Точка росы

"Не сможет," – подумал Такэмура в четверг, увидев людей, в которых угадывались остальные члены семьи Ода. Утро четверга было более солнечным и даже теплым, словно не было той хмари два дня назад, когда они сдавали экзамен, словно лето никогда не переставало быть летом. 10 августа, день первого вторжения кайдзю на Землю, считался днем памяти павших – и раз уж появление новых кандидатов в пилоты и экзамен выпали на конец июля и начало августа, не было ничего удивительного в том, что для вступления нового пилота в строй был выбран именно этот день. Накануне Такэмура отметил, что Ода – абсолютно нормальный на дневной тренировке – к ужину явился с таким лицом, что Такэмура счел возможным спросить: – Ода, твоя семья в порядке? – Да, Такэмура-сан. Они только что сообщили мне, что завтра будут на церемонии. Однозначно дать ответ на вопрос, что Ода по этому поводу испытывал, не представлялось возможным. Он определенно понимал, что его достижение – это то, о чем не стыдно сказать родителям, но исходя из того, как Такэмура воспринимал его семью его глазами, их реакцию сложно будет назвать восторженной. Тем не менее, Ода сообщил им сразу же – удивительно, что они поставили его в известность накануне, а не сразу или не на церемонии в качестве сюрприза. Такэмура повел Оду пройтись с занятыми чаем руками. К прогулкам, от которых не требовалось разговоров, Ода испытывал что-то вроде благодарности: Такэмура не пытался втянуть его в разговор, не задавал вопросов и не рассказывал ничего, что требовало бы внимания. Окружающий пейзаж был достаточно однообразным, чтобы не слишком занимать собой внимание. Заставлять Оду отдыхать было задачей не из легких. Звать Оду к себе или предлагать зайти к нему Такэмура, учитывая сложности в отношениях Оды даже не с Такэмурой, а с самим собой, не стал. Только посоветовал снова лежать с закрытыми глазами. Как и в прошлый раз, совет помог наполовину. Личный состав – тот, который не был занят сейчас непосредственно в самом дежурстве Егерей – выстроился по обеим сторонам от широкой полосы бетона, служившей Егерям дорогой от ангаров прочь с базы. Ода немного напоминал Егеря на холостых оборотах: он не тратил энергию на оглядывания по сторонам, однако Такэмура отмечал, что он обвел взглядом всех присутствующих. Генерал Фудзимори с небольшой компанией высшего состава Шаттердома ждали их, идущих со стороны ангаров, в конце пути. Он произнес короткую речь, в которой желал "Ронину" и его экипажу нести свою службу с честью. Придерживался ли Фудзимори мнения, что Такэмура слишком живуч ценой судеб его пилотов? Такэмура не знал и предположений строить не хотел. В последний раз они разговаривали не по службе почти сразу после того, как Фудзимори вышел из больницы, не способный (не допущенный) больше к дрифту, и не сказать, что Такэмура о том разговоре вспоминал с теплотой. Они поклонились в ответ на речь Фудзимори, и тот приблизился, чтобы официально закрепить на их форме знаки отличия и принадлежности к конкретному Егерю. У "Ронина" эти знаки были белыми. Ода умел преодолевать сонливость, и на генерала Фудзимори, который презентовал ему звание и лычки, смотрел с лицом, в выражении которого Такэмура с изумлением узнал пристальное и очень недовольное изучение. Действительно, вряд ли Оде представится еще одна возможность смотреть на этого человека так близко. Еще один поклон – и теперь уже официально два пилота Егеря "Молчаливый Ронин" Шаттердома Нагасаки Тихоокеанского Оборонного Корпуса зашагали к ангару, где их ждал Такахаши и техники. И сам "Ронин", всегда теплый от того, что реакторы не глушили, потому что заглушенный реактор – мертвый реактор. – Увидимся снаружи, "Ронин", – Такахаши похлопал по корпусу рядом с дверью. Их крепили к шаговым платформам, и Такэмура обернулся к Оде, поймал взгляд. Ода смотрел в ответ твердо и уверенно. В его глазах, обычно блеклых до белесости, сейчас плескалось горное озеро. "Ронин" пришел в движение, пока пилоты проживали самый упоительный во всем дрифте момент, когда размытая в большей или меньшей степени череда образов, которые мозг использовал как реперные точки синхронизации и установки дрифта, сменялась чистым зрением через визор. Сложить руки в мягком хлопке вышло естественно – теперь они оба имели на это официальное право. Они старались ступать мягко, отчего походка Егеря сопровождалась похожим на дыхание шипением газлифтов. С высоты люди казались жалкими и незначительными, тем не менее, "Ронин" дошел до командующего состава, остановился, давая собравшимся себя рассмотреть. Такэмура ощутил, как взгляд – не вся голова, а только точка фокуса визора – сместилась туда, где стояла семья Оды. Они смотрели неотрывно, но их лица тоже были крошечными и незначительными, и Ода позволил им обоим снова смотреть перед собой. Фудзимори сложил руки на бедрах и поклонился. "Ронин" отзеркалил жест плавно и с изяществом, недоступным потяжелевшему за годы работы не в поле генералу. Такэмура чувствовал в эфире тщательно сдерживаемое и скрываемое превосходство, ощущаемое Одой в собственном статусе, и вновь поразился, насколько внешне холодный Ода умеет пылать эмоциями внутри. "Ронин" поклонился еще несколько раз – людям, с которыми ему предстояло работать, родным Оды, и, наконец, в сторону солнца, сейчас еще стоявшего над всей остальной Японией, которой им предстояло служить. Им также предстояло сделать несколько официальных фото для новостных порталов – внутри Егеря и отдельно от него. Необходимость так скоро покинуть дрифт звучала в Оде легкой тоской, но надо отдать должное, ни разу его желания не отразились на дрифте всерьез. Выйдя из Егеря, Ода коснулся его корпуса снаружи – всей ладонью, каким-то уважительно-собственническим жестом. Не то, чтобы Такэмура этого собственничества в нем раньше не замечал. К родителям Оды, ожидающим чуть в стороне, подходили вдвоем. – Благодарю, что приехали меня навестить, – Ода склонился в уважительнейшем из поклонов. – Здравствуй, Сандаю, – голос у отца Оды мог бы называться приятным, если бы не сталь, из которой он состоял: не враждебная, но твердая, словно клинок в ножнах. Такэмура использовал секунды семейного контакта, чтобы рассмотреть этих людей вживую и составить первое впечатление о них не по фото. Сатоши Ода – отец семейства, красивый человек, которому подходили эпитеты "худощавый" и "изящный". Почти точный ровесник Такэмуры, он тоже застал мир без кайдзю, однако не похоже было, что много говорил о нем с сыном. Сандаю определенно пошел в него и внешностью, и телосложением. Остальные трое, Кийоко Ода, мать семейства, Тадаши – старший брат, и Кими – младшая сестра Сандаю, были, как на подбор, другого типажа. Кийоко почти не уступала мужу в росте, и, что интересно, не пыталась казаться на фоне него меньше или незначительнее: она носила обувь на небольшом каблуке и одежду, которая не скрадывала ее широкие плечи. С матерью Сандаю обменялся не менее уважительным поклоном. Тадаши телосложением пошел в мать, правильнее было бы даже сказать, что в кого-то из ее "породы", и порода эта, крупнокостная, тяжелая до грузности, напоминала породу Фудзимори. Тадаши, несмотря на возраст, силуэтом уже походил на него – и был впечатляюще высоким, на полголовы выше отца. На фоне Тадаши Сандаю выглядел еще более худым – однако именно Тадаши одобрительно хлопнул Оду по плечу и улыбнулся ему, коротко поздравив с назначением. Определенно этот человек, монументальный и непоколебимый не только внешне, но и внутренне, из всей семьи вызывал у Такэмуры наибольшую симпатию. Кими Ода – девушка семнадцати лет, тем не менее, ростом сравнявшаяся или даже чуть превзошедшая Сандаю и отца – смерила брата взглядом и высказалась раскатистым низким голосом: – У тебя все-таки получилось. Смотри не опозорь нас! Сандаю тряхнул головой в попытке закрыться недостаточно длинными и слишком прочно уложенными волосами и негромко ответил: – Приложу все усилия. На этом моменте Сандаю решил, что с него достаточно семьи как таковой и обернулся, указывая на Такэмуру. Внимание семьи немедленно сосредоточилось на новом объекте. – Позвольте представить вам Такэмуру-сан. Оде удалось сдержать волнение и дрожь в голосе, он говорил очень ровно, будто ничего особенного не происходит. – Для меня честь с вами познакомиться, – Такэмура выбрал вежливо-деловой поклон в сторону всех четверых членов семьи. – Такэмура-сан, – Такэмура почувствовал, его изучают со всей возможной пристальностью. Не впервой, впрочем. – Как справляется Сандаю? – позволила себе осведомиться мать. – Отлично справляется, – заверил их Такэмура. – У него хороший потенциал и он трудолюбив. – Очень хорошо, – принял к сведению Ода-старший. Ода-младший был похож на отца не только сильнее, чем все остальные дети, он казался его более молодой версией во всем – в манере говорить и словарном запасе, в интонациях и жестах. Такэмура мысленно примерил на Сандаю отсутствие частичного альбинизма – выходила копия. Светская беседа спустя столько лет жизни давалась Такэмуре без труда. Он держался как равный: ему нечего и некому было доказывать, и Ода, хотя явно знали о низком происхождении собеседника, не позволяли себе неуважения. Они задавали вопросы – о службе и о том, как Сандаю показывал себя. Такэмура отвечал – правду, которая была достаточно хороша сама по себе, его пилота не требовалось осыпать фальшивой похвалой. Он не спрашивал встречных вопросов о Сандаю, обходясь вежливой шелухой вроде того, каково было сюда добираться. Все, что Ода захочет, он покажет сам. Такэмура был на его стороне. Чем дольше Такэмура находился в компании этой семьи, тем лучше он понимал, почему Ода таков, каков есть, и тем сильнее была его надежда на то, что они продолжат придерживаться своей линии воспитания, в соответствии с которой Оду наверняка сепарировали от родителей примерно с колыбели, и не примутся навещать сына каждые выходные. Такэмура ожидал бы, что они предложат поехать в Нагасаки поужинать, раз уж проделали весь путь от Осаки, но нет, они распрощались вскоре после церемонии награждения – будто приезжали только проверить, что она не сфабрикована – в настолько официальной манере, что Такэмуре пришла в голову мысль, которая не посещала его примерно никогда: "Моя семья была приветливее." До смерти бабушки уж точно. За ужином Такэмура не позволил себе ни одного неодобрительного взгляда на рис с кицунэ, которым Ода пытался кое-как заесть сегодняшний день. Ничего, рутина подействует на него лучше. Рутина понятна и предсказуема, уровень отдачи и результат всегда понятны. Поев, Ода взял в руки стакан с чаем. – Ода, пройдемся? В ответном кивке сквозило благодарное облегчение. – Что вы думаете о моей семье? – Ты запомнил их достаточно точно, – Ода пытался увидеть или услышать иронию, или что-то, к чему придраться. Определенно, с отцом они были похожи куда больше, чем оба хотели бы и готовы были бы признать. Ода запрокинул голову, глядя в вечернее небо, синеющее цветом глубины океана, откуда приходили кайдзю, присыпанное блестками звезд, втянул воздух своими четко очерченными ноздрями. – Они все равно моя семья. – И они тебя любят и хотят лучшего. Даже если это не совпадает с твоими представлениями. Или твоих сестры и брата. – Вы действительно так считаете? – Ода вполне осознавал, как его отношения с родителями выглядели со стороны. – Я могу определить, когда родители хотят для детей лучшего, – твердо ответил Такэмура. – Спасибо, – в тихом ответе смешались благодарность за принятие и своего рода сочувствие к тому, каково было Такэмуре. Такэмура свою семью пережил. Ода – как оказалось в следующем же дрифте – по понятным причинам нет. Такэмура не настаивал, все связанные с семьей воспоминания Ода вольно или невольно привносил в дрифт сам. В конце концов, дрифт – в первую очередь желание в нем участвовать. Ода попытался найти в Такэмуре впечатление о своих родных. Такэмура ему позволил. Окрашенный теплом образ старшего брата. Коллаборационист. Сделал и делает то, что хочет от него отец. Жесткие, как грозовые облака, абрисы родителей. Как скалы. Младшая сестра – живое пламя. Пожар в Осаке. С ней, младшим ребенком и единственной дочерью, родители Ода обнаружили, что все приемы воспитания, примененные к сыновьям, не работают. Кими отказывалась делать то, чего не хотела, попросту говоря "Нет" и сбегая или всерьез сопротивлялась при попытке ее наказать. Буйная и дикая, она интересовалась только спортом и боевыми искусствами. Родителям пришлось обескураженно смириться с ее выбором, чтобы дочь посещала школу и получала хоть какое-то образование. Делала она это на своих условиях – в основном, отметки ей ставили за то, что Кими представляла школу на всех спортивных соревнованиях. Такэмура в дрифте чувствовал некоторую зависть Оды к несломляемой сестре и горечь оттого, что сам Ода бы так никогда бы не смог. Такэмура не стал возражать против всплывшего воспоминания. Ода, приехавший на каникулы из закрытой школы. Кими – как раз вошедшая в переходный возраст, излишне шумная и абсолютно неуправляемая. В воздухе еще не растаял отголосок ссоры, что дублировался в ушах Оды звоном обиды и оскорбленности – то ли это было эхо из углов зала для занятий традиционными боевыми искусствами и стрельбой из лука. – Ты нас позоришь, – прошипел Ода в ответ. – Я расскажу отцу, – он развернулся, но стоило сделать шаг, как левую ягодицу пронзила боль. – Ты с ума сошла?! – Ну что ты ноешь, стрела даже не боевая, вытащи и прилепи пластырь, – Кими поставила лук на место и направилась к выходу из зала. – Ты выстрелила в меня из лука! – Ты еще поплачь, – Кими била по слабому месту, зная, что Ода мог бы. Тогда – еще мог бы. – А свои нотации можешь засунуть себе туда, где у тебя стрела, – припечала Кими, закрывая за собой дверь. Память о ситуации была шрамом на душе Оды – отражением реального маленького круглого пятнышка на ягодице. Такэмура честно пытался сдержаться. Но стрела в задницу была выше его сил. Он засмеялся – сперва искрящимся весельем в дрифте, потом во внутренний эфир голосом, но смех заполнял и переливался через край все новых пределов, пока наконец не зазвучал в эфире внешнем. – Что смешного, "Ронин"? – тут же отозвался Шаттердом. – Внутренние… шутки… Шаттердом, – доложил Такэмура, отдыхиваясь. Во внутреннем эфире звенела почти детская обида. Такэмура-сан. Извини. Но задница – это всегда смешно. До сегодняшнего дня Такэмура не знал, что эмоцию закатываемых глаз можно так густо передать в дрифте. – Выходите на тренировку, – проворчал Такахаши, но в голосе тоже была улыбка. "Ронин" сложил ладони в гассё. На месте Оды любой другой пилот был бы разочарован тем, что после принятия в ряды Тихоокеанского Оборонного Корпуса кайдзю не стали ближе. Ода же разделял представления командования и здравого смысла: дешевле натренировать Егеря и экипаж, чем надеяться на природный талант и склонность ко взаимодействию. За тридцать лет рутина службы сложилась почти одинаково по всему бассейну Тихого Океана: был Егерь дежурный, Егерь поддержки, а также дублирующий Егерь или два, в зависимости от возможностей и исторической убыли Егерей. Каждый Егерь дежурил половину суток, имел расписание технических обслуживаний, тренировок вне дежурства и заложенный в плотность расписания коэффициент подвижки для экстренного ремонта – причем экстренный ремонт полагался как Егерю, так и экипажам, которых у каждого Егеря было три (в разных регионах практика могла немного отличаться, но это расписание было стандартом, официально принятым в Корпусе). Вне дежурств пилоты придерживались графика тренировок – причем как в Егере, так и вне его. Количество Егерей а также совокупность всех ресурсов Шаттердома – территориальных, оборудования, энергопотребления и человеческих – при помощи искусственного интеллекта собиралось в одну монструозную таблицу, в которую двое Ямамото, дед и внук, неизбежно вносили ручные изменения, которые отражали незапланированную реальность, вроде болезней, сдвинутых отпусков и прочего. Расписание было краеугольным камнем, на котором вот уже много лет держался порядок в Шаттердоме. Ямамото-старший работал еще когда Такэмура поступал на службу, тогда расписание умещалось в одну табличку, архаичную, буквально картонную доску, на которую Ямамото-сан крепил листки с активностями подразделений. Кайдзю заставили модернизировать систему, и Ямамото-сан привлек к делам внука, который также выбрал армейский путь. Вдвоем они не представляли серьезной боевой силы, поскольку оба шли в армию в надежде, что она сделает из них настоящих мужчин, однако их власть над порядком и хаосом была безгранична. Такэмура примерно понимал, как устроена эта кухня, но вместо того, чтобы размышлять, как улучшить расписание, полагался на то, что оба Ямамото знали свое дело и выполняли его хорошо. На памяти Такэмуры серьезные накладки можно было пересчитать по пальцам одной руки. Имя "Ронина" повторялось в расписании всегда в сочетании с единственной парой пилотов. В данный момент цепочка белых, по основному цвету Егеря, прямоугольников диагоналями пересекала дни недели, соответствуя той связке Егерь-пилоты или той паре пилотов, с которыми предстояла тренировка. У них было около месяца на то, чтобы хотя бы раз сойтись со всеми сочетаниями пилотов и Егерей на полигоне и со всеми парами пилотов в зале. Плотность расписания обозначала буквально две тренировки с одними и теми же людьми; один раз вне Егеря, один – с Егерем. Этого было недостаточно для того, чтобы сработаться, но достаточно, чтобы в случае боя быть знакомым со стилем союзника. В конце концов, потом будут еще тренировки. Ситуация позволяла месячную задержку, но не годовую. "Ронин" на фоне Егерей следующих поколений выглядел изящно. На фоне Марк-6, правда, скорее незначительно. Однако главным все еще был тот факт, что сражаться требовалось сообща, а не против. "Ронину" отводилась роль отвлекающего маневра, мешающего фактора, который отвлекал кайдзю и от основной цели, располагавшейся на берегу, и от промежуточной – победы над Егерем. Быстрый и легкий, "Ронин" был везде и нигде одновременно. Он все еще мог наносить кайдзю повреждения – они обзаводились новыми роговыми наростами, но в целом эволюционировали сдержанно. Их возникновение все еще было тайной, надежно покрытой мраком океанских глубин, которые крайне сложно было исследовать в силу технических ограничений и того факта, что в качестве места базирования твари выбрали слишком обширное дно Тихого Океана. Тем не менее, можно было сказать, что темпы роста кайдзю, к счастью, замедлились. Ученые связывали это с тем, что живое существо крупнее просто неспособно было двигаться при земной гравитации не то, что на суше, но даже на мелководье. Этому можно было лишь порадоваться, поскольку Егери уже были чудовищно энергозатратны и уже двигались при помощи дополнительных усиленных до предела сервоприводов в каждом сочленении. Тем не менее, Егери были прекрасны словно в насмешку над уродливостью и нелепостью кайдзю, которые в силу каких-то неизвестных причин все немного отличались друг от друга, как будто создавшая их природа решила попробовать разные дизайны по той же логике, по которой уникальны были Егери, каждый из которых устранял конструктивные ошибки предыдущих или опробовал новые идеи. Совместная тренировка напоминала экзамен: несколько кругов взаимных выпадов и уклонений, чтобы понять, как двигается союзник, какова его скорость, затем – сражений с условным кайдзю. Иногда Шаттердом или Такэмура озвучивали подсказки, на что обратить внимание или какие негабаритные места у кого имеются. Негабаритность могли позволить себе только ранние Егери, среди которых встречались довольно экзотические образцы – не в Японии, но существовал Егерь, усыпанный шипами. Решение, на первый взгляд несколько абсурдное, тем не менее, в сочетании с манерой бить плечом, локтем, коленом – а то и лбом – оказалось неожиданно эффективным. Современные Егери были относительно своего размера более компактны, а их паттерны конструкции и боя становились все более унифицированными на случай, если бок о бок нужно будет биться с Егерем другого Шаттердома. Тихоокеанский Оборонный Корпус переброску Егерей для тренировок себе позволить все же не мог. Ода переживал тот этап, когда дрифт уже привычен настолько, что наступила пора им наслаждаться, но он еще не окрашен тревогой реальных стычек с кайдзю. Эта тревога в свое время добралась даже до Такэмуры – как ни странно, не в собственной жизни, а в том, как глупо и бездарно погиб молодой пилот, его тезка – Горо Тобаяши назвали в честь Такэмуры – в первый же день своей службы в первой же схватке с кайдзю, в первую же минуту боя. Потом бой разбирали, запись и данные из Шаттердома пересылали в качестве учебно-аналитического пособия, и факты говорили, что пилоты все сделали правильно, оба, и вины двадцатичетырехлетнего выпускника Военной Академии Токио в собственной гибели не было, но тот кайдзю пал чудовищной ценой и был последним пока что случаем, когда кайдзю таки вышел на берег. Недалеко и поправимо, но человечество с огромным неудовольствием обнуляло этот счетчик. Что не так? Все в порядке. Задумался. О чем? Тон требовательный. Хотя однозначно сказать, что в дрифте был голос, можно было не всегда, тон мыслей, их эмоциональная окраска, присутствовали, даже если общение происходило на уровне казавшихся собственными из-за дрифта ощущений. О… О дрифте. Ни о чем и обо всем сразу. Отвлекаться недопустимо. "Свой" край дрифта омыло теплом от того, какой Сандаю милый в своей преданности делу. Ода. Конечно. Имя только для семейных собраний. Почему ты его так не любишь? Слишком мягкое. Разве? По звучанию. Возможно. И я не милый. С этим Такэмура мог бы поспорить – но не стал. Они развернулись и вышли на новый круг. Оставалось еще два, прежде чем дроны соберутся в кайдзюподобное облачко и попробуют надрать им зад. Ода ужасно не одобрял, если Такэмура позволял себе так выражаться. Тренировки в Егере Ода, разумеется, предпочитал тем, что проходили в зале между пилотами. Такэмура считал, что помимо того, что Ода в принципе не особенно любил людей, это объяснялось еще и тем, что он наполовину страдал от того, что делает только первые шаги в пилотском социуме, а наполовину ревновал Такэмуру, который по шкале от нуля до сотни был самой шкалой. Он всех знал, со всеми общался. Не со всеми дружил, но со всеми мог перекинуться парой слов, и даже если с кем-то они не сходились характерами или взглядами, уважение к старейшему из пилотов делало свое дело. Впрочем, вдобавок к тому, что очень невовремя ляпнула Томоко сразу перед тем, как умотать в отпуск, Ода уже наслушался шаттердомовских разговорчиков. В основном о том, что он сам – свежий мальчик на убой неубиваемому Такэмуре, живучесть – и переживучесть – которого уже считали немного зловещей и даже плохим предзнаменованием для любого кандидата в пилоты. Ода горячо протестовал внутри: каждый такой обрывок воспоминаний обрамлялся принадлежащим Оде возмущением, среди которого Такэмура однажды услышал: он не такой. Не какой? Не рассматривающий своих пилотов как пушечное мясо? Не затаскивающий в обязательном порядке к себе в постель? Не сопровождаемый злым роком? Хуже всего было то, что статистически все эти разговоры в той или иной степени отражали правду, хотя вины Такэмуры в этом не было, и он ее не испытывал. И не показывал все это Оде. Они обменивались какими-то эпизодами, словно друзья, которые готовы обменяться всеми своими историями, чтобы скомпенсировать время, когда дружбы еще не было. Мог ли Такэмура с Одой дружить? Возможно. Им было, о чем поговорить, пусть даже часто это было в формате обмена монологами, поскольку их разделяли пропасти как экономически-социальные, так и поколенческие. Тем не менее, ни один компанией другого не тяготился, и прогулки со стаканами чая стали их традицией. Ода как-то поделился, что после этих прогулок лучше засыпает. Такэмура про себя решил, что подарит ему на Новый Год термостакан для напитков. Он хотел сделать эту последнюю часть ежедневной рутины максимально приятной, чтобы Ода успокаивался и испытывал приятные эмоции, не омраченные даже неизбежно остывающим в одноразовых бумажных стаканчиках улуном. По утрам Ода все еще ждал его у двери каюты. Они вместе шли завтракать – то ли влияние Такэмуры прибавило Оде аппетита, то ли следовало благодарить физические нагрузки, в реальном Егере не сопоставимые ни с одними симуляторами. Пилот не мог быть худым, не мог быть полным, не мог иметь излишне развитую, как у фитнес-модели, фигуру. Им некогда было заботиться о рельефе – Егерь сам обтесывал пилотов, делая их неуловимо похожими не только друг на друга, но и на сам Егерь. Такэмура был тяжелее, матерее, Ода такую форму еще не набрал, но оба шагали пружинисто, словно в икрах у них были газлифты, способные поднять в воздух многотонную тушу в прыжке. После завтрака они сверялись с расписанием: нет ли изменений или подвижек. Тип тренировок менялся, поэтому утро могло начинаться как в ангаре в компании "Ронина" и техников, так и в проветрившемся за ночь зале для физических тренировок. Расписание причудливо жонглировало активностями, загоняя их то на прибрежный полигон, то на вытоптанное гигантскими ступнями Егерей и все равно почему-то кое-где поросший клочковатой зеленью сорняков поле для больших маневров. Ода испытывал симпатию к "Кислотной Гейше", именно к самому Егерю вне зависимости от экипажа на борту. Отношение к "Обсидиан Антериору" портили Томоко и Кио. Неприязнь к этим двоим невольно переносилась на Егерь, как Такэмура ни старался напоминать себе, что Егерь – это союзник. Он мог с "Обсидианом" работать, безусловно, просто не испытывал от них восторга. Отношение не передавалось Оде, он вообще немного потерялся в расписании и именах, только стараясь запоминать всех. К счастью, взаимодействия было достаточно, чтобы выучить с первого раза. К тем тренировкам, которые не задействовали другие экипажи и Егери, но задействовали "Ронина" Ода относился с некоторым трепетом. – Это место так обновляют? – Верно. Старые завалы – разобрать, новые – создать, – резюмировал Такэмура. Полигон "пригород", так удачно вытоптанный ими совсем недавно, теперь идеально подходил под задачу научиться мелкой моторике, управляя Егерем. Созидать, а не разрушать – ну или хотя бы упорядочивать. Руки Егеря, такие элегантные и смертоносные в битве, рядом с крошечными на его фоне человеческими вещами вроде машин или велосипедов оказывались неуклюжими. Пальцы изящной формы оказались слишком крупными на фоне всего, а сила – несопоставимой. Ода фонил разочарованием на фоне того, что они в одно движение смяли остов велосипеда в попытке его убрать. Нельзя трогать людей. Верно. Но мы можем убирать крупный мусор. Вроде этого контейнера. Контейнер в руках Егеря напоминал смятую коробку от сока. Они подняли бетонное кольцо. Кольцо крошилось по краям, и Егерь сломал его, смял, как бумажный стаканчик. Как мы должны поставить блоки, если мы ломаем бетонные кольца?! Я покажу. "Молчаливый Ронин" как карточный домик смел довольно шаткую конструкцию из п-образных панелей. Конструкция имитировала жилые постройки, и частично была растоптана "Ронином" же. Они разровняли место. Ладони слушались все лучше, и место получилось действительно ровным. Эти же панели используют для возведения временных мостов там, где землю размыло или она треснула. Я узнал. Крупные ладони подцепили новую панель. Как сухой лист или... ...лист рисовой бумаги. ...прядь волос. ... Панель в пальцах лопнула. Еще раз. Егерь потянулся к сложенным панелям. Конструкция получалась тоже не особенно надежной, но все равно стоять ей тут до следующей бурной тренировки, так что достаточно было, чтобы от дуновения ветра не разваливалось. Постепенно полигон обретал если не аккуратный, то хотя бы менее уничтоженый вид. На наоси, может, не особенно тянуло, но целям тренировки отвечало как нельзя лучше. – "Ронин", у вас еще полчаса, и можете возвращаться. – Принято, Шаттердом. Человек со стороны наверняка назвал бы атмосферу в Шаттердоме выматывающей. День за днем не просто череда однообразной работы – но все это в постоянном напряжении, в вечном ожидании битвы, которая могла стать последней. Были те, кто не выдерживал жизни в ожидании и уходили. Были те, кто, как Такэмура, приспосабливался к ежедневной нагрузке и не ждал битвы, просто зная, что однажды она произойдет. Оде был близок подход самураев прошлого, которые считали, что ежедневные тренировки необходимы для достижения боевого совершенства. Среди пронизанных тишиной отсутствия явлений дней рутина казалась естественным течением жизни. Ода приобретал спокойствие, Такэмура – убеждался в правильности своего выбора. Они сближались – не неслись больше навстречу друг другу, как тяжелые объекты, захваченные взаимной гравитацией, а стабилизировались как части единой системы, начинающие существовать в едином ритме. Потрясения случались посреди ничего. Полторы недели спустя после назначения Оды пилотом Ямамото-старшего увезли в больницу с кровоизлиянием в мозг. Шаттердом осторожно замер, стараясь не болеть вне расписания и не добавлять бледному от переживаний Ямамото-младшему работы. Ямамото работал с расписаниями не первый год, и сомнений в том, что он знает свое дело, не было, однако элементарное уважение к горю, которое, пусть косвенно, но коснулось всех, чьи имена были в ячейках таблиц с расписанием, заставляло людей говорить тише. Спустя три дня Ямамото-старший умер. Шаттердом приспустил флаги в честь траура, высший командный состав надел белые кители. Ямамото-младший на половину дня уехал в Нагасаки попрощаться с дедом. Белый столбик с именем Ямамото-старшего появился на "Кладбище Пилотов", небольшом мемориальном комплексе, где чтили имена тех, кто пал в бою с кайдзю или иным образом отдал свою жизнь в пользу защиты от них. Туда принесли немного цветов – в основном то, что можно было сорвать вокруг Шаттердома. Смерть всегда рядом, если речь шла о кайдзю, и Ямамото-сану, можно сказать, повезло с тем, какой именно конец был ему предназначен. Не все могилы были настоящими – правильнее сказать, что большинство ими не являлись либо потому, что тело забирали родные для захоронения на семейном кладбище, либо потому, что хоронить было нечего. Где-то там, среди намеренно нехронологически расположенных имен был Акира. Вернее, не был. Акиры не было ни здесь, ни на семейном кладбище – которого, кстати, тоже не было, Акира переехал из Ниигаты, порвав все связи с семьей, а его жена была из Токио. В Нагасаки у них были только они – и работа Акиры. То есть, Такэмура. Стоило ли писать или звонить Митико? Акира не оценил бы. Жизнь продолжалась, и ни одной смерти это не изменить. Хотя кайдзю, конечно, старались. – Такэмура-сан. – Да? – Ода оторвал его от созерцания неба. – Нас ждут. – Да, конечно. Такэмура надеялся, что его имя однажды появится там, на таком же столбике – сильно раньше имени Оды. "Ронин" пока не дежурил, но к этому "этапу куколки", если угодно, и Ода, и Такэмура относились стоически спокойно. – Чувствуешь себя увереннее? – спросил Такэмура, когда они уже привычно прогуливались перед сном. – Да, – ответил Ода, подумав. – Наверное? – тут же добавил, по привычке стараясь не слишком красоваться перед учителем. Такэмура ему учителем не был, во всяком случае, не в том и не так, как Ода привык чувствовать. – Хорошо. – Вы давно знаете Такахаши-сана? – Да. Почему ты спросил? – Вы одинаково говорите слово "хорошо", – это что, сейчас Ода бы усмехнулся, если бы умел? Интересно, научит ли Такэмура его смеяться. Будут ли поводы. И желание. – Да, это он умеет. Оставлять отпечаток себя в людях. – Каким был Ямамото-сан? – Умным. Молчаливым. Хорошим человеком. – Ваша оценка дорогого стоит. – Ямамото сам себя оценивал строже. – У вас есть друзья в Нагасаки? Осмелевший Ода уже мог задавать такие вопросы. Ответы на них он сперва старался узнать в дрифте, подспудно, чтобы сравнить с тем, как Такэмура сформулирует ответ. – Нет. Не то, чтобы у меня было время с кем-то общаться, – или желание. А те, с кем Такэмура, бывало, общался, в категорию друзей уж точно не входили. И это была одна из тех вещей, в которые Ода неустанно пытался проскрестись. Словно дверь из толстого дерева пытаются процарапать когтистые кошачьи лапы. Хотя в моменте дверь слишком крепка, а лапы слишком хрупки, царапины остаются, и если скрести день, два, месяц, год, десятилетие, то кто знает, сколько выдержит дерево. – Вам здесь нравится? – Да, – что бы Ода ни имел в виду своим вопросом, ответ был одинаков. Шаттердом был его домом, и Такэмура не хотел иного. – Такэмура-сан… – Ода замялся, то ли не желая по-настоящему задавать этот вопрос, но не имея запасного, безопасного, на который можно свернуть, то ли не зная, как сформулировать. – Вы не жалеете? – О чем? – Такэмура давал шанс увернуться, но Ода, похоже, уже собрался с силами. – Обо мне. – Нет. Ода вдохнул и выдохнул, глядя вверх. На бархатном небе светились звезды и огни самолета, пересекающего небосклон на севере, там, где заканчивалась полетная зона шаттердомовского транспорта и дронов. До их первого дежурства оставалось чуть больше двух недель.