Точка росы

Такэмура разминал левую сторону лица. Официально – потому что левую сторону головы "Молчаливого Ронина" смял кайдзю. Честно – потому что она только недавно стала двигаться снова полноценно. Акира тоже ощущался так. Половиной себя, вторым глазом, второй рукой; первыми даже. У них с Акирой была совместимость под девяносто. Самая высокая в корпусе и одна из самых высоких по миру. Кто-то считал, что они вместе; правда была в том, что они были вместе лишь в дрифте, и так было хорошо обоим. Такэмура был на похоронах Акиры. Его жена словно ушла за ним в могилу, словно под столбиком с выбитыми иероглифами была не пустота, а ее собственное сердце. Хоронить от Акиры по-настоящему было нечего: кайдзю смешал его с металлическим крошевом, а потом растворил в воде, по которой они втроем топтались, вминая последние атомы того, что было его пилотом, в океанское дно. Они совсем немного не успели отклониться, заходя на отвлекающий маневр, но кайдзю этого хватило, чтобы вцепиться в кабину и содрать половину головы "Ронина". Мгновением позже экипаж "Бракзир Нау", второго Егеря, снес кайдзю голову. Такэмуре казалось, что у "Бракзир" было изумленное выражение кабины, когда они поняли, как все глупо вышло. Егери эмоциями наделены не были, но "Ронин" осел на стопперы почти красиво. Такэмура смотрел потом видео с камер "Бракзира". Зачем-то. Будто это могло что-то изменить. Такэмура стоял над столбиком – день был неположенно сезоном сухой и даже теплый, климату не было дела до человеческого горя – словно его присутствие сейчас что-то меняло. Митико не спрашивала, как Акира умер. Она видела это в прямом эфире. Весь мир видел. Трансляции пытались прекратить, но тогда на места боев вылетали, выезжали и выплывали энтузиасты, и Тихоокеанский Оборонный Корпус сдался, оставив одну официальную трансляцию: картинка, но не звук. Если все окна мигают экранами одинаково, но везде тихо – значит, где-то Егери спасают мир. Такэмуру спрашивали о смерти Акиры всего один раз, когда откуда-то из Центра Исследований приехали двое и попросили Такэмуру о дрифте и вспомнить, как это было. Такэмура был едва вышедший из медблока после положенных тестов, отвратительно целый, без единой царапины и сотрясения. Он не мог отказать. Не имел права отказать науке в доступе к материалу для исследований. Он мог только ошалевшим взглядом смотреть, как тощий, высокий и почти неестественно жилистый ученый трясся на полу, истекая кровью из носа, а второй – такой же тощий и высокий, но сутулый – сдирал с него, только что пережившего смерть в дрифте, учебный шлем и приговаривал: – Потрясающе. Невероятно. На взгляд Такэмуры, потрясающе и невероятно было только это неуважение к смерти. К моменту этого боя даже "Молчаливый Ронин", Егерь первого поколения, уже был оборудован системой экстренного отключения сознания при потере контакта со вторым пилотом – вот только Акира умер до того, как контакт оборвался. Митико не спрашивала, она вообще больше почти не говорила. Жаль их дочь. Они обе стояли такие хрупкие и нереальные в белом траурном. Но кайдзю траур не держали. Кайдзю лезли оттуда, из морских глубин, по расписанию и вне его, каждый раз какие-то несуразные и смертоносные, и каждый раз Такэмура смотрел на горизонт: океан давно могила, Пасифика большая, места хватит всем. Завтра тесты. Свежий молодняк, цвет Академии, сливки ученического общества, каждый из которых жаждал встать в строй. Почетная обязанность, тяжелая работа, героическая. Стать вторым пилотом Горо Такэмуры, легенды Оборонного Корпуса Нагасаки. Мечта, а не работа. Утром лицо снова онемело. Такэмура явился в тестовый зал одетым по форме. Не парадной, со знаками отличия, а в тренировочном комбинезоне с небольшими лычками, почти теряющимися рядом с эмблемой Корпуса. В конце концов, старших по званию и так знают в лицо. Девочки и мальчики в таких же комбинезонах по бокам коридора сидели, сложив руки на коленях. Лучшие ученики, стабильные, физически подготовленные, отличники. Выбирай, Горо Такэмура, кого переживешь. Такэмура перевязал пучок в низкий хвост. Считалось, что правильный дрифт чистый, безэмоциональный, что он полностью отрешен и есть тот самый дзен. Дрифт с Акирой… Лучше больше не вспоминать. Никогда. Запустились поддерживающие системы, соединение стало заполнять шкалу. Шестьдесят шесть. Хорошо. Стабильно. Немного слишком старательно, но это пройдет. Следующее подключение – едва тридцать. Несовместимы. Этих всех учат отделять себя от дрифта, но на будущее, а сейчас Такэмура все равно оказывается в воспоминаниях, расцвеченных эмоциями. За последние двадцать лет выживаемость второго пилота при потере первого выросла почти в два раза. Такэмура же пережил потерю Акиры, и даже не утаскивал сейчас неподготовленных мальчиков и девочек в то, каково это – однозначно и сразу, без всяких оговорок знать, что ты теперь один. Разрыв соединения, а хорошее было соединение, выше семидесяти. Вдох-выдох. Шестьдесят, сорок два, двадцать восемь, шестьдесят пять, пятьдесят четыре. Восемьдесят. Не прошедшие минимальный порог на выход, с остальными второй заход. Об этом не говорили, но тесты походили на мозговую оргию. Такэмура не смотрел в лица – не надо цепляться, запоминать раньше, чем вас определила не судьба даже, биохимия и сочетание мозговых волн. Снова восемьдесят. Точнее, восемьдесят четыре. Правильно, второй дрифт ближе, привычнее. Увидеть бы лицо, за которым лежит этот холодный и чистый, как горное озеро, дрифт. Озеро в чужих воспоминаниях было прудом, маленьким и донельзя ухоженным, со спинками карпов в зеленоватой глубине, лотосами по бокам и бамбуковой трубкой для текущей воды. Больше ничего не было, кроме ощущения тяжелой руки на плече. Такэмура им пошевелил, но рука не исчезла. Воспоминание уплыло за полмгновения до того, как он увидел бы лицо, которому принадлежала рука. И за полмгновения до выхода из дрифта: _Это буду я. Надо же, какая уверенность. Восемьдесят четыре – это на десять процентных пунктов больше, чем следующий претендент, тем не менее, Такэмура обязан был поговорить с четырьмя, кто показал результат выше семидесяти. Они надеялись, для них Такэмура – мечта, вершина Фудзи, сияющая снегами в закатном свете. Для Такэмуры они те, кому он будет вытирать кровь из носа после первого сорванного дрифта на дежурстве. Ему их было одновременно жалко, потому что они не знали, о чем мечтали, и они его раздражали тем, насколько легко к этому относились. Акира был таким же. Такэмура не думал об Акире, встречая первого претендента. Восемьдесят четыре был вторым из четырех. – Ода Сандаю, – ровная спина, чистое лицо с парой родинок, аккуратная стрижка. И те самые озера вместо радужек. Прозрачные брови и ресницы еще сильнее выделяли глаза на лице, и даже яркие губы на бледной коже привлекали меньше внимания. "Это буду я," – вспомнилось из дрифта. Прямой взгляд странными для японца белесыми глазами говорил то же. Сандаю Ода отличник тренировок, и Такэмура не мог бы сказать, что ему плевать на его успехи в учебе. Претенденты проходили строгий отбор – гораздо более строгий, чем на заре борьбы с кайдзю, и это было хорошо. Удивительно, что Ода прошел этот отбор: альбинизм, даже частичный, нередко служил причиной отказа. Тем не менее, на этап спарринга на дзё Ода вышел без колебаний. Собравшиеся поглядывали друг на друга, гадая, кому повезет. Они еще не знали, что повезет тем, кто переживет кайдзю. Рефери кивнул. Ода ступил на темно-серый татами, держа дзё под мышкой. Такэмура зеркалил движения. Оба были босиком, в одних только комбинезонах, даже без ботинок. Он нанес удар первым. Ода отклонился – он сам был как дзё, легкий и гибкий – и поймал удар на свой дзё. Позволил шесту Такэмуры скользнуть вниз, так что пришлось двигаться следом, чтобы не потерять равновесие. Такэмура развернулся, встречая рубящий удар, уверенный кэсагири обеими руками. Он парировал, и шесты издали один за другим четыре щелкающих звука, пока Ода не сделал цуки и не оказался с рукой, зажатой между дзё и бедром Такэмуры. Ода уронил шест во вторую руку, и отклонился уже Такэмура: дзё упирался в кадык. Хороший удар сюда способен убить. Минуту назад скромно кланявшийся, Ода сейчас не щадил и не уважал Такэмуру настолько, чтобы поддаться. – Достаточно, – объявил рефери. Такэмура и Ода обменялись поклонами. Еще двое. Такэмура чувствовал на себе взгляд Оды все время, но этот взгляд не давил и не лип, только не отпускал. Рефери точно отсекал начало и конец каждого спарринга. К концу Такэмура даже не запыхался, только бедро давало о себе знать – там, куда пришелся хороший удар в третьем спарринге. Нанесшая его девушка была второй после Оды по совместимости. Вот только с девушками у Такэмуры не складывалось – ни в одном из смыслов. Если бы Такэмуру спросили, кого бы он выбрал, он однозначно назвал бы Оду. К счастью, именно его, Такэмуры, мнение в этом вопросе было решающим. Перед первыми тестами Такэмура читал короткие справки – почти идентичные строчки высших отметок, имена, в которые Такэмура пока не вчитывался, фотографии, поверх которых были пришпилены на скрепку стикеры с порядковым номером. По одному листу поверх тощих папок личных дел, из которых четыре он сейчас держал в руках. Он отложил три, не хотел даже время тратить. Ода, Сандаю. Внутри папки листов было больше, и Такэмура, жадно глотая строчку за строчкой, в какой-то момент отложил чтиво и взялся погуглить. И едва не рассмеялся: опять ему подсунули самурая! Сандаю Ода мало того, что был прямым задокументированным потомком Оды Нобунаги, так еще и жил в – куда деваться! – поместье, которому было больше четырехсот лет, которое являлось памятником архитектуры, объектом всемирного и японского культурного наследия, так еще и карпы, те самые, из дрифта, плавали не где-нибудь, а в пруду, которому тоже больше четырехсот лет, и наверняка эти карпы передавали знания о семействе Ода из поколения в поколение. Нынешнее состояло из родителей и троих детей, из которых старший уже был женат, средний в данный момент пробовался в пилоты Тихоокеанского Оборонного Корпуса, а младшая училась в школе. Такэмура поперелистывал ради приличия и другие досье тоже, но карпов, конечно, не превзошел никто. Почему-то карпы Такэмуру добили сильнее, чем родовитость, богатство и поместье вместе взятые. Однако даже они не заставили его изменить выбор. Сандаю Ода ждал в комнате отдыха, предусмотрительно отделенный от менее удачливых претендентов. – Такэмура-сан, – Ода встал в присутствии старшего – по званию, возрасту и влиянию. – Ода, – Ода ждал. Указаний, приказов. Однако оставалось еще кое-что. – Ты подписывал бумаги и читал все, но я повторю. У "Ронина" подтекает и фонит реактор. Его не будут менять, он дослужит так. Они оба дослужат так, а реактор уже меняли – перед тем, как появился Акира, и хорошо, что дочь у него уже была, потому что подтекать и фонить новый реактор начал после второго выхода и первого же кайдзю. – Я знаю, Такэмура-сан. Я бесплоден. Связь с альбинизмом, – и прямой взгляд этих невозможных глаз. Один из немногих недостатков организма, совершенно никак не влияющий на способность быть пилотом. Вряд ли Ода готовился к этому вопросу – сейчас и вообще – но говорил спокойно, словно его особенность его не трогала, или уже не трогала. – Тогда добро пожаловать в Шаттердом Нагасаки, – Такэмура отметил, что все поклоны Оды были на положенную приличиями толику глубже. – Благодарю. Мне сказали, что я буду занимать соседнюю каюту. Потому что одну каюту на двоих даже сложившиеся экипажи делят не сразу. Они с Акирой… Такэмура не успел отогнать неуместную мысль, и она завершилась: делили. – Верно. Ты уже знаком с Шаттердомом? – Нет, Такэмура-сан. – Тогда я покажу тебе. На них смотрели. Ода не мог этого не замечать, но держался хорошо. Здоровался с теми, с кем Такэмура взаимодействовал, уступал дорогу, если требовалось. Точное расположение всего Ода выучит позже, пока было достаточно знать, где административный корпус, где жилой, а где – ангары с Егерями. "Молчаливого Ронина" недавно вернули в строй, хотя физически он стоял на территории Шаттердома все время. О том, что Такэмура к нему иногда заходил, говорить было не принято, но он заходил, когда отсутствие Егеря в жизни становилось совсем невыносимым. Отсутствие второго пилота легче ситуацию тоже не делало. Такэмура открывал маленькую боковую дверь, поднимался по лесенке, которую обычно использовали при мойке Егерей. Конец этой лесенки приходился на уровень плечевого щита, и Такэмуре нравилось прислоняться к нему своим. Если закрыть глаза, то можно вообразить, что "Ронин" цел, и Такэмура часть сложившегося экипажа. С Одой они пока не экипаж, но об Оде уже хотелось рассказать. Прислониться плечом к плечу и сказать: интересный. Тебе понравится. Мне уже нравится. – Ты уже ел здесь? – Нет, Такэмура-сан. Их привезли утром, так что не удивительно. Удивительно другое. – Ты не ел весь день? – Я завтракал, Такэмура-сан. – Значит, пора поужинать. Ода кивнул, не выразив особенной радости от того, что еда близко. Такэмура уже был порядочно голоден, и его удивляло, как Ода терпел – либо это было эффектом первого дня. Им предстояло узнать друг о друге многое. Предстояло подтянуть восемьдесят четыре так близко к сотне, как получится. Такэмура знал (да весь мир знал) в Лос-Анджелесе пару пилотов с показателем 99%, однояйцевые близнецы. Звучало фантастически, но с другой стороны, близнецы же. Рабочим считался уровень от 70 до 95, все, что выше, воспринималось даже с тревогой, потому что слишком высокий уровень синхронизации сознаний грозил тем, что сознание могло диссоциировать, не умещаться обратно в свое тело. Но эти близнецы служили уже лет пятнадцать. В столовой было негромко, а с появлением Такэмуры стало еще тише. Среди своих его отполированный до блеска в глазах общественности образ украшенного наградами офицера Тихоокеанского Оборонного Корпуса Нагасаки, верно несущего службу вот уже тридцать лет – красивый год, юбилейный – был подпорчен тем, что Такэмура пережил двух своих долгосрочных пилотов. Второй, Акира, выбыл из Егеря вперед ногами, первый – Фудзимори-сан – оказался то ли более сильным, то ли более везучим, и теперь имел звание генерала и этим самым Оборонном Корпусом Нагасаки руководил. Но сам водить Егерь больше не мог. Такэмура взял себе лапшу и любимую говядину гюдон. Ода выбрал рис и тофу. Чай они взяли одинаковый. – Ты ведь бывал раньше на территории Шаттердома, – Такэмура знал, что да, но для первой притирки следовало использовать более нейтральные темы. – Дважды, – подтвердил Ода. – Видел Егерей? Ода прекратил жевать. Затем проглотил то, что было во рту, и тихо ответил: – "Ронин" выходил на дежурство. "Вы и Акира-сан, – читалось между слов ответа. Оде стоило бы к этому привыкнуть, вероятно, он и сам это знал, просто пока не успел. – Значит, где ангары, ты уже знаешь. "Ронин" нас ждет после прохождения всех стартовых тестов, – Ода слушал внимательно. – Подъем общий, затем завтрак, тренировка в зале рядом с жилыми каютами, затем перерыв на обед, потом физический кросс-чек. Позже – дрифт. В первый месяц расписание будет плотное, нам нужно синхронизироваться так сильно, как возможно. Затем… Будут изменения. Такэмура избегал обещать, что они будут экипажем. Когда они доели, столовая уже по большей части опустела. До отбоя еще оставалось время, и Такэмура оставил Оду у его двери, за которой наверняка стояла доставленная в его отсутствие сумка или чемодан с вещами. – Завтра в семь. Моя дверь следующая по коридору. Если Оде и хотелось что-то спросить прямо сейчас, спрашивать он не стал. Лишь закрыв за собой дверь собственной каюты, Такэмура позволил себе устать. Этот тип усталости был свойственен пилотам и выражался в том, что от фантомной молочной кислоты болели фантомные мозговые мышцы. Вследствие своей фантомности они не откладывали боль на завтра, зато форму теряли точно так же быстро, как обычные. Мысль о том, что его злопыхатели не так уж неправы, проговаривая, что Такэмуре пора на покой, он привычно заполировал простым доводом: "Молчаливый Ронин" был Егерем первого поколения, а Такэмура – первого же поколения пилотом. Из строя их, разгуливающих плечом к плечу с Егерями пятого-шестого поколения, вынесут только вперед ногами – Егерскими, железными. "Ронин" бывал близок к смерти, но пока он восстановим – его будут восстанавливать, как и самого Такэмуру. Слишком хороша оказалась модель Егеря – несмотря на почтенный возраст и первое поколение, "Молчаливый Ронин" еще выполнял свою функцию достаточно хорошо, чтобы взять и списать на свалку миллиарды долларов; да и очень уж ценный опыт нес Горо Такэмура – несмотря на почтенный для пилота возраст. Жизнь и здоровье одного дополнительного молодого пилота в таких подсчетах не стоила ничего. Циничная правда жизни, которую знали все, в том числе сами добровольцы-выпускники Военной Академии, полные энтузиазма на сегодняшних тестах. Мозговая усталость неплохо решалась контрастным душем и крепким сном. Ода стоял перед дверью за десять минут до того, как начнет действовать дневное расписание: тренировка на дзё с семи до восьми тридцати. – Завтрак, – прокомментировал Такэмура выбор направления, противоположного тому, что вело в зал для тренировок. Выражение лица Оды сменилось на слегка недовольное: он сам наверняка позавтракал непонятно чем прямо в каюте. Хотя каюты пилотов и были оснащены местом, где можно было приготовить чай, кофе и кое-какую еду (в микроволновке), Такэмура предпочитал есть нормально, в столовой, которая двадцать четыре часа в сутки предлагала еду. Не всегда горячую, но хорошую еду вроде рыбы, риса, онигири, фруктов. В зале было прохладно и пахло средствами для мытья. Ода вдохнул и выдохнул аккуратно, словно сильные запахи ему не нравились. Такэмура поднял руку и согнул пальцы, указывая Оде, что ему следует нападать. "Дрифт-совместимость – лишь потенциал. От вас зависит, разовьется он или угаснет." У них был высокий потенциал, но неизвестно было, сработаются ли они как экипаж. Тридцать лет назад их поставили в "Молчаливого Ронина" плечом к плечу с Фудзимори, потому что они приятельствовали, были здоровы и дрифт-совместимы лучше других среди тех, кто в тот момент служил на военной базе в Нагасаки. Оба восприняли это как приказ. У них не было опции не справиться – Землю атаковали инопланетные твари, и людям срочно нужно было им что-то противопоставить. И Такэмуре с Фудзимори приходилось задвигать собственные различия и фокусироваться на том, что делало их ближе. Иногда ближе, чем требовалось. Они справлялись двенадцать лет, в конце которых Егерь первого поколения впервые встретил лицом к морде кайдзю третьей категории. Такэмура, как и положено, тот день помнил. Как он вдохнул сырой от росы воздух, как прошел импульс по системам, поле зрения помутнело и раздвоилось, и как "Ронин" помотал головой, подцепляя движения пилотов, и наконец как они посмотрели в сторону восхода и сделали гассё, служивший признаком окончательной калибровки. Как Егерь оторвался пятками и мысками от земли, как пружинило морское дно под ногами, когда их сбросили на пути твари. Период беспокойства о вытаптывании шельфовой экосистемы заканчивался тогда же, когда область шельфа затапливало неоново бликующей кровью кайдзю. Области "кайдзю блу" на бортовой карте лучами расходились от точки прибытия, начиная с глубины, предельной для текущего поколения Егерей. В инструкциях было прописано по возможности за эти области не выходить – это была рекомендация, идущая где-то во второй половине первой страницы инструкций, где первой строкой было "не допустить выхода кайдзю на сушу." "Молчаливый Ронин" шел навстречу кайдзю враспрыжку, чтобы компенсировать скоростью недостаток массы. Центр управления уже готовил второго Егеря, но сбор пилотов, запуск реактора, доставка занимали время, и задачей "Ронина" было удержать, нанести как можно больше повреждений до тех пор, пока не прибудет подмога. Звук в кабине был фильтрованный, чтобы пилоты не глохли от рева кайдзю, океана и, собственно, Егеря, но даже так слышно было, как твари больно от того, что изготовленные из стоматологической керамики клинки вспарывали ее шкуру. Или его, почему-то служба ликвидации считала обязательной графу пола. Кайдзю быстро проиндексировал, чем "Ронин" ранит больнее всего и сообразил, что бить по клинкам бесполезно, поэтому решил метить в корпус. Такэмура помнил, как спокойно звучал голос диспетчера, оповещавшего, что второй Егерь на подходе. Позже на разборе им сказали, что нужно было уклониться. Тогда – по пояс в воде с голубой неоновой кровью – "Ронин" сделал то, что делал на протяжении двенадцати лет: он принял удар, чтобы потом нанести свой. Двенадцать лет эта тактика, за которой стоял Фудзимори, крупный и стойкий боец, и которую разделял Такэмура, работала. Пока по ним не бил кайдзю третьей категории. Такэмуру отключило не в нокдаун даже, а в нокаут. Он пришел в себя в больнице, пропустив и то, как "Ронин" встал, осев на всех своих пневмопоршнях, на месте, как развернулся и снова пошел на них в атаку кайдзю, как кричал Фудзимори – не в ужасе, а в попытке привести в движение Егерь в одиночку, чтобы умереть как воин – как между "Ронином" и кайдзю приземлился второй Егерь, которого потрепанный кайздю одолеть уже не смог. Это был последний раз, когда Егерь категории Марк-1 дежурил в одиночку. Такэмура считал, что проявил слабость. Так же считал и Фудзимори, хотя никто Такэмуре в упрек не ставил лимиты организма напрямую. Никто и не ставил ему в упрек то, что оставшийся в одиночку в дрифте Фудзимори из него не вылетел, а остался, получив массивное кровоизлияние в мозг и пожизненный запрет на дрифт. Двенадцатилетняя история пилотов-символов была окончена. Их фотографии тихо отовсюду убрали, перестав упирать на то, что лучшим экипажем Оборонного Корпуса Нагасаки были потомок самураев Нобу Фудзимори и безродный выходец из ныне растоптанного каким-то из первых вышедших к Токио кайдзю Такасу Горо Такэмура. Вместе с ней было окончено и то, что было между самими пилотами, и это, пожалуй, Такэмура переживал даже сильнее, чем все остальное. Убегал ли Такэмура в тренировки от призрака Фудзимори или переживания о Фудзимори отвлекали его от того, что требовалось переиначить весь свой стиль боя и жизни – сложно сказать. Он старался, уклонялся, уворачивался, снова уклонялся, отпрыгивал и пригибался. Отрабатывал новый набор движений, под который "Ронину" модифицировали поршни под колени и ступни. Не спрашивал, что теперь будет. Ему все равно через месяц сказали, что завтра у него тесты на нового пилота. Фудзимори теперь сидел где-то в административном корпусе. Такэмура совпал на твердые семьдесят пять с молодым выпускником Военной Академии по направлению авиации. Если бы не "Ронин", парень ушел бы пилотировать истребители, может, снимал бы битвы с воздуха. Единственным серьезным недостатком их союза было то, что парень был левшой. Четыре года им это не мешало прыгать под лапами кайдзю, а потом он объявил Такэмуре, что подал прошение на нового Егеря третьего поколения, и Такэмура ощутил, что ему все равно. Без этого человека его жизнь не становилась пустой. Ее заполняли как могли: Такэмуру, как и "Ронина", списывать было слишком рано, и Такэмура стал учебным. Пилотом и Егерем. Нестабильное расписание – то дежурства, то тренировки, то учебные дрифты – тот период правильнее всего было назвать чем-то вроде служебного дна, когда оставшийся без пилота Такэмура просто как-то существовал в рамках Шаттердома, выполняя, что прикажут. Со дна его достал Акира. Мысли об Акире следовало гнать, и Такэмура возвращался к тому, левше, чье лицо он уже даже с трудом помнил. Ода левшой не был, но это не означало, что он без проблем встанет на левую сторону Егеря. Где Такэмуре было привычнее, потому что у него там была дыра в форма Акиры, который до того занимал собой дыру в форме Фудзимори. Что Ода вообще подойдет по форме Такэмуре и "Ронину". Связка "Такэмура-Ронин" была привилегией. Точнее, была бы, если бы не подтекающий реактор. Другие Егери имели по два-три экипажа, чтобы точно хватило на все дежурства. У "Ронина" сменного экипажа не было как раз по этой причине. Такая ли уж эта привилегия или это судьба их с "Ронином", Такэмура не думал. Он точно знал, что свои миллиарды долларов они будут отрабатывать до самого конца. Такэмура, занятый мыслями о "Ронине", наносил удары по Оде. Бой был лучшим способом узнать друг друга не словесно, а инстинктивно. Ода был легким, одного роста с Такэмурой, гораздо более совместимым физически, чем с тем же Фудзимори. Ода ушел от удара хорошо, разворачиваясь к Такэмуре боком, и Такэмура шагнул, тоже поворачиваясь, так что следующий удар они нанесли синхронно. Ода поднял на Такэмуру взгляд. Такэмура кивнул, и они снова разошлись. – Еще раз, – прокомментировал Такэмура. – Теперь всерьез. Теперь во взгляде Оды была почти обида: ему казалось, что сейчас было всерьез. Напрасно он остановил свой дзё, не ударив Такэмуру. Такэмура подсек Оде колени и уронил на пол так быстро, что Ода едва успел сгруппироваться и не приземлиться на лицо. Такэмура приставил дзё к его горлу. – Убит. Вставай, – шаг назад. Ода промолчал, послушался. Его удары стали злее, Такэмура считал синяки, на своем теле и чужом. Но опыту Оде пока было противопоставить нечего. – Убит. Вставай. Еще подход, Такэмура почти запнулся о дзё Оды, но все же не, и бой продолжился, пока через два выпада Такэмура не сказал снова: – Убит, – Ода встал сам. Упорный. Такэмура намеренно ронял Оду, бил по нему и по его самолюбию, заставлял терять равновесие, но Ода продолжал. Таких Такэмура ценил. Как и то, что, снова упав, Ода успел подставить свой дзё, отбить выпад Такэмуры и завершить эту партию вничью. Такэмура подал ему руку, и руку Ода не проигнорировал. – Хорошо, – резюмировал Такэмура. – После обеда сегодня тренировка на физику. Такие тренировки были частью рутины, ведь помимо боевого искусства телу требовалось банально упражняться на тренажерах и таскать веса, чтобы не выдыхаться в Егере через десяток шагов, которые шаговая платформа через систему преобразования передавала на ноги Егеря. Ода выглядел помято. Обедал он рисом, дополненным овощами, тофу – и немного рыбой. Обед выглядел так здоро́во, что Такэмура не выдержал и поинтересовался: – Даже десерт не возьмешь? – Мне хватит этой еды, Такэмура,-сан, – ответ был тщательно выверенным, но что именно не так с едой или самим Одой, Такэмура пока не понимал. Ода ел не до отвала. Хорошая черта, свидетельствующая, что человек никогда не был вынужден наедаться впрок. Сам Такэмура себе каждый раз по привычке напоминал: съесть порцию, потом пойти за добавкой, если надо. Тиба в нем многие годы скрежетала зубами и выла, что жрать надо сейчас, потом не достанется. Тибу в себе Такэмура не ненавидел – он ее и вне себя не то, чтобы прямо-таки ненавидел, просто любить ему ее особенно было не за что. Наверное, рожденные в Макухари видели Тибу более симпатичной, для Такэмуры Тиба всегда была Такасу – пришедшим в упадок районом, где раньше жили работники завода, для которых его отец держал лапшичную. Заводы закрывались, рабочие увольнялись и переезжали, отец постепенно (бабушка говорила, что после смерти матери) начинал больше пить, чем готовить лапшу. После смерти бабушки домой приходить особого смысла не имело. Там ждали побои, на которые Такэмура, несмотря на малый возраст, отвечал, за что получал только сильнее. Иногда ему везло, и его подкармливал кто-то из соседей. Иногда удавалось что-то где-то стащить. Последнее в совокупности с тем, что в школу Такэмура ходить окончательно перестал, в конце концов и привело к тому, что его забрали в учреждение опеки. Четыре года он обтесывался в детском доме из беспризорника в относительно приличного подростка. Тогда он считал, что с воспитателями не повезло, и им достались какие-то излишне жесткие люди, не гнушавшиеся телесными наказаниями. Сейчас понимал, что благодаря им и их муштре ему повезло (хватило способностей и оценок) в пятнадцать поступить в Юношеское Техническое Училище при Силах Самообороны Японии. В конце концов, везло ему всегда больше. Он выбрался из Тибы до того, как Такасу вытоптал кайздю. Он вообще застал мир без них – хотя тут как посмотреть, некоторые люди считали такую память невыносимой, а происходящее – апокалипсисом. После Юношеского Технического Училища он логично продолжил свой путь в рядах Сил Самообороны. Затем – попробовался и прошел в тестовую группу проекта "Егерь". Тоже, наверное, спорное везение, но Фудзимори однажды сказал на записи видео: лучше бороться за свой мир и умереть в Егере, чем беспомощно ждать своей участи. Кусок в итоге забраковали из-за излишнего сходства с логикой камикадзе, поставили какую-то более удобную и патриотичную чушь, но Фудзимори действительно так считал, и Такэмура впитал это от него как от старшего по экипажу, и теперь мысль уже так плотно укоренилась в сознании, что Такэмура почти забывал, что это Фудзимори, потомок самураев и выходец из приличной семьи, пошел туда по зову долга – сам Такэмура польстился на хорошую прибавку к зарплате. Зарплаты пилотов с тех пор только выросли, но, во-первых, их не на что особенно было тратить, учитывая, что от Шаттердома до Нагасаки добрых полчаса езды, а во-вторых, даже если бы пилоты сами платили за то, чтобы пилотами быть – поток бы не оскудел. С мыслями о Тибе и прошлом нужно было заканчивать. Пускай первый дрифт у них не сегодня, мальчику, у которого первый визуал дрифта – пруд с карпами, не стоит показывать улицы, окаймленные мусором. До улиц с мусором отсюда больше тысячи километров. До ангара, оборудованного под занятия спортом – меньше одного. Территория Шаттердома Нагасаки сплошь усыпана ангарами и куполами. Такие формы проще в обслуживании и восстановлении. Ангар "Ронина" нес на себе следы времени, он еще почти полукруг в сечении, тогда как обиталище "Обсидиан Антериора", нового и прекрасного сверкающе черного Егеря, рядом с которым "Ронин" смотрелся школьником, уже параболическое, оптимизированное под рост Егеря и направление ветра. Спортивный ангар – лес ферм и механизмов, промышленные вытяжки для периода с июля по сентябрь и инфракрасные грелки для времени с ноября по март. Ода не выглядел удивленным, хотя и смотрел с интересом: наверняка те места, где он тренировался во время учебы, были похожи, но не точно такими же. Физическая форма – краеугольный камень состояния пилота, поэтому Шаттердом обеспечивал их всем необходимым для упражнений, от скакалок до скалодрома. Гулкое пустое пространство, несмотря на прохладу пропахшее металлом и резиной вперемешку с по́том, было еще более гулким в центре, где на расчищенной от всего лишнего площадке стояли две дорожки, притворяющиеся беговыми. – Мы одни? – вдруг спросил Ода. – Да, здесь расписание на дневное время, свободное посещение только вечером до отбоя. Каким образом Ямамото-сан умудрялся управлять расписаниями Шаттердома, было загадкой, но он умудрялся: дежурства Егерей, использование тренировочных площадок, в том числе водных, расписание дрифтов "на земле" и "на боевом", залы для спарринга, техническое обслуживание Егерей и их пилотов… Если Ямамото-сан куда-нибудь исчезнет неожиданно, в Шаттердоме воцарится хаос. Такэмура прошел к дорожке, "своей", правой. Ода беспрекословно занял левую. Дорожки запустились, и Ода не сразу понял, что в этом чуть неровном плавном ритме – шаги Егеря, но когда понял, то подстроился и побежал уже ровно. Этот ритм не выматывал. Такэмура в нем мог бежать часами, на тренажере так уж точно, пробовал и знал. Сопротивление дорожки изменилось – имитация подъема на склон. Такэмура переключился привычно, Ода едва слышно оступился, но общий принцип он уже уловил, просто пока не знал, как переключаются режимы. Слева раздался удивленный выдох: в дополнение к движению дорожки с потолочных ферм спустились "лапы" – что-то вроде боксерских груш, двигавшихся подобно тому, как били кайдзю. Затем резко выросло сопротивление полотна – так Егерь шел по воде. Такэмура проталкивал ступни под собой: упор на мысок, колено вперед, там обтекатель, пятка едва касается поверхности. Уклонения от "лап" требовали независимого движения ног и корпуса, потому что это было залогом выживания "Ронина" – удар он больше не держал, но Такэмура хлопал по "лапам" так же, как делал бы клинками в бою. Удары Оды постепенно пошли почти без задержек. Он пока не знал, с какой скоростью "Ронин" двигает руками, но подстраивался под Такэмуру. Все теперь подстраивались. Дорожка проскользнула – это смена грунта на шельфе – и снова пошла ровно, потом сменила угол на уклон от себя, и это было сложнее всего, потому что колени эволюции не особенно удались, но стопу теперь следовало ставить чуть боком. Снова вверх, а потом дорожка сделала коварный поворот в сторону и тут же едва не прилетела "лапа" – горизонтальная, имитирующая хвост. Такэмура поднырнул, хлопнул по "лапе", выпрямился. Снова побежал. Уклонился сразу от двух лап, ударил по одной, потом по второй. Ода недовольно фыркнул: он успел сделать только один удар. Такэмура обернулся к нему, и успел поймать взгляд, полный удивления и недовольства: несмотря на фору в почти двадцать семь лет, из них двоих именно Ода был более красный и взмокший, при том, что вообще был "сухим" и "холодным" типом человека, мало испаряющим и мало потеющим. Выносливость Такэмуры всегда была сюрпризом для тех, с кем он работал. Он понял эту свою особенность далеко не сразу. В детстве она была атрибутом выжившего, позже казалась результатом работы над собой, и только после того, как он потерял Фудзимори, который был выше и тяжелее, но по той же причине менее выносливым, Такэмура понял, что вообще все вокруг менее выносливы. Он мог пройти нескольких партнеров в спарринге подряд, оставляя тех вымотанными, а сам чувствовал только собственные горячие мышцы, покрытые пленкой влаги, но не каплями. Ему потому и Егерь подходил: машина не умела выматываться, только изнашивалась в соответствии с технологическими расчетами. Недовольство Оды было объяснимо. Но ничего, он привыкнет – это была даже не мысль Такэмуры, это читалось в сведенных прозрачных бровях и на мгновение сжатых губах, побелевших от того, что Ода вынужден был через них дышать. Хорошо. Такэмура любил упорных. "Лапы" все не останавливались, двигаясь довольно быстро – в той же мере быстрее, в какой быстрее двигалось человеческое тело, не будучи связано по рукам и ногам Егеря законами физики. Ода продолжал бежать. Он не жаловался после тренировки, только пил воду – и рассматривал Такэмуру, то ли недоумевая, как тот умудряется справляться, то ли ожидая наставлений. Наставлений у Такэмуры не было. Он просто привык – привыкнет и Ода. Либо пойдет в расход, как бы Такэмуре не было жаль горное озеро и спинки карпов. – Душ и ужин, – резюмировал Такэмура. – Потом – свободное время. – Как я справился, Такэмура-сан? – все же не выдержал Ода. – Ты справился, – подтвердил Такэмура. – Завтра дрифт. Неизвестно, чем Ода был недоволен больше – своим вопросом или ответом. Такэмура закинул на шею полотенце и пошел в сторону душевых. Нагрузка, несмотря на то, что они с Одой никак не были соединены, ощущалась иначе. Более сбалансированно. В конце концов, у Такэмуры снова была левая сторона. Такэмура не был приверженцем романтизации дрифта. Он знал, что в том или ином переработанном виде его слова перебрались в печатную версию описания программы "Егерь", их с Фудзимори статистика повлияла на то, какие параметры совместимости приоритезировались, а какие считались несущественными. Такэмура не считал дрифт романтичным. К счастью, никто никогда не спрашивал у Такэмуры об этом. Вопросы обычно касались иного, но на те, иные вопросы у него ответы были. Ода следовал за Такэмурой. Когда-то так же Такэмура следовал за Фудзимори. Потом они не разлипались с Акирой. Это не было романтикой, это называлось психической цельностью, потому что человеческий мозг приспосабливался, считал себя цельным в Егере либо хотя бы рядом со своим пилотом. Нормального – приемлемого – объяснения некоторых явлений не существовало, и все списывали на психическую цельность. После двух неполноценных дрифтов у них с Одой такого явно развиться не могло, так что Ода за ним следовал скорее всего элементарно потому, что пока не знал, как именно все устроено. Пилоты по территории Шаттердома передвигались обычно парами. Такэмура кивал, Ода вежливо здоровался. Достаточно явно, чтобы нельзя было сказать, что он кого-либо пропускал, но недостаточно громко, чтобы перейти грань фамильярности. Они сидели напротив: у Такэмуры была лапша, у Оды – рис. Им сейчас следовало болтать обо всем на свете, но ни один из них болтуном не был. Ода проходил инструктаж в первый день в Шаттердоме, а тем типом человека, который расспрашивает слишком много, он не являлся. Такие, как Ода, наблюдали и делали выводы. Такэмура, в свою очередь, основную информацию со своей стороны выдал, и детали предпочитал объяснять тогда, когда возникала необходимость. Еда закончилась. Все, что заставляло их продолжать сидеть напротив – стаканчики полуостывшего чая, которые ни один не допивал, чтобы не требовалось закончить ужин. Молчание не тяготило. Такэмура рассматривал Оду. Старался не гадать ни о чем, что внутри и в прошлом: завтра дрифт, и оно так или иначе покажется. Не все сразу, но первое – то, что в глубине холодного горного озера. Такэмура ждал завтра. – Как твоя семья отнеслась к выбору? – Они считают его достойным, – отозвался Ода. Видимо, это один из признаков самураев – отец Фудзимори сказал в интервью то же самое. Сейчас интервью у родственников пилотов почти не брали, а тогда Фудзимори-старшему пришлось отдуваться вдвойне, ведь Такэмура значился сиротой – недаром он в свое время подрался с работником службы опеки, лишь бы его не возвращали отцу. Отца родительских прав лишили, и, судя по тому, что он никак не объявился, когда имя Такэмуры стало известным, он сгинул где-то вместе во своей лапшичной. – Почему ты решил стать пилотом? – вопрос, наверное, слегка припоздавший, но раз уж собеседований как таковых на эту работу не было… Ода замешкался. Наверняка на вопрос существовало несколько ответов, из которых Ода либо не подготовил личный – для Такэмуры, либо он сейчас решал, какой из готовых Такэмуре подойдет больше. – Мне хотелось заниматься чем-то нужным, – ответ был твердый, Ода верил в свои слова, и, безусловно, они были правдой. Что касается истины, то ее Такэмура, вероятно, узнает позже. В следующем, а может, десятом или сотом дрифте истина выплывет прямо Такэмуре в лицо, и от нее не получится отвернуться. В любом случае, это вряд ли месть личная – тех, кто потерял родных, в пилоты не пускали, чтобы не допустить безрассудного поведения. Иронично, что пускали потерявших пилота. – Пройдемся, – Такэмура встал из-за стола и поболтал остатками чая в стакане. В компании Оды и свежего чая пройтись было хорошо. Шаттердом был домом множеству людей, и этот факт, помноженный на то, что Шаттердом постепенно отъел таки часть территории Природного парка Нагасаки, обеспечил наличие на территории аллей, вполне пригодных для прогулок. Ода нес свой стакан с чаем, словно щит. – Ты вырос в Осаке? – Да, Такэмура-сан. Моя семья переехала туда в конце шестнадцатого века. Точно, историческое наследие. – Тебе там нравилось? – Там красиво. – И пруд, да? С карпами. – И пруд, – Ода чуть смутился, может, даже потемнел щеками, но в вечере было не видно. – Я из Тибы. Знаешь, где это? – Да, Такэмура-сан. Недалеко от Токио. Что ж, странно было ожидать, что Ода мог не на отлично знать биографию легенды Тихоокеанского Оборонного Корпуса. Некоторое время они шли молча. Такэмура пытался подавить глухое раздражение, ворчащее где-то в груди. Ода был не виноват. В том, что вырос в дворянском поместье, в том, что кайдзю лезли из океана, а Акира был мертв, а у Такэмуры было плохое настроение. Тем не менее, Ода его – уже – чувствовал, и где-то под вежливостью и восхищением сенсеем не таилось даже, просто скромно лежало холодом ощущаемое недовольство тем, как Такэмура себя вел. И Такэмура даже восхищался тем, что мальчик себе это позволял. Перед сном Такэмура размышлял, что хочет показать Оде. Его происхождение – такое же, как у Фудзимори – вызывало ненужные ассоциации и воспоминания, а сам Ода казался слишком сыном своей семьи. Самураи, в конце концов, всегда такие.