Сенька

      Когда звонок не поступил на третий, на четвёртый, на пятый день - Антон, изводивший себя всё это время, позвонил сам. А когда не дозвонился - запаниковал. С горькой иронией размышлял о том, что даже в блокаду было «проще», Сенька хотя бы всё время находился рядом и целиком зависел от него. Теперь же неизвестно - где он, что с ним, а торчать целые дни под его дверьми тоже не выйдет, ведь есть работа и семья.       Семья. С Ирой отношения вновь погрузились в какой-то хаос. Если раньше она могла связать отстранённость мужа с написанием рукописи, то теперь не понимала причины. Ведь тот заново обрёл друга, и наоборот, должен быть на седьмом небе от счастья.       - Милый, поговори со мной, пожалуйста, - просила Ира, когда он в очередной раз коротко поцеловал её в щёку и отвернулся.       - Всё в порядке, не переживай.       - Ты каждый раз это говоришь, но я же вижу – что-то не так.       Ира обнимала его со спины, он чувствовал её живот, округлившийся ещё сильнее за последний месяц. От неё пахло подаренной им Шанелью №5, пушистые волосы щекотали шею. Антон чувствовал себя крайне паршиво. Молчать дальше нельзя, нужно сказать хоть что-то, выдать какую-то полуправду.       - На работе сейчас завал, устаю очень. И переживаю за Сеньку, - ответил он осторожно.       - А что с ним?       - Ему очень тяжело на заводе. В театр идти отказывается, хотя я знаю, что хочет. Когда я предложил помочь, он меня заткнул.       - Может быть, тебе всё равно узнать про место для него в Горьковском? Через Дмитрия Тимуровича? – Ира, как всегда, тут же включилась, - Может быть, ему страшно ходить по театрам, страшно, что не возьмут. А если узнают, что его уже готовы рассмотреть на место – решится.       - Может быть…       Жена решала проблемы лучше него. Она умела договариваться с людьми, возвращать испорченный или бракованный товар, ругаться с родителями, чьи дети обижали Алёшку. Антон предпочитал уходить от конфликта, Ира – смело шла прямо в него.       - Мне кажется, он тебя очень ценит и поэтому послушает.       Внутри что-то ёкнуло.       - Ты не знаешь Сеньку. Если упрётся – не сдвинешь. Я как-то выкарабкался, а его война сломала.       - Но теперь у него есть, на кого опереться, - Ира погладила мужа по отросшим кудрям, поцеловала в лоб.       Нечестно было обсуждать это с ней.       Через два дня Антон, наконец, отправился на завод с плановым выездом. Ещё недавно он ехал туда нехотя, теперь же летел на всех порах. Правда – зря, Сеньки там не оказалось. Коля не дал ему внятного ответа – «последние дни не объявлялся, может, хворь какая».       Антон с трудом дождался окончания смены, позвонил домой, снова солгал про аварию в цеху. И помчался к Сеньке.       Тот открыл ему, как ни в чём не бывало – весь в побелке и краске, в штанах из жёсткой ткани и белой майке. Антон удивлённо пялился на него, стоя на пороге, пока тот театрально не взмахнул рукой:       - Ну ты как-то определись - туда или сюда?       «Вот он, Сенька-буржуй» - промелькнуло в голове, и тревога немного отступила.       Антон шагнул внутрь, на пол, устеленный газетами.       - Не разувайся.       Пальто у гостя он не принял, не стал ждать, вернулся в комнату и продолжил шпаклевать стены под обои.       Вокруг царил хаос, начаты были не только стены, но и косяки, трубы, оконные рамы – всё покрашено наполовину. Диван накрыт полиэтиленом, как и шкафы с драгоценными книгами. В углу комнаты появилось фортепиано – неожиданно.       - У тебя сломался телефон?       - Почему?       - Потому что я тебе трижды звонил.       Антон начинал злиться.       - А… Видимо, я был не дома. К тому же сказал, что сам позвоню.       Сенька продолжал работу.       Проще, конечно, было бы наорать на него. Как обычно. Но злость немного отступила. Его не выставили за дверь, а значит, горе-ремонтник всё же рад визиту.       Антон закатал рукава рубашки и подошёл к нему.       - Ты неправильно это делаешь.       Сенька повернулся и демонстративно протянул шпатель, мол, давай умник, покажи, как надо. Потом опёрся на стену плечом, скрестил руки и ноги.       Антон принялся за работу.       — Вот смотри, сначала надо всё пошкрябать. Не обязательно до кирпича, просто снять всё рыхлое. Чтобы держалось.       Он поддел шпателем краешек старой краски, она отвалилась хлопьями. Затем зачерпнул из ведра белую массу, соскоблил лишнее с краёв и бросил на стену.       — Видишь, она как сметана. Только чуть суше. Делают из мела с клеем. Главное, мешать по уму, чтоб не комками.       Сенька молча наблюдал за ним, причём, не за действиями, а за лицом. Антон заметил это краем глаза, почувствовал, как становится жарко. Он снова не понимал, а Сенька - давил, пусть молча, но агрессивно. Также как в их первый разговор в этой квартире.       Шпатель шуршал по стене, оставляя ровную полосу.       — В два слоя, — продолжал Антон, кашлянув и вытер край шпателя о ведро. — Первый — подравниваем, второй — под обои.       Он двигался в сторону Сеньки, который с явным злорадством наблюдал за его усиливающимся волнением. Закинул шпаклёвку чуть выше и вытянул по дуге вниз, разглаживая край. Крошечные вязкие капельки упали на тёмные волосы, но Сенька не шелохнулся.       Антон продолжал говорить, лишь бы скрыть волнение, хотя уши предательски горели.       — Нельзя, чтобы пузырилось. И чтоб мазков не оставалось. После высыхания шкуркой пройдусь. Иначе рисунок поползёт.       В воздухе стоял слабый запах клея и сырости. Сенькиного одеколона и душистого мыла. Они уже стояли вплотную друг ко другу.       — Самое нудное — углы, — сказал Антон тише. — Там вечно забивается. А пальцами не дотянешься. Надо… надо уголком... – не выдержал, - Может, подвинешься? Я вообще-то тут твою работу делаю.       - Я прочитал.       Сенька смотрел на него в упор, по лицу сложно было что-то понять. Как-будто смешалось всё – негодование, волнение, боль, трепет, восхищение. Только он умел так смотреть. Столько чувств сразу и ни одно невозможно уловить.       - И как тебе?       - Где ты достал моё стихотворение?       - Я… - Антон запнулся, - Я его переписал.       - Вот как…       Тишина. Сенька опустил глаза и двигал носком ботинка газету на полу. Потом спросил:       - Когда ты меня искал… Ты ведь ожидал увидеть того Сеньку, так ведь?       Антон бросил шпатель в ведро, волнение ушло.       - Да.       Наконец они поговорят напрямую, открыто. Эти дни требовались ему, а не Сеньке, который ни в чём не путался, понимал и признавал свои чувства с момента написания того стихотворения. А может, и раньше. «Прямо – это как, Антон?».       - Представляю, как тебе тяжело.       - И почему же мне тяжело?       Сенька нахмурился, не поднимая глаз, и резко стал каким-то хрупким, уязвимым. Хотелось ему помочь, сразу сказать то, что и так будет сказано после его дурацкого ответа, но почему-то Антон считал важным дождаться, когда Сенька сам произнесёт это.       - Раньше я… был другим. Ты пишешь про меня другого. Я там - милый мальчик-артист, который пишет стихи, горит театром. Смелый.       - И что?       Голос Сеньки звучал всё тише, он мельком взглянул на свои руки – огрубевшие, исполосованные глубокими шрамами от порезов.       - А сейчас я - жалкий трус, у меня ни на что нет сил… Я говорил у тебя дома, что читаю… Но едва могу раз в месяц открыть книгу. Я - никто.       Антон осторожно взял его ладони, не позволил забрать их, провёл большими пальцами по тыльной стороне.       - Какой же ты глупый, - сказал он, поглаживая тонкие запястья, - Ты тогда и сейчас – один и тот же. Ты сильный, храбрый, красивый, талантливый, - Антон поднял его руки и нежно поцеловал самый большой шрам, игнорируя удивлённый и даже немного испуганный взгляд, - То, что ты не справился с чем-то, устал, где-то поранился, оступился – не означает, что ты перестал быть таким. А я…       Антон выдохнул и посмотрел в бездонные синие глаза с поволокой слёз. За этим он и шёл сюда. За этим писал рукопись. За этим много лет назад скопировал трогательное, невероятно сильное стихотворение из синей тетрадки. Пора было, наконец, ответить на него.       - Даже если ты решишь остаться на всю жизнь простым рабочим, да даже если решишь стать бомжом или вообще – убийцей… Я всё равно буду тебя любить.       Он не дал Сеньке времени переварить сказанное и справиться с первыми эмоциями – наклонился и горячо поцеловал его в губы. Впрочем, тот долго не размышлял, порывисто обхватил шею Антона руками, прижался всем телом, страстно отвечая на признание, которого ждал пятнадцать лет и десять месяцев.       Антон подхватил его под бёдра, понёс в угол комнаты и сорвал полиэтилен с дивана. Затем аккуратно положил на постель, снова впился в чуть припухшие от напора губы. Сенька подставил шею, Антон жадно прикусил тонкую кожу, наслаждаясь сдавленными стонами и частым дыханием любимого.       - А ведь это я… Это я научил тебя целоваться… - задыхаясь, проговорил Сенька.       - Угу, - промычал он, не отрываясь от его шеи, ключиц, скул.       Лампочка, свисающая с потолка на запачканном побелкой проводе - слегка мигала, шпаклёвка застывала в ведре, краска – в лужицах на газетах. За окном зажглись фонари, кружил снегопад, заваливая карниз и окаймляя деревяную раму. На полу и по углам постели валялась одежда, сорванная в первые же минуты. Комната наполнялась приглушёнными стонами – стены всё же тонкие, а соседи – любопытные. Ножки дивана и так скрипели по полу, оставляя царапины на паркете.       Антон прижимался губами к влажному лбу и думал лишь об одном: как же это прекрасно – заснуть на узкой постели, сплетясь липкими от пота телами с любимым человеком. Он устал настолько, что погасил свет броском ботинка в выключатель. И провалился в безмятежный сон до самого утра – впервые без кошмаров, удушья и тревоги.       Утром лениво повторили, поймав сладостный момент между дремотой и пробуждением. Сенька смотрел на него блестящими глазами, непривычно румяный и горячий, и Антону казалось, что весь мир теперь помещается в этом взгляде – бездонном, как Марианская впадина.       - Кажется, нам обоим пора на работу, - сказал он, неохотно прерывая поцелуй.       - Я забыл тебе сказать, - Сенька улыбнулся и смущённо опустил глаза, - Я ушёл с завода. Меня взяли в театр Ленсовета на Владимирском.       Антон резко сел на постели. Это объясняло его отсутствие на работе несколько дней и внезапно возобновившийся ремонт. Душу наполнило чувство восхищения и гордости, ведь услышанное лишь подтверждало выданную им речь до поцелуя. Но самое главное – Сенька сделал это до прихода Антона. Для себя.       - Почему ты мне не сказал?       - Ну… Наверно, хотел сначала услышать, что ты будешь любить меня и вором, и убийцей, - Сенька тихо засмеялся, но было очевидно – для него это важно.       Антон не стал снова предлагать устроить собеседование в Горьковском театре через Дмитрия Тимуровича, потому что знал – Сенька хочет сам, без помощи. Позже оказалось, что театр Ленсовета славился психологической школой актёрской игры, которая делала ставку на внутреннюю проработку персонажа, а не на зрелищность очевидной сюжетной линии. Как раз об этом мечтал Сенька.       - А тебя хочу попросить, - сказал он, - Опубликуй рукопись. Убери всё, что они не хотят видеть. А лучше – завуалируй так, чтобы заметил только самый глубокий и вдумчивый читатель. Ты писал это, чтобы помнить меня. Дай теперь людям, чтобы они помнили себя.       Антон наклонился и ласково поцеловал его в лоб. Так мог сказать только Сенька. Так мог думать только Сенька.