Точка росы

Рано утром – до завтрака, до уколов Такэмуры, но после таблеток Оды и собранного его руками хвоста Такэмуры – в ангаре рабочих еще не было. Свободное передвижение людей и техники появлялось на территории после того, как сменялась пара дежурных Егерей. "Молчаливый Ронин" отражал их обоих. У него аналогом лангеты были леса вокруг правой руки: замена клинка и тестирование всех узлов на усталость занимали время. Голова казалась целой, если бы не снятый визор – но внутри все было болезненно проводами и тросами наружу разворочено. Поставка шаговой платформы требовала производства и длинной логистики, поэтому там пока все было "в процессе" – как голова Оды. Рядом с грудью "Ронина" на цепях висел правый грудной щит – уже очищенный от краски и наполовину отрихтованный. Другие щиты были частично зашлифованы и подготовлены под покраску. Егерь – не автомобиль, которому нужно поменять помятое крыло, потому что хозяин видит свою машину ежедневно на расстоянии вытянутой руки. Егери не выставочные, их никогда не фотографируют вблизи и даже не рассматривают. Пилоты и те видят либо ступни, на которых повреждения вообще мало заметны, либо почти никогда не страдающий затылок (впрочем, сейчас "Ронину" "повезло": от удара спиной поцарапалась как раз голова и покорежило решетки охлаждения на спине). Раны Егеря всегда выправлены и закрашены. Они в строю, они – бойцы, а не эстетика. Такэмура смотрел на "Ронина", молча благодаря за то, что оказался достаточно крепким, чтобы выдержать удар, полет и приземление, за то, что оказался под силу пилоту в несбалансированном дрифте, за то, что хватило силы лезвия и поршней отпилить чертов хвост кайдзю. Ода касался ступни рукой и тоже думал – о чем-то похожем и о чем-то своем, может, Такэмуре удастся увидеть в дрифте. Или почувствовать. Они уже не в тех отношениях, когда дрифт выносит из мути чужой души отдельные сцены, они перешли к периоду, когда синхронизация заключалась в том, что мозг воспринимал все индивидуальные воспоминания как "я вот тут почему-то не помню, синхронизируем данные на двух носителях". Это приводило к тому, что появлялись не столько ложные воспоминания, сколько знание, привнесенное в свою голову из второй. Такое взаимопроникновение было… удобным. Они ушли из ангара за полчаса до того, как туда должна была прийти ремонтная команда. Ощущение было как после посещения близкого человека в больнице. Время восстановления у всех троих было примерно одинаковым – наверняка не только по причинам логистического и медицинского характера, а еще и потому, что так удобнее с точки зрения расписания. – Завтрак, – объявил Такэмура. – Никаких… процедур на голодный желудок, – кивнул Ода. – Соплей кайдзю. – Фу. Такэмура тихо рассмеялся. То, что Ода начинал шутить, было хорошим знаком. То, что он по-прежнему приносил ему поднос с едой, было новой устоявшейся рутиной. Как любой человек в военке, Такэмура привыкал действовать в рутине, будь то следование расписанию или тот факт, что Оду каждый раз нужно теперь приглашать остаться. Не важно, пройдет два дня или двадцать – такова рутина, и Такэмура был уверен, что Ода не придет, если не позвать. Когда Такэмура вышел из процедурного кабинета, ощущая, как жжение опутывает несчастную ключицу, Ода преградил ему путь и ультимативно кивнул в сторону "комнаты отдыха" – Такэмура не сомневался, что Ода запомнил предназначение таких комнат рядом с медицинскими кабинетами. Такэмура даже подчинился, позволил увести и усадить себя, пятящегося, на подлокотник диванчика, развести полы куртки в сторону – и только когда Ода лицом к лицу встретился с необходимостью при свете дня потрогать Такэмуру за голую кожу на плече (не на тренировке), он остановился. Нахмурил брови, закусил губу изнутри, сощурил глаза, ощущая жар на щеках. Вспомнил, что о них говорили. Что ему удавалось увидеть в дрифте и понять по ответам Такэмуры, сопоставил с тем, в каком положении они находятся и в какой ситуации. Такэмура ничего не говорил, не склонял голову, не улыбался с вызовом. Ода бы попался, повелся, заставил сам себя, но хотелось, чтобы он сделал то, что собирался, добровольно. Ода опустил ресницы и решительно положил ладонь туда, где шея переходила в плечо, а майка обнажала достаточно кожи. Прохладная ладонь ощущалась благословением – жжение уже расцвело, и Ода сам поморщился от того, как пакостно оно ощущалось даже поделенным на двоих. Такэмура немного подумал и качнулся вперед, касаясь лбом груди Оды. Ода был еще не прирученный, он застыл, не зная, что и как делать – и Такэмура дал себе несколько секунд, буквально переждать – и качнулся обратно, разрывая прикосновение, позволяя руке Оды соскользнуть, а ему самому сделать шаг назад раньше, чем он осознал, что все это время стоял между разведенных коленей Такэмуры. – Спасибо, Ода, – вышло хрипло. Ода кивнул. Он потирал ладонь, которой касался Такэмуры, второй рукой, но с собственной реакцией справился. – Теперь свободное время, так? – Так. Прогуляемся? Еще кивок. День перетекал из утра в вечер, и Такэмура убеждался, что если Ода в чем-то и плох, так это в ожидании – и неожиданно в том, чтобы скрывать свою собственническую натуру. Впрочем, возможно, Оду никто не учил ее скрывать. Ода балансировал на тонкой грани между невинностью и даже чистотой, будучи всегда отстраненным и даже милым (в основном будучи завернутым в одеяло) – и авторитарностью, выражавшейся в том, как он неизменно, хотя и очевидно неосознанно менял положение их рук так, чтобы его ладонь была сверху, как он постепенно переставал спрашивать, чего Такэмура хочет или что ему взять в столовой. Он сопровождал Такэмуру по утрам – в ангар к "Ронину" и в процедурный кабинет с одинаковым выражением лица, словно если бы он оставил их без контроля, процесс ремонта застопорился бы. Во всяком случае, уверенность, с которой он теперь каждый раз требовал половину ощущений Такэмуры себе, каждый раз не давала Такэмуре нормально сопротивляться. – Тебе не обязательно забирать мою боль, – говорил Такэмура. – Вы забираете мою, – парировал Ода. В мире Оды все должно было быть уравновешено, взаимно отвечено и ни в коем случае не должно оставлять кого-либо в долгу. Скажи Оде, что Егерю тоже нужен подобный контакт – он бы держался за руки с Егерем. К концу недели, которую Такэмуре следовало провести в лангете, у них образовался любимый маршрут для прогулок в парке. Ода пробовал физические упражнения, Такэмура приказывал прекращать, потому что голубые глаза ощутимо краснели. Оде подтвердили, что внутриглазное давление выровнялось, в тот же день, что Такэмуре сняли лангету и велели заниматься физическими упражнениями: сама кость стабилизировалась, и теперь нужно было разрабатывать все, что застоялось без движения. Еще через день "Ронину" сняли леса с руки, которая теперь имела новый клинок и несколько новых газлифтов. В тот же вечер Такэмура чуть подвинул устраивавшегося на привычном месте в подмышке Оду к себе. – Разве грудную клетку можно перекашивать? Будет боль… – Такэмура надавил сильнее, и Ода ткнулся в собственное одеяло, слишком рано встретившееся с грудью. Как клинок с плотью кайдзю. Ода затих, прислушиваясь к ощущениям. Впервые лежать на чужой груди всегда неудобно. Такэмура наклонил голову, касаясь на этот раз не щекой, а зарываясь носом и вжимаясь губами. Не поцелуй, но определенно шаг навстречу. Ода замер. Подумал над тем, как реагировать – и пришел к выводу, что достаточно просто выдохнуть. Снятие лангеты в совокупности с тем, что Ода тоже выздоравливал, обозначало, что им пора было возвращаться к тренировкам – чему-то большему, чем растяжка, сидя на полу, или прогулки на свежем воздухе. Разумеется, Такэмура соскучился. Он любил физические нагрузки, они делали жизнь если не проще, то определенно лучше. Тренажерные залы, в отличие от специальных комплексов, не требовали записи в расписание, однако естественным образом они выбирали время для тренировок, наименее совпадающее с предпочтениями других. Потому что Ода не хотел показывать свою слабость. Потому что Такэмура видел, как ему неприятны громкий стук железа и сильные запахи. Потому что Такэмуре тоже не слишком хотелось общества других людей. Последнее тоже было частью перенятого у Оды в дрифте, но Такэмура не видел смысла сопротивляться. Если они экипаж, то он тоже будет подстраиваться. В конце концов, они оба знали, где проходит граница предпочтений и капризов. – Я растерял выносливость и силу за время, пока бездельничал, – объяснил Ода лежащее перед ним в тарелке красное мясо. – Это время было дано тебе, чтобы восстановиться. Головные боли ведь так до конца и не прошли? – Но мышцы… – Можно натренировать снова, – отрезал Такэмура. Ода был пока слишком молод и недостаточно набрался стабильности, чтобы мог сказать себе такие вещи сам. Такэмуре их говорили разные люди, но он сам по себе был более устойчив. Ода же как "Ронин" – всегда в точке неравновесия, всегда в движении. Если только не ошеломлен ударом и не сбит с ног или не выбился из сил настолько, чтобы осесть на стопперы. Такэмура понимал, что пройдет не один год, прежде чем этот человек срастется сам с собой настолько, что его прошлое станет крепким фундаментом, а характер станет подобным клинку "Ронина". Он видел это в дрифте, видел, что сейчас нужно потратить годы на то, чтобы уберечь Оду от разрушительного воздействия его собственных ожиданий и закалить о реальность. И, пожалуй, Такэмура был готов эти годы Оде посвятить. Особенно если все это время им предстояло водить один Егерь. Дни, наполненные наконец действиями, шли быстрее. Ремонт "Ронина" словно тоже стал продвигаться быстрее – каждый день он на шаг приближался к тому, чтобы снова стать собой. Дзё в руках чувствовался недостающей деталью. Бой – первый настоящий – оставил на обоих свой отпечаток, окончательно сплавляя двух пилотов в одно настолько, что в движениях Оды Такэмура теперь узнавал свои, а собственная хватка чуть поменялась – у Такэмуры появилась привычка двигаться более плавно. Изящно. Привычка была не своя, но Такэмура, казалось, всегда ее имел, только не помнил об этом. Такэмура начал первым. Цепочка шагов теперь совсем не пересекалась с тем, что делал партнер. Такэмура знал, куда Ода поставит ногу в следующую секунду не потому, что был хорош в бою, а потому что был хорош в… Оде. В том, как они двигались, как обменивались ударами, ощущалась завершенность. Нарастала скорость боя, ускорялось кружение. Такэмура попал Оде в плечо – левое. Ода одновременно – Такэмуре в правое. – Такэмура-сан! Приношу извинения! – Ода отступил, быстро прокручивая дзё и убирая под мышку. – Я в порядке, продолжаем! – Такэмура размахнулся дзё сверху вниз. И Ода поверил. Не стал останавливаться и проверять, действительно ли Такэмура не пострадал. Он поймал удар, позволил ему проскользить почти до самых пальцев и оттолкнул Такэмуру, заставляя уйти вниз. Такэмура махнул дзё вдоль пола. Ода оторвал стопы от пола. Он поймал раж, ранее свойственный только Такэмуре: не неравновесие и гнев, вызванные невозможностью одержать победу, а удовольствие от того, что можно не бояться, можно положиться на то, что партнер ответит, что удар встретит ответ, а не провал в рисунке боя. Ода почти улыбнулся, когда прижал Такэмуру спиной к своей груди, повторив прием, которым Такэмура ранее поймал Хотару. Такэмура втянул воздух: Одой все равно практически не пахло, зато был другой запах, острый и сильный. – Закончим тренировку, – мягко ткнулся горлом в дзё Такэмура, заставляя себя отпустить. У Оды пошла носом кровь. Ода порывисто поднял ладонь к лицу. Не вытереть, но прикрыться. – Как ваше плечо, Такэмура-сан? – Ощущается, – признал Такэмура, позволяя сгладить впечатление от того, что слабость Оды была видна невооруженным взглядом. Плечо действительно ощущалось, хотя предыдущие дни тренировок уже напомнили мышцам, чем они тут занимались. Такэмура шел с Одой плечом к плечу, думая о том, какая у него на вкус кровь. Такэмура к запахам особенно чувствительным не был – даже сейчас он учуял только потому, что буквально находился рядом с источником запаха. Другое дело – вкус. Вкусы Такэмура чувствовал хорошо, и так сложилось, что по не зависящим от него причинам этот вкус своих пилотов он тоже знал. На фоне выбеленной частичным альбинизмом кожи кровь Оды выглядела почти неприлично яркой. Вероятно, мысли Такэмуры отразились на его лице, потому что в раздевалке Ода несколько мгновений, на самой грани обычного и значимого остановился перед Такэмурой, прежде чем сделать шаг в сторону собственного шкафчика. Назвать атмосферу наэлектризованной не было бы преувеличением, однако душ смыл и ее, и кровь с лица Оды, и даже угомонил плечо Такэмуры. Вечером на уже привычное "Ода, останься", тот только кивнул, обозначая согласие. И привычно же устроился, улегшись на подставленное плечо. – Ода. – М? – похоже, Такэмура вырвал его практически из сна. – Да, Такэмура-сан? – Поехали в Нагасаки. – Завтра? – В субботу. – Да, конечно. Согласие получилось почти мягким. Ода поехал бы с Такэмурой куда угодно, хоть в Нагасаки, хоть смотреть на кайдзю. Что интересно, Такэмура бы с Одой тоже. У Такэмуры не было определенной программы для Нагасаки, но вряд ли у них когда-либо в ближайшем будущем образуются выходные, в которые будет хотеться чего-то помимо просто провести относительно бездельный день на территории Шаттердома, максимум выбравшись на побережье. То ли это Такэмура был такой домосед, но на путешествия его никогда особенно не тянуло, хотя по служебным необходимостям он (вне Егеря) побывал много где, уж точно как минимум во всех Шаттердомах первого поколения. В Оде страсти к путешествиям не чувствовалось, но в разговорах он упоминал, что дело не в нелюбви к путешествиям как таковым, а в том, что Японию Ода любил больше всего остального мира. Утром Ода, как всегда, свернул свое одеяло. – Одевайся тепло и приходи к служебной парковке. Указания Ода принял как приказ к исполнению. Октябрь выдался в среднем почти на пять градусов холоднее климатической нормы – следовало благодарить атмосферные последствия недавнего тайфуна – так что в дополнение к ботинкам и джинсам Такэмура надел водолазку и куртку-авиатор, дополнив все перчатками без пальцев. Куртка была не новой, однако Такэмура, однажды вырастя, форму практически не менял, так что знал, что она сидит на нем хорошо. Ода оделся похожим образом, разве что куртка у него была не кожаной, а тканевой, чем-то средним между тонким пуховиком и очень коротким пальто. Этот предмет одежды делал Оду выше, тоньше и моложе. Лицо Оды украшали, иначе не скажешь, изящные темные очки. Такэмура расправил плечи при приближении своего пилота – к счастью, последствия утренних инъекций полностью его покинули, и о том, что ключица была сломана, напоминал в основном шрам, пока еще багровый, но не настолько, чтобы заподозрить, что ему меньше месяца. Кайдзюперерабатывающая промышленность определенно достигла небывалых высот. Ода его не узнал, пока не подошел практически вплотную – лицо было бесценно. Неудивительно: всегда одетый в форму или тактический комбинезон и с извечным пучком, Такэмура сейчас выглядел не-собой – джинсы и куртка меняли силуэт, а низкий хвост хоть и стал за последнее время более привычным, был почти незаметен, потому что Такэмура убрал его под куртку. Завершающие образ фотохромные очки, которые Такэмура надевал везде, где его узнаваемость была бы не на руку, и которые можно было не снимать в помещении, тоже сыграли свою роль. Но основным отличием было то, что Такэмура ждал Оду, оперевшись на мотоцикл. Не слишком новый Kawasaki Ninja 1000SX, тем не менее, все еще смотрелся очень хорошо. Белый цвет, на который Такэмура откровенно повелся при покупке, и немного сходные с "Молчаливым Ронином" черты делали мотоцикл особенно дорогим сердцу Такэмуры. Помимо того, что мотоцикл дарил ни с чем не сравнимое (впрочем, так утверждалось только в релизном буклете. Человек, хотя бы раз в жизни водивший Егерь, прекрасно знал, с чем это можно сравнить) ощущение мощи в руках. – Такэмура-сан?.. Как я мог не знать? Вместо ответа Такэмура протянул Оде шлем – изначально свой, белый. Не знал Ода в основном потому, что один Такэмура на мотоцикле, кажется, ни разу не ездил. Даже из салона. Теоретическое представление о том, как ездят на мотоциклах, у Оды было – но Такэмура решительно переместил его ладони со своей талии на живот, заставляя обхватить себя плотно и прижаться грудью. – На поворотах следуй за моим телом, – пожалуй, единственное наставление, полезное физически подготовленному пассажиру. И широко ухмыльнуться под шлемом, когда хватка из аккуратной стала железной, стоило им набрать скорость. Ода поначалу лишь держался, но за первую треть пути осмелел, несколько раз посмотрел по сторонам – и, конечно, идеально совпадал с Такэмурой по движениям на поворотах. Словно от своего пилота Такэмура ждал иного. Парковка в центре Нагасаки была задачей со звездочкой – но не в случае мотоцикла. Небо несколько потяжелело, но серые облака то и дело сменялись ярким солнцем – низким и бьющим в глаза несмотря на близость времени к обеденному. – Бывал здесь? – спросил Такэмура, направляясь к тяжелой стеклянной двери с тремя светящимися иероглифами. – Нет. Я не особенно знаю Нагасаки. – Не было времени или не хотел? – Первое. – Тогда начинать надо с едален, – Такэмура потянул за ручку в виде карпа. Внутри было тесновато и темновато, но вкусно пахло едой – вытяжки над столами не справлялись с содержимым кипящих на конфорках кастрюлек с бульоном. – Добро пожаловать, – поклонился им юноша в форменной рубашке. – На двоих, – Такэмура направился в угол, где был его любимый стол, отгороженный от основного зала и витрины с едой легкой бамбуковой перегородкой. По правде говоря, стол сюда воткнули из жадности, но получилось неплохо. Обычно за ним сидел кто-нибудь в одиночестве, потому что остальные столы были минимум на четверых. Но сегодня для обеденного времени были еще рановато, и стол пустовал. Такэмура кинул куртку на сиденье – то, что было спиной к проходу, оставляя Оде более защищенное и комфортное место в углу. Тот же юноша, что их приветствовал, принял их заказ на бульон и мясо. Оде юноша не нравился: они были ровесниками, но Ода, очки которого были недостаточно уместны в помещении, зато скрывали цвет бровей и глаз во всем его двойном "великолепии", упорно косился в его сторону: у юноши были длинные, собранные в низкий хвост волосы. Такие у Оды были?.. – Я нормально не завтракал, – поделился Такэмура, вооружаясь тарелкой для всего того, что хранили витрины. Ода энтузиазма не разделял, но чуть расслабил сжатые губы, увидев приличный выбор рыбы. Такэмура брал все подряд, в том числе жареный рис и шарики, состав которых зависел от того, что было не доедено накануне. После очередного круга за едой, который Такэмура совершал уже в одиночестве, он застал Оду с очень сложным – даже на фоне того, что у него всегда было далеко не легкомысленное выражение – лицом. На лице было написано, что он сейчас припоминает слова Такэмуры о нарезке кайдзю на шабу-шабу, и, кажется, готов поверить в них всерьез. – Забавно, да? Крашеная свинина. Попробуй, это вкусно, – Такэмура сразу же положил в свою кастрюльку несколько кусочков тонко нарезанного мяса, подкрашенного в отвратительно точно подобранный голубоватый цвет. Ода взял кусочек с видом человека, который пробует настоящее мясо кайдзю, которое вообще было не съедобно. Такэмура формат шабу-шабу любил. Ода – выглядел неуютно значительно в меньшей степени, чем сам от себя ожидал. Вытяжка все еще справлялась не очень, и пар от кипящего бульона слегка застилал от Такэмуры его лицо. В заведении было шумно, музыка, разговоры, шум кипения и стук тарелок и палочек лишь немного заглушались перегородкой. Тем не менее, это позволяло перебрасываться короткими фразами, легкой беседой, в которой Ода говорил не меньше, чем Такэмура – а в чем-то на редкость даже больше. Такэмура с удовольствием послушал его выводы о "Кокухо". Ода нашел в тексте много вещей, над которыми считал возможным поразмышлять, и, конечно, оценил развитие персонажей: события описывали полвека истории. – Вы читали, Такэмура-сан? – Читал. Довольно давно, впрочем, – признался Такэмура, болтая лентой мяса в своей кастрюльке. – Вам понравилось? Во всяком случае, пригодилось, – подумал Такэмура. – Как история – да. Как отпечаток времени. Как описание способа достичь своих целей. – Вы считаете, что не все методы хороши? Подвох в вопросе, безусловно, был. – Я пришел к этому со временем. Но я не провожу четкую линию. – Иногда можно пойти на сделку с дьяволом, – Ода процитировал персонажа. – Зависит от того, кто стоит за ним, – Такэмура отправил мясо в рот. – Я считаю, что у тебя впереди много всего, что изменит твое отношение к жизни. – Я уверен в этом. В умении поддержать светскую беседу о чем угодно, не говоря ничего содержательного, Оде не было равных. Такэмура понимал, что он так делает, когда разговор касается тем либо неприятных, либо таких, по которым у Оды мнение, однозначно расходящееся со мнением собеседника. Он позволил теме смениться, поперескакивать с одного на другое, и Ода постепенно расслабился, вспоминая, что пилот опасности не представляет. Они расплатились (официант старался не оглядываться лишний раз на Оду), и направились к выходу. – Прошу прощения, – обратилась к нему женщина старше Такэмуры на вид. – Вы, случайно, не Горо Такэмура? – Вы меня с кем-то путаете, ока-сан, – с легким поклоном ответил Такэмура. – Прошу прощения, – он поклонился еще раз. Женщина замолчала, не доверяя ответу, но Такэмура уже поправил очки и вышел прочь. – Вы не хотели, чтобы она вас узнала? – слово "почему" Ода крайне вежливо опустил, предоставляя Такэмуре возможность ответить как односложно, так и развернуто. – Я хочу провести день с тобой, а не с поклонниками пилотов, – Такэмура неопределенно повел плечом. – Вы пользовались такой славой? Раньше? До чего ревнивый мальчик. – Не приходилось. Пройдемся? Ода не остался доволен сменой темы на этот раз, но настаивать не стал, следуя за Такэмурой. Постепенно эпизод сглаживался, и Ода словно бы начал даже находить удовольствие в улицах Нагасаки, ставших более заполненными в обеденное время. Они иногда заходили в магазины – Такэмура предложил Оде купить что-либо для себя или родителей. Ода выглядел озадаченным, но задание выполнять отправился, дав Такэмуре десять свободных минут. Уличную еду Ода не одобрял, поэтому развлечения вроде вафель или мороженого Такэмура не предлагал, однако знал несколько мест, которые Оде бы понравились. – Обратно?.. – Ода звучал разочарованно: день едва клонился к закату. – Нет, – улыбнулся Такэмура, протягивая ему шлем. – Но за город. Ода прижался к его спине грудью сам. Такэмура пропустил два съезда, потому что их знали все. Третий был непригоден для машин и слишком далеко располагался от города, чтобы до него доезжали велосипедисты – или городские любители поглазеть, имеющие мотоцикл. – Здесь красиво, – отметил Ода. – Возьми, – Такэмура протянул ему небольшой сверток, пока они пробирались по камням. – Такэмура-сан?.. – Ода помолчал немного, открывая подарок. – Спасибо. Очки – почти такие же как у Такэмуры, фотохромные, но сильнее затемняющиеся на солнце – подходили Оде. Авиаторы были вообще беспроигрышной моделью. – Отсюда видно Егерей. И закат. Такэмура уже сделал вывод, что Ода надел единственные имеющиеся у него очки, чтобы не пугать людей красными глазами. Разумно, как и всегда, но Такэмура попросту хотел подарить Оде что-нибудь. Просто как жест расположения и симпатии. Сидеть с Одой плечом к плечу было приятно. На площадке далеко внизу у воды на дежурство встали Егери. Такэмура отметил "Гейшу". На фоне постепенно садящегося солнца ее фигурка казалась вырезанной из тонкого металла, такой острой были ее края. Обоим хотелось в дрифт. Такэмура нашел руку Оды, и тот сжал в ответ. Слова не требовались, время, проведенное здесь, было само по себе ценно. Они уезжали, когда небо еще полыхало закатом, и Такэмура знал, что Ода тоже смотрит в небо, навстречу которому они ехали. Ода прижимался к его спине, ладонями держался за живот и грудь, и они были единым целым – на мотоцикле, как и в дрифте. Ода не отставал – шел след в след по территории, ни разу не столкнувшись, потому что чуял, как шел Такэмура. Не остановился на пороге каюты Такэмуры – и не останавливался, пока не подошел совсем близко и не оказался лицом в ладонях Такэмуры. Ода не закрыл глаза, когда Такэмура коснулся его губ своими. Прикосновение было невинным и неглубоким, и когда Такэмура отстранился, он мизинцами слышал бешеный пульс Оды. – Останься, – он произнес это шепотом, и Ода кивнул совсем немного, потому что и так коснулся кончика носа Такэмуры своим. К себе – в душ и за одеялом – Ода практически сбежал, но не потому что ему не терпелось вернуться, а потому что Такэмура ему сейчас был почти невыносим. Он появился у Такэмуры в постели все тем же пушистым свертком, только этот сверток больше напоминал комок нервов. Такэмура прижал его к себе, и Ода судорожно выдохнул, не понимая, что от него требовалось. – Я не буду с тобой ничего делать, – сказал Такэмура ему в макушку. – Спи. – Но мы же должны… – Кому должны? – Нам нужно… – Нам нужно отдохнуть. Ода попытался протестующе повозиться, но Такэмура не дал ему двигаться. Тогда он отчаянно запрокинул голову, находя губы Такэмуры своими. Целоваться – совсем легко, едва касаясь друг друга – Ода был готов. Такэмура обнимал его одной рукой, а второй гладил по щеке и немного по шее и за ухом, прекращая раньше, чем Ода успел бы осознать и шарахнуться от того, что якобы было "надо", потому что они это кому-то "должны". Ода бы сейчас подчинился, он же пришел со своим одеялом на эту казнь, он ждал, что Такэмура его из одеяла вытащит и сделает… что было надо. И теперь, когда Такэмура гарантировал ему безопасность, желание самого Оды толкало его к тому, чтобы… что-нибудь. Хоть что-то, потому что ну как можно в двадцать три быть нецелованным даже. Ода в конце концов смутился и зарылся обратно в свое одеяло, в Такэмуру, как в оплот своей реальности, и пожаловался: – Хочется в дрифт. – Ужасно хочется, – поддержал Такэмура. – Через два дня разрешили тренировочный. Ода угукнул, но продолжать жалобы не стал. В дрифт действительно ужасно хотелось. Вот только они вылетели из него две минуты спустя. Ода – снова умытый кровью, Такэмура – с головной болью. – Еще раз? Я справлюсь, – Ода, казалось, был готов драться за дрифт. – Да, еще раз, – Акаминэ ответил Оде взглядом, который обернулся бы презрительным, не попроси – не потребуй – Ода новой попытки. Такэмура не встревал. Со второго раза Ода вбросил Такэмуру в странное воспоминание, в котором горное озеро, в тренировочном дрифте ощущавшееся чуть ли не лужей, было неестественно голубым, как его глаза, а перед взглядом плыло что-то похожее на дымок ароматических палочек, но красное и совершенно точно растворенное в воде. Холодная вода. Требовалось. Тренироваться. Ненавижу холодную воду. Худая, еще детская рука махнула перед собой, растворяя красное, уже сворачивавшееся хлопьями и оседавшее на дно – так работало средство для обеззараживания и очистки воды. В Егере всегда тепло. За бортом холодная вода. Егерю никогда не холодно. Действительно, Такэмура не помнил ни одного случая, чтобы ему было холодно. Кроме того, когда умер Акира, но тогда холодно было не от воды. Такэмура думал об Акире, засыпая. Ода уже спал, а у него самого головная боль, несмотря на обезболивающее, все еще ощущалась, как ощущается прилипшая к горлу крупинка перца, от которого вроде уже откашлялся, но оно все еще там, все еще мешает и образует в горле противную пленку. Воспоминание об Акире не было противным, но оно все время было рядом. Ода был прав: Такэмура не пережил предыдущего пилота. Сейчас Такэмура впервые с тех пор, как Акира… прекратился, ощущал, что со словом "пилот" окончательно сросся некто другой. Некто, кто был не Акирой. Кого Такэмура держал в своих руках, как величайшую ценность, и который для Такэмуры ею и являлся. Ода вздохнул – и Такэмура вздохнул синхронно. Следующий тренировочный дрифт оба выдержали целиком, а потом лежали, переплетя ноги и руки, и общая головная боль, отдающаяся в глаза, растворялась, будто она была дымом, который уходил из легких с каждым выдохом и растворялся в нигде. Или хлопьями свернувшейся крови, оседающими на дно бассейна с очень холодной водой. В отношении мозга Акаминэ придерживался того же мнения, что и абсолютное большинство врачей насчет переломов – травмированное место следовало нагружать как можно раньше, форсируя возврат к обычному уровню активности. Ода это мнение разделял, хотя у него мотивация, конечно же, зиждилась не на медицинских аргументах, а на самурайском воспитании, которое говорило, что умереть менее позорно, чем оказаться слабым, что держать меч – не важно, что уже несколько столетий фигуральный – важнее, чем печься о своей боли. Такэмура просто не любил слабых людей и придерживался мнения, что слабые люди живут меньше. Это не мешало ему уводить Оду в перерывах между дрифтами в соседнюю комнату и класть ладони ему на виски так надолго, как требовалось, чтобы пульсация в них у обоих перестала стучать метрономом. Это не мешало ему вечерами держать в руках лицо Оды и касаться его губ своими, чувствуя ответную дрожь, но не переходя грань – размытую, колеблющуюся, как неверный абрис далекого кайдзю на радаре. Это не мешало ему сдерживать попытку Оды заставить себя… что-нибудь. Томоко сколько угодно могла говорить то, что ей представлялось. С кем-то иным она могла быть права. С кем-то, кто был не Ода. Но у них с Одой ничего не было – и одновременно было то, чего не было ни у кого другого: их собственный экипаж. Они выбрались к ангару рано утром. Такэмуре сообщили первому, как старшему – по званию, возрасту, опыту – но он ни мгновения не ждал, прежде, чем передать весть Оде. Есть процедура приемки Егеря в строй. Обратно в строй. Такэмура кивком поблагодарил техника, который держал открытой маленькую служебную дверь. Ода следовал за ним – тихо, след в след. Как единое целое. Такэмура коснулся заново отрихтованного щитка на плече Егеря – своем, правом. Покрытый белой краской металл был матовым из-за тончайшей пленки росы. Грудной щит заменен, рука тоже, на спине новые решетки. Там, где возможно, металл выправлен и перекрашен. Рука уже совсем не болела, словно Такэмуре тоже прикрутили новую. "Ты похож на холодное горное озеро жарким летним днем." “Вы похожи на восход солнца ранним весенним утром." Такэмура убрал руку с металлического плеча. Он скучал по своему горному озеру.