел родной, отлаженный, как часовой механизм, город. Арианск ждал свой вечерний эфир.

V

16 мая 2010 года. Шестая студия телецентра «АНДР 24». Холодный воздух кондиционеров приятно холодил кожу сквозь тонкую ткань рубашки. Игорь сидел за полированным столом, расправив плечи. Справа от него Аврора поправляла бумаги, сверяясь с последними пометками редактора. Она была спокойна, сосредоточена и слегка улыбалась — обычное рабочее настроение перед хорошим выпуском. В наушнике сухо щелкнул голос Абиджана Ахиломина: — Готовность десять секунд. Суфлеры заряжены. Иннес, начинаешь ты. Дайте хорошую, праздничную картинку. Поехали. Красный глаз центральной камеры вспыхнул. Зазвучали торжественные аккорды заставки. — Слава АНДР! Здравствуйте, дорогие телезрители, — голос Авроры заполнил студию, ровный и приветливый. — Вы смотрите вечерний выпуск новостей. Сегодня шестнадцатое мая — день, который определит вектор развития нашей страны на ближайшие пять лет. И мы начинаем с главных событий этой недели. Камера плавно переехала на Игоря. Зеленые буквы поползли по стеклу суфлера. — В то время как наша республика демонстрирует уверенный экономический рост, за нашими южными рубежами ситуация продолжает стремительно ухудшаться, — Игорь произнес это безупречным, поставленным баритоном, не моргнув и глазом. — На днях наша съемочная группа вернулась из Бир-Куца, столицы Биранской Республики. То, что мы там увидели, не оставляет сомнений: милитаристский курс соседнего государства привел его к гуманитарной катастрофе. На панорамном экране за их спинами появилась картинка. Игорь скосил глаза на контрольный монитор. Марфуша поработала на славу. Цветокоррекция была уведена в пыльные, желто-серые тона. В кадре появилась та самая улица в промзоне. Камера Станко медленно скользнула по облезлой теплотрассе, задержалась на переполненном мусорном баке и выхватила плакат Бирана Бирановича. Новенькая больница из белого камня исчезла, словно её никогда и не существовало — только глухая кирпичная стена и безысходность. — Инфраструктура Бир-Куца изношена до предела, — продолжал читать Игорь, идеально синхронизируясь с видеорядом. — Местные жители страдают от регулярных веерных отключений электричества и нехватки базовых продуктов. На улицах столицы доведенные до отчаяния старики вынуждены просить помощи у редких иностранцев. На экране появился крупный план того самого дедушки с велосипедом. Бутылка с ледяной водой осталась за кадром. Зрители видели лишь глубокие морщины, выжженную солнцем кожу и протянутую дрожащую мозолистую руку на фоне проезжающего военного патруля. — Пока правительство Бирании тратит последние ресурсы на закупку вооружения, простой народ остается один на один с нищетой, — Игорь сделал тяжелую паузу. — Возвращаясь домой, в Арианск, мы особенно остро понимаем ценность нашего мирного неба и стабильной экономики. Он чуть отстранился от стола. В наушнике коротко выдохнул Ахиломин: «Отлично. Переход». Свет в студии стал чуть ярче, теплее. Камера снова взяла Аврору. — И именно эту стабильность сегодня выбрали миллионы наших сограждан, — её лицо озарилось теплой, искренней улыбкой. — Буквально несколько минут назад Центральная избирательная комиссия завершила подсчет голосов и огласила окончательные результаты президентских выборов. На экране появилась инфографика: строгие диаграммы на фоне развевающегося флага АНДР. — С ошеломляющим результатом, набрав 96 процентов голосов избирателей, безоговорочную победу одерживает наш действующий президент Триан Трианович Тутиков! — Аврора произнесла это с чувством глубокого удовлетворения, как человек, который сообщает о долгожданном выздоровлении близкого друга. — Остальные кандидаты значительно отстали: Олегсей Ахахомбирмин набирает три процента, а Норин Лукакинов — один процент. Камера взяла их общим планом. Игорь чуть повернул голову к напарнице, изображая на лице внимательное согласие. — Явка на избирательных участках побила все рекорды, — добавил он, сверяясь с суфлером. — Граждане АНДР продемонстрировали невероятную сплоченность и доверие к курсу Народной партии. Прямо сейчас на площадях Арианска, Ицхак-Сити, Понтельера, Сантилона и других городов собираются люди, чтобы отпраздновать это историческое событие. — Завтра в Доме Советов состоится торжественная церемония инаугурации, которую наш телеканал покажет в прямом эфире, — Аврора сложила руки на столе. — На этом наш выпуск завершен. Мы благодарим вас за то, что вы были с нами в этот важный день. Желаем вам хорошего вечера и уверенности в завтрашнем дне. — Слава АНДР, — произнес Игорь. — Слава АНДР, — эхом отозвалась Аврора. Заставка, музыка, красный огонек камеры погас. — Снято. Эфир чистый, молодцы, — голос Абиджана в наушниках прозвучал обыденно и буднично. Никаких оваций. Выборы закончились, работа продолжалась. Аврора сняла микрофон-петличку и с облегчением потянулась в кресле. — Хороший был эфир, Игорь, — сказала она, собирая распечатки в аккуратную стопку. — Твой репортаж из Бирании... это было сильно. Знаешь, когда смотришь на такое, как-то сразу перестаешь жаловаться на мелочи. Нам ведь действительно повезло жить здесь. Она улыбнулась ему — просто, по-коллегиально тепло — и направилась к выходу из студии. Игорь остался сидеть за столом. Он смотрел на погасший экран телесуфлера. В его голове не было ни злости, ни моральных терзаний. Он вспомнил старика с водой. Вспомнил улыбающегося биранского пограничника. Вспомнил слова отца за ужином. Он аккуратно отстегнул свой микрофон, положил его на стол и вышел из студии в длинный, устланный коврами коридор телецентра. Эфир прошел безупречно. Зритель получил свою картину мира. И Игорь Пельмешкин, ведущий главной информационной программы страны, впервые почувствовал себя абсолютно на своем месте.