Точка росы

Утро выдалось теплое. Ветер дул в сторону моря, теплый и пахнущий чем-то летнецветущим, сладковато-терпким и травяным. Такэмура бы удивился, найдя Оду нервно пританцовывающим или возбужденным. Со стороны казалось, что Оде предстоит максимум замер кровяного давления. Однако перед тем, как Такэмура открыл дверь из ничем не примечательной раздевалки со всего двумя шкафчиками, на одном из которых потрепанная от многолетнего прохождения тряпки уборщика табличка с фамилией Такэмуры контрастировала с пустым местом, где (возможно) появится имя Оды, в ангар "Молчаливого Ронина", Ода сделал крошечную остановку и выдох. Такэмура очень наделся, что Ода покажет в дрифте, каким впервые увидел "Ронина". Оба остановились перед исполинскими ногами и поклонились. Такэмура делал это перед каждым подключением, несмотря на то, что не так много даже людей он знал дольше, чем "Ронина". Ода склонился очень искренне, в движении сквозило уважение и восхищение плодом работы лучших инженеров и производителей планеты. После приветствия наконец можно было подняться к кабине. Лучшее, что могла дать им команда техников – обыденность. Рутинные движения, не обремененные официозом или пафосом, даже Оду настроили на рабочий лад, помогли отмести в сторону сомнения в себе. – Три, два, – на счет "один" Такэмура задержал дыхание перед тем, как нырнуть. "Ронин" обрушился на него ощущением величия, дежавю и сжимающим сердце восторгом. Оду же он встретил, как старого знакомца, теплом и немного памятью о былых ранах; напоминанием, что цикл на правой ноге почти незаметно длиннее, поэтому прыгать влево получается самую капельку дальше, и, конечно, ощущением себя-большого. Реальность расцвела, зазвучала. Прояснился визор, Егерь пришел в движение сразу весь, тела индексировали чуть изменившуюся по сравнению с человеческой пружинистость поршней в икрах, то, что пока пряталось лезвиями на внешних сторонах рук и ладоней, отсутствие необходимости дышать грудью по-человечески, а также специфическое ощущение, что не все движения возможны. Пока еще не спущенный со стапеля Егерь поднял руки и совершил гассё – Такэмура отметил, что у Оды в нем практики больше. Огонек слева в зоне видимости горел стабильно зеленым. Зазвучал голос техника: – Приготовиться к спуску, – Такэмура подтянул из памяти и поделился ощущением: сейчас встанем сами на ноги. Егерь с оглушающим с непривычки, но надежно глушимым набором звуков пошевелился. Пальцы-локти-плечи-шея-грудь-бедра-колени-лодыжки по очереди "попробовались" и отчитались об успехе. Дальше "онемели" на движение отсутствующая у Егеря поясница и шея. Егерь переступил с ноги на ногу. – "Ронин", шаг вперед. Поверните голову вправо. Согните оба локтя. Присядьте в коленях, – голос чуть притих, следующую команду Такахаши отдал не им: – Открыть ворота. Створки на плоской стене ангара медленно поползли в стороны, собираясь гармошками. С высоты роста Егерю хорошо было видно прожекторы под потолочными фермами, но не людей под ногами. – Зеленый, можете идти. Под ногами чисто. Ода сплетал свое движение с половиной, предоставляемой Такэмурой, и как бы он ни старался сдерживаться, в дрифт просачивался чистый почти детский восторг от того, что у него получается. Такэмура восхитился (не-забыв, что Ода это слышал и тут же отреагировал смущением) самоконтролем: трудно сохранять спокойствие, когда такая махина шагает, потому что в кабине внутри ее головы шагают пилоты. "Ронин" вышел на площадку перед ангаром. Скрывать или ограничивать доступ для наблюдателей было почти бессмысленно: трудно огородить что-то размером с Егеря, приходилось довольствоваться тем, что закрыты были сами подступы к Шаттердому. Ода не думал о тех, кто внизу, он был сосредоточен на том, что его собственное тело наполовину ощущается принадлежащим Такэмуре, и наоборот, и что тело целиком было не своим привычным, а огромным, но при этом упоительно удобным. Он постепенно привыкал к тому, как двигались конечности. "Ронин" выполнял команды, сейчас немного напоминавшие боевые стойки кэндо. – Выпустите лезвия, – Ода выполнил команду не задумываясь о том, как это сделать, и тогда Такэмура окончательно понял, что не ошибся в своем выборе. "Ронин" кружил по площадке, бетон на которой кое-где пестрел серыми на сером заплатками, потому что металлические ноги Егерей и время его не щадили, выполняя один за другим приемы: удар, подсечка, отскок, еще отскок, удар снизу, и повторить в другой комбинации. Огонек дрифта все еще зеленел, и это было поразительно. – Хорошо, закончим на этом первый этап. Перерыв. В дрифт сочилось разочарование Оды. Тем не менее, "Ронин" аккуратно вернулся в ангар, встал спиной к стапелю и позволил "повесить" себя на крючок. Визор затемнялся от краев к центру. Такэмура снял шлем и сошел с платформы первым, и потому успел заметить, что Ода отвернулся. – Ода, – им сейчас давали секунд десять, прежде чем дверь в кабину распечатают снаружи. – Что? Вероятно, Ода сообразил, что все равно увидят, а Такэмура… Такэмура же поможет, да?.. Под носом у него было черно от запекшейся крови. Потеки пачкали губы и уходили на шею. – Такэмура-сан… – Когда? – Не знаю. Такэмура приблизился, но падать в обморок Ода не намеревался. – Ты справился. Это ничего, так бывает. Именно так, правда, обычно выбивало из дрифта, но кто сказал, что побочные эффекты изучены на сто процентов? Техники наконец развинтили дверь в кабину. Такэмура подавил желание закрыть собой Оду. Они не школьники, которых застукали за школой с сигаретами в руках. Однако Ода твердо стоял на ногах, и Такэмура позволил Такахаши приблизиться. – Что тут у нас? – Такахаши достал из нагрудного кармана фонарик. Носовое кровотечение само по себе ничем страшным не являлось, но все понимали, что это не рабочий режим. Ода, получив от Такэмуры напоследок ободряющее сжатие плеча, отвечал на вопросы о самочувствии, терпел свечение фонариком в глаз и выполнял простые проверки состояния. – Хорошо. Встаньте напротив друг друга. Ода пытался высмотреть в выражении лица Такэмуры свой вердикт, и Такэмура счел возможным слегка улыбнуться. Если Ода продержится весь цикл тестов, пытка ожиданием будет окончена. – Ода, умойтесь, и подключим вас обоих еще раз, – лабораторный дрифт Такахаши любил еще меньше, чем Такэмура, предпочитая проверять пределы подопечных внутри настоящего дрифта. Горное озеро глотало Такэмуру раз за разом: череда тестов включала в себя разрывы соединения, тест на отключение в одиночном дрифте и возрастание нагрузок наряду с рутинными движениями. То же самое, что на дорожках, разве что "лап" не хватало, а разрывы соединения всякий раз заставали Оду врасплох, заставляя его оглядываться на Такэмуру в непонимании: это тест или настоящая просадка? После четвертого разрыва, видя, что пульс у Оды не успокаивается, Такэмура подбодрил: – Когда соединение разрывается, ты можешь успеть его восстановить. Дрифт перезапускается шесть секунд. Время, достаточное, чтобы убить. Ода кивнул и утащил Такэмуру обратно. Единожды поняв, что делать, он никогда не ошибался еще раз. Такие люди плохо переносили ошибки, если те все же случались, и на такой случай Такэмура был готов поддержать со своей стороны. Спинки карпов безотказно возвращали дрифт из желтой зоны в зеленую. Ода чувствовал поддержку, и она стимулировала его едва ли не лучше, чем собственный успех. Кровь носом у него шла еще раз, но совсем немного. – Это пройдет, – заверил Такэмура по дороге на обед. – Вы такое уже встречали? – Нет, но реакция затухает, значит, ты просто приспосабливаешься. Ода. – Да? – Ода в этот момент умывался и посмотрел на Такэмуру через зеркало. – Как ты вообще переносишь дрифт? – Нормально? – Ода отвечал осторожно, и так же осторожно потянулся к салфеткам, чтобы вытереться, будто готовый к атаке. – Он тебе снится? С тех пор, как ты вообще стал в него ходить, ты вообще спишь? – Сплю, Такэмура-сан. Я справляюсь. – Хорошо. Помни, что я рядом. В дрифте всегда двое. – Да, Такэмура-сан, – Ода совершенно точно пока не понимал, что это означает. Но он должен был это знать. Дрифт в Егере обернулся для Оды потерей аппетита. Он смотрел на собственную еду как на врага, а на Такэмуру – как побитая собака, прекрасно понимая, что нужно поесть, и не будучи в силах с собой справиться. – Если не можешь есть – пей чай, – посоветовал Такэмура. У него на многие случаи жизни были такие простые советы. К чему-то он приходил сам, что-то слышал от тех, с кем его сводила жизнь. Взрослый мужчина не щенок, который впадает в гипогликемическую кому, пропустив один прием пищи. Особенно если достаточно пьет. Ода посмотрел с неуверенной благодарностью, однако уточняющие вопросы задавать не стал. – После обеда двухчасовой перерыв, затем снова дрифт. Ты должен натренироваться выдерживать долгое время, не вываливаясь из него. – Сколько длился ваш самый длинный дрифт? – Двадцать восемь часов. – Как вы выжили?! – даже во всегда ровном голосе Оды слышалось недоумение. – Мне было лет меньше, чем тебе, – пожал плечами Такэмура. На заре развития технологии дрифта они сделали это в рамках эксперимента. Чем они с Фудзимори тогда отделались, Такэмура предпочитал не вспоминать – отделались, и ладно. Зато теперь известно, что дрифт можно держать достаточно долго, и пилоты точно не выйдут из битвы идиотами, пускающими слюни. – Я бы рекомендовал тебе сейчас поспать. Не сможешь поспать – хотя бы полежи в темноте с закрытыми глазами. Ода покивал. Оба понимали, что спать он не сможет, но будет рад обойтись легкой формой сенсорной депривации. – Как самочувствие? – спросил Такахаши, когда они вернулись. – В порядке, – отчитался Такэмура. – Болела голова. Но я принял обезболивающее, – Оде не нравилось это говорить, но он знал, что такие вещи скрывать нельзя. "Молчаливый Ронин" высился над ними, и в его присутствии ощущалась не тяжесть, а покровительство. Ода бросил взгляд в сторону пути в кабину. Такэмура его понимал и разделял желание. Он был благодарен "Ронину", который принял нового пилота, и надеялся, что призрак Акиры этому мальчику тоже благоволит. Акира достаточно был похож на Такэмуру, чтобы судить о том, что бы он одобрил. Во второй половине дня кровь из носа у Оды уже не шла. Егерь требовал значительно больше энергии, как ментальной, так и самой обыкновенной физической. Из ангара оба вышли усталыми. Такэмура – приятно, Ода – с непривычки и из-за пропущенного обеда измотанным сильнее, чем ожидал. Зато у него не возникло проблем с ужином. Ода был притихший даже по своим меркам. Такэмура не задавал лишних вопросов, давая насладиться тем, что образовывалось внутри. Новая связь, теперь уже с Егерем, ощущалась необычно, она не была похожа ни на что из того, что Ода мог ощущать ранее. Самому Такэмуре сложнее всего было с тем, что Ода пока был совершенно неприрученным. В нем соединялись воспитание – очень традиционное, не допускавшее лишних прикосновений и требовавшее всегда держать дистанцию и уважать чужое личное пространство – и крайняя степень неприятия себя, выражавшаяся в том, что в страхе быть уличенным или даже заподозренным в связи с мужчиной Ода держался подальше и от них самих и даже от собственных внутренних потребностей, никак с влечением не связанных. Такэмура позволил себе коснуться его плеча на прощание, и Ода выглядел почти обиженным тем, насколько он обнаружил себя в этом прикосновении нуждающимся. Такэмура бы солгал, сказав, что ему не нравится открывать дверь утром и видеть перед ней Оду, собранного и готового. Чуть изменившееся расписание диктовало теперь и ему необходимость завтракать до первой активности. Постепенно Такэмура изучал пищевые привычки своего пилота, сочетая информацию из дрифта и ту, что видел "оффлайн". Оде не нравилось мясо, но он признавал необходимость есть белковую пищу, и потому выбирал рыбу – белую, почти без текстуры и вкуса. Любой лапше и соусам он всегда предпочитал рис – не жареный, без добавок и посыпок. Между богатыми смешанными и чистыми вкусами выбирал последние. Такэмуру различия в любимой еде скорее забавляли, и он использовал еду как простой крючок для дрифта. – Почему ты сегодня взял ширатаки? – Мне показалось, что рис странно пахнет, – к запахам Ода тоже был очень чувствителен, из-за чего его воспоминания нередко были пронизаны ароматами, которые сам Такэмура даже не отметил бы. – Понятно. Увидимся в дрифте, – Такэмура активировал соединение. Зацепившееся за простую и понятную вещь, которую только что видели оба, сознание проскользнуло через нарастающий дрифт быстрее, чем узелок ширатаки по пищеводу. Вторая тренировка фокусировалась на умении управлять Егерем. Пилоты, даже будучи синхронизированными в дрифте, все равно отличались – физически, складом характера, возможностями и привычками тела. Различия нивелировались системами частотной модуляции дрифта и тем, что обе шаговые платформы имели свои синхронизаторы, но каждое различие следовало сводить к минимуму, тем более, что на масштабе Егеря они умножались на какие-то нелепо огромные коэффициенты и могли иметь серьезные последствия. Такэмура знал, например, что в Китае на заре формирования дрифтовой культуры лучшими пилотами были выходцы из танцоров гуанчан-у, привыкшие двигаться не только одновременно, но и одинаково. Стапель отпустил фигуру Егеря, и они встали на ноги. Нахождение в "Молчаливом Ронине" напоминало постоянное хождение на цыпочках: пружинящая походка, вечное положение неравновесия. Егерь мог стоять сам по себе, но это был скорее экстренные режим, предполагавший, что воля и движение пилота его на ногах не держат. Падали лишь мертвые Егери. Они подняли руки и соединили ладони. Все шесть двигались одинаково. "Ронин" вышел из ангара. Очень кстати Ода и Такэмура были так похожи по росту и сложению. Ода, конечно, был моложе и стройнее, но они достаточно совпадали с Такэмурой, чтобы ни одному не приходилось тянуться за вторым пилотом или движениями Егеря. Они поднимали руки, ноги, махали тем и другим. Опыт нельзя было набрать никак иначе, чем находясь в Егере, двигаясь в нем и будучи им. Плечи грохотнули: Такэмура позволил Оде поднять руки слишком высоко и упереться в ограничители. А потом им дали команду подпрыгнуть. Ода всего полмгновения распространял по дрифту похожее на васаби на языке ощущение неверия, а потом Такэмура напряг икры и пальцы ног, чуть присел, и Ода сделал то же самое просто потому, что он был синхронен – и многотонная махина "Молчаливого Ронина" взмыла в воздух с той же легкостью, как сделал бы это любой их них на тренировке. Бетон под ними содрогнулся и пошел пылью, зашипели компенсаторные газлифты в голенях на приземлении. Такэмура улыбался в дрифт: смотри, как мы можем! "Ронин" развернулся и подпрыгнул еще раз, шагнул в сторону, повернулся вокруг себя, развел руки в стороны. Эту точку было почти не видно с площадки наблюдения для гражданских – отчасти потому, что на площадке, куда смотрело большинство ворот ангаров с Егерями могли происходить различные инциденты. Например, если один из пилотов – двадцатитрехлетний вчерашний выпускник Военной Академии, однако у Оды было прекрасное чувство равновесия, а кроме того, он был отличником во всем, что можно было сделать на отлично. Жужжание сервоприводов и шипение газлифтов, скрежет и стук щитов, грохот шагов по бетону сопровождали своеобразный танец Егеря, в котором пилоты учились быть с ним единым целым, привыкали к отдаче и ответу на движения. Ода не улыбался. Его восторг был захватывающим чувством, что зарождалось глубоко в груди, и совершенно никак не могло в ней держаться, но все же держалось, потому что Ода не умел выражать его: кричать, хохотать или делать что-то еще, что роняло бы его самурайскую честь. – Шаттердом Нагасаки вызывает "Молчаливого Ронина", как слышно? – Слышим вас хорошо, – ответил Такэмура хором. Да, в дрифте можно и нужно говорить, потому что Командный Центр мыслей не читает. – Еще круг, на этот раз с комментариями, что делаете. "Ронин" вышел на начальную позицию, пошел еще раз по кругу, называя каждое движение, что совершал. Такахаши задавал вопросы – простые, о том, например, который сейчас час, или что они ели на завтрак, потом более сложные, вроде того, какой именно кайздю был повержен каким Егерем в каком году. Задачей такого упражнения было научить пока еще неопытного Оду быть в дрифте собой – смотреть по сторонам, говорить, одновременно что-то делать. На середине третьего круга "Ронин" на полушаге застыл, уперевшись в стопперы, не дающие фигуре сложиться. Дрифт вылетел в желтую зону и почти тут же просел до красного, снова вернулся в желтый: контакт есть, но синхронизации не происходит. – Ода, состояние. – В порядке. Я не понимаю, почему?.. – Попробуй перезапустить дрифт. Такэмура задержал дыхание. Нырок на шесть секунд – это ничто. Огонек слева светился зеленовато-желтым. – Все в порядке. Так бывает. Ты устал, но держишь соединение. Ты молодец, просто продолжай. Ты не один. Такэмура передавал это тем, что не слышал Командный Центр и Такахаши: воспоминанием о руке на плече, теплом стакана чая в ту прогулку по вечернему Шаттердому, собственной мыслью из первого дня: у тебя глаза как озера. Огонек позеленел. – Еще круг, – безжалостно скомандовал Такахаши. Ода не жаловался – теперь с тем же оттенком, с каким никогда не жаловался, если ему было холодно или он устал или ему что-то не нравилось. Он терпел. Хорошо. Шаги и прыжки разносились по территории Шаттердома какофонией технических звуков, которые, впрочем, до пилотов почти не долетали. – Встаньте на одну ногу. Теперь на вторую. "Ронин" балансировал без труда. Индикатор синхронизации снова был недостаточно зеленым. Это ничего. Это вариант нормы. Ода не жаловался. – "Ронин", возвращайтесь в ангар. Перерыв. После такого долгого и продуктивного дрифта отключение Егеря от пилотов при постановке на стапель ощущалось примерно как осознать, что тело парализовано. Секунда до отключение систем управления отдавалась отвратительной беспомощностью длиной в один вдох. – Как ты? – Такэмура смотрел на Оду, который тоже снял шлем, и отсчитывал секунды до открывания двери в кабину. – В порядке, Такэмура-сан. Такэмура знал, что в порядке, но хотел услышать. – Встаньте напротив друг друга, – скомандовал тут же появившийся в кабине Такахаши. – М-м, неплохо. Отлично, остаточная синхронизация стабилизировалась за период наблюдения. Я должен знать о любых эпизодах, когда вам снились чужие воспоминания или вы казались себе не собой. Теперь можете быть свободны, увидимся завтра. – Сегодня больше не будет тренировки в Егере? – уже один тот факт, что Ода спросил это, говорил о том, насколько ему хотелось в дрифт. – Вы в полтора раза превысили необходимое время в дрифте. Пока я рекомендую смену деятельности. Только потому, что Такэмура знал Оду буквально изнутри, он видел, насколько тот недоволен и расстроен тем, что от целого отданного под тренировку в Егере день у него только что отобрали почти половину. – Издержки того, что ты слишком хорош, – вполголоса сказал Такэмура, спускаясь по лестнице, за что был награжден чрезвычайно возмущенным фырком. – Нам нужно помыться, – о, чистоплотности Оды можно было позавидовать (Такэмура не слишком завидовал.) В душевой Такэмура готов был бы поклясться, что заметил внимательный взгляд Оды. Такэмура к своему телу относился спокойно – он был в хорошей форме, несколько шрамов тут и там не портили его. Такэмуру устраивал его рост и все линейные размеры частей тела. В юности он был даже милым, с возрастом же лицо приобрело суровость, однако Такэмура считал себя достаточно привлекательным человеком. Был ли он во вкусе Оды? Стал ли он в его вкусе сейчас? В любом случае, какие бы отношения у них ни установились в будущем, Такэмура считал, что эту грань интимности соблюдать бессмысленно, тем более, что устроены они оба анатомически одинаково. В столовой Ода всерьез некоторое время размышлял над тем, взять ему мясо или рыбу. Остановился, впрочем, все равно на рыбе – зато изумленно смотрел на рис в порции Такэмуры. – Захотелось, – Такэмура чуть улыбнулся. Как оказалось, Ода умел фыркать с положительным оттенком. Иметь одновременно свободное время, и в то же время знать, что его необходимо занять чем-то полезным, могло показаться странным. Однако было занятие, которое отвечало одновременно критерию отдыха от дрифта и еще большему умению работать друг с другом: дзёдзюцу. Ода ступал по татами аккуратно. Такэмура отметил, что его шаги стали ближе к тем, которые делал Такэмура, а на самом деле – к тем, которые делал "Ронин". Они обменивались ударами, сходились и расходились, не ставя целью выиграть у спарринг-партнера, а лишь изучить его, понять, как он устроен, как думает и как бьет. Босые стопы Оды сперва приобрели чуть золотистый оттенок, отражая закатное солнце, щедро льющееся в зал через стену из стеклоблоков, а потом приобрели оттенок рисовой муки: искусственное освещение в зале имело нейтральный оттенок чуть ближе к холодному спектру. Такэмура никогда раньше не отмечал, что у этого света есть оттенок. Просто теперь он знал, что у всего есть оттенок, теплый или холодный, что цвета смешиваются, образуя цветные тени, и что резкие линии теней хорошо рисовать тушью. Утро оба начали на пять минут раньше, чем обычно. Такэмура просто вышел раньше, просто обнаружил там Оду, который тоже вышел раньше. Тишина, в которой они шли, объединяла. В столовой еще почти никого не было. Такэмура уже наслаждался своим утренним кофе, когда Ода наконец закончил обход предлагаемой Шаттердомом еды и напитков, и… – Ода, ты в порядке? – Да, Такэмура-сан. Лжи очевиднее Такэмура еще не видел. Что могло случиться? Ода не выглядел испачканным или мокрым – так можно было бы объяснить его резко упавшее настроение. Такэмура дважды заводил легкий разговор, и тот дважды угасал, толком не зародившись. – Ода, – они уже стояли в кабине, переодетые в сьюты, но Ода, который вроде бы справился с собой, сейчас отчего-то медлил. – Мы идем в дрифт или нет? Ничто не должно их остановить. Кайдзю ждать не станут. Ода решительно натянул шлем и запустил дрифт. Такэмура помнил, что обещал так не делать, но Ода, возможно, хотел, чтобы Такэмура поймал буквально за хвост ускользающую, как рыбина в воде, сцену, в которой он руками Оды держал поднос и слышал за спиной голос: – Интересно, он его уже трахает, или ждет официального назначения? Ода сумел не обернуться. Отец всегда говорил, что нельзя показывать, что тебя что-то задело. Особенно если задело сильно. Такэмура этот голос знал. Оде не нравилось слышать, как Такэмура ругается. Однако дрифт все же въехал в зелено-желтый. Сгодится. Мы обсудим это позже, а пока… Егерь соединил ладони в гассё. – "Молчаливый Ронин", вызывает Шаттердом Нагасаки, как слышно? – Слышно хорошо. Мы экипаж. Мы экипаж?.. Да. Сосредоточься. На "желтом" дрифте можно работать. Потом будет больно и похмелье, но не вышибет, и руки будут слушаться, и кайдзю будет орать и истекать своей неоновой кровью. Такэмура водил Егеря и на желтом, и на оранжевом. Зелено-желтый вполне сгодится. "Ронин" шагал, выполняя разминку, повторяя движения, выученные накануне. Такэмура знал голос той, кто говорил, и знал, кто смеялся с ней в один голос. Не то, чтобы он был какого-то излишне высокого мнения о всех пилотах, но другие смены "Обсидиан Антериора" ему нравились больше. Уж точно больше, чем эти двое, позволяющие себе обсуждать его пилота. На дне горного озера поднималась муть со дна: все указывало на то, что Такэмура должен был… Что? То. Что с другими пилотами. А что с ними? Муть поднималась все выше, забивалась в горло и глаза. Так же ощущался стыд. – "Ронин", шагаете слишком широко. – Принято, Шаттердом. Они развернулись, делая круг шагов у́же, чтобы не зацепить окружающие постройки. Еще два дня тестов. Затем последний экзамен – спарринг с другим Егерем. И потом… Потом озерная муть застилала мысли чем-то, что было слишком интенсивным, чтобы называться тревогой, но недостаточно сильным для страха. Все будет в порядке. Но в каком? – "Ронин", попробуйте клинки. Похожие на богомольи, лезвия из белой бестекстурной керамики ловили свет на грани. Клинки считались расходным материалом, и Такэмура знал, как правильно ломать лезвия, если они застревали где-нибудь внутри кайдзю. Обломком вполне можно было драться, а застрявший кусок продолжал ранить. Лезвия были чрезвычайно прочными на удар – но твердыми, поэтому их приходилось ломать, пока не вывернут сустав. Зато керамика пробивала шкуры, крошила панцири и кости, отделываясь зазубринами, но оставаясь острой, тогда как металлические клинки при имевшихся у них преимуществах в гибкости и ремонтируемости, пробить могли далеко не все. "Ронин" взмахивал лезвиями (Такэмура прислушал их обоих к тонкому свисту), привыкая к длине. Похоже и не похоже на боккэн. Нет необходимости держать. Руки должны были двигаться так, словно удар наносился кулаком, но удар будет раньше. Такэмура вызвал в памяти ощущение: вот зажужжали сервоприводы, пальцы сжаты, на линии удара – бугристая морда. Или бок или что угодно еще, на слепом тесте куска шкуры кайдзю морда отличалась от остального тела только наличием дырок под глаза. Энтузиасты от науки составляли обширные труды по классификации кайдзю, словно однажды они могли стать частью мира Земли, Такэмура читал наискосок, среди анализа выводящей системы и распределения кровеносных сосудов фокусируясь на том, что у них есть одна важная черта, объединяющая кайдзю и животных земной биологии: снизу шкура тоньше. Кулак опустился, но сопротивление случилось раньше – когда белый клинок стал погружаться в тушу. Соприкосновение кулака с телом было скорее индикатором максимальной глубины погружения в тело. Теперь нужно рвануть – наружу, на себя и немного в сторону, чтобы повысить шанс того, что внутри окажется порвана какая-нибудь очень важная или хотя бы болезненная селезенка. Еще одна проблема кайздю – непонятно, что именно у них там как работает. Те же биологи составляли аналогии: большинство органов были аналогами систем, имеющихся у земных рептилий. Ближайшим похожим животным считалась галапагосская игуана – ящерицы были похожи внешне благодаря гребню на спине, окраске, способу плавать, да и в целом очертаниям. Галапагосские острова, находясь в Тихом океане, пока не были затронуты вторжением кайдзю, зато стали объектом пристального человеческого внимания. К чести галапагосских игуан, они были травоядными, а пищеварительная система (либо то, что начиналось глоткой и продолжалось там, где у игуан были кишки), хотя и была довольно длинной, определенно позволяла им питаться, например, людьми, чем кайдзю и занимались в свободное от стажений с Егерями время. В любом случае, к повреждениям внутренних органов до определенного уровня кайдзю относились не слишком серьезно, отчего существовала теория, что они не имеют сигналов боли внутри. Это обусловливало сомнительную эффективность ракет. При этом бить по лапам было сложно и бесполезно: нагромождение роговых и очень прочных чешуек и наростов хорошо защищало сухожилия и суставы. Кайдзю были уязвимы по площади: если удавалось вспороть большой кусок мышц поперек, то тварь теряла маневренность. Также можно было отрубить голову, вот только отрубить голову кайдзю – это та еще задачка со звездочкой. Обычно отрубанием головы считалось перерубание позвоночного столба в шее или повреждение его до потери нейропроводимости. Перерезать кайдзю горло было недостаточно: они продолжали дышать перерубленным, а крупных кровеносных сосудов их природа им там не проложила. От размышлений о кайдзю Такэмуру отвлекло эмоциональное молчание Оды, похожее на звон в ушах в полной тишине. Дрифт в порядке, что не так? … … Обыденность. Кайдзю – и есть обыденность. Просто раньше она была дальше. … Страх – это нормально. Я не боюсь. Не боятся только идиоты и психопаты. Несмотря на героический возраст? Такэмура едва не рассмеялся в голос, в голоса. Где, как и когда Ода подцепил эту его мысль, было неизвестно. Может, "вспомнил" ее прямо сейчас, потому что ее вспомнил Такэмура. Индикатор дрифта стабильно горел зеленым уже некоторое время. – "Ронин", вы в порядке? Почему остановились? – В порядке, Шаттердом. Продолжаем. Такахаши позволил себе недовольно хмыкнуть в эфир. Такэмура его передразнил в эфир внутренний. Ода на шутку не отреагировал – он воспринимал происходящее очень серьезно, это у Такэмуры было тридцать лет форы на борту Егеря. После очередного круга Такахаши снова объявился в эфире. – Хорошо. Теперь перерыв, потом начнете отработку ударов. – Принято, Шаттердом. "Ронин", как, впрочем, и другие Егери, имел собственный стиль боя. Такэмура был одним из тех, кто формировал его. Ода станет одним из тех, кто внесет свои черты в стиль "Ронина". Как делал до него Акира, до него Та́йга. Как делали они с Фудзимори, уравновешивая всех троих в единую боевую систему. Такэмура физически чувствовал нежелание Оды выходить из дрифта. На выходе из ангара Ода обернулся. – Такэмура-сан. – Пойдем. Лучше говорить снаружи. Снаружи Оде не нравилось: слишком открыто и уязвимо, так что Такэмура завел его в закуток с одиноким столиком, за которым предполагалось есть стоя – однако ни кафетерия, ни торгового автомата поблизости не было. Им обоим отчаянно было нечем занять руки, и Ода сложил ладони перед собой на решетчатой столешнице, на которой вечно паршиво стояли стаканчики. – Ода, – Такэмура не готовился к разговору заранее, он вообще не рассчитывал, что их с Одой отношения дойдут до обсуждения чего-то подобного, сейчас или вообще. – То, что между нами есть или будет, зависит только от нас с тобой, – Ода смотрел бо́льно, для него не было ничего хуже темы взаимоотношений, включающих интимную сферу. – Это не исключительно мое решение. И отношения между нами не обязаны переходить грань телесных, – Такэмура не был особенно чувствительным, но употреблять слово "трахаться" в отношении Оды ему было противно. – Но всегда переходили. С другими пилотами, – Ода смотрел на свои руки, не отвлекаясь ни на Такэмуру, ни по сторонам. Такэмура вдохнул. Правда была ровно посередине между ответами "да" и "нет", несмотря на то, что с Фудзимори это было однозначное "да", а с Та́йгой – такое же стопроцентное "нет". Проблема была в Акире, несмотря на то, что в нем никогда проблемы не было. – Не обязательно. – Для меня обязательно? Вы бы хотели, Такэмура-сан? Такэмура поражался выдержке: у Оды подрагивали ноздри, но не голос. – Не обязательно. Я считаю тебя красивым. Но это не значит, что я стану тебя заставлять. – Вы или дрифт? – Желание идти в дрифт и желание идти в чью-то постель никак не взаимосвязаны. Ода слегка сморщился, словно Такэмура выругался. Впрочем, для Оды любое упоминание постели и было ругательством. – Я понял, Такэмура-сан. – Я бы хотел, чтобы ты был моим пилотом. Оду хотелось приобнять. Погладить по голове. Сказать, что все будет хорошо. Вместо этого Такэмура сказал: – Пойдем обедать. Мне еще многое предстоит тебе показать.