Брак на пороховой бочке

Феликс стоял неподвижно, позволяя ладоням Хёнджина согревать свои ледяные щеки, но в его взгляде всё еще плескалось стекло — острое, режущее, не дающее вздохнуть. — «Дома»? — Феликс горько усмехнулся, и эта усмешка была болезненнее любого крика. — Ты называешь домом место, где стены ломают тебе ребра? Хёнджин, ты не пришел ко мне утром. Ты оставил меня в той комнате, где всё пропахло твоим торжеством. Я проснулся и почувствовал себя вещью, которую использовали и забыли на полке, потому что срок годности истек. Хёнджин зажмурился. Он чувствовал через связь, как сердце Феликса бьется рвано, как раненая птица. Его собственный альфа внутри скулил, требуя немедленно спрятать эту омегу от всего мира, но Хёнджин знал: он сам — тот, от кого Феликса нужно спасать. — Я не забыл, — выдохнул Хёнджин, прижимаясь своим лбом к лбу Феликса. — Я ушел, потому что испугался, что если останусь, то никогда не смогу отпустить. Что я признаю: эта свадьба в восемнадцать — не контракт. Что я хочу этого. По-настоящему. Феликс резко дернул головой, вырываясь из хватки. — Хватит! Не смей лгать мне сейчас, когда я буквально содран заживо! Ты альфа, тебе легко говорить о чувствах, когда ты уже пометил территорию. А я? Я завтра пойду в школу, и Джисон будет смотреть на меня с жалостью, а Минхо — с пониманием. И все будут знать, что Хван Хёнджин взял то, что ему причитается по праву подписи матери. Феликс обхватил себя руками, его плечи мелко дрожали. — Мой запах... он больше не мой, Хёнджин. Везде, куда бы я ни пошел, я чувствую твой кедр. Он душит меня. Он напоминает мне о том, как ты срывал с меня одежду, как тебе было плевать, больно мне или нет. Ты просто хотел пометить. Ты просто хотел победить в нашем споре. — Это не был спор! — Хёнджин сорвался на крик, и его феромоны непроизвольно выплеснулись наружу — густые, тяжелые, полные раскаяния. — Я потерял контроль, потому что... потому что я не могу видеть тебя рядом с другими. Потому что когда Минхо смотрел на тебя, я хотел вырвать ему глотку. Феликс замер. Его глаза расширились. — Ты... ты ревновал? — прошептал он. — Поэтому ты так со мной поступил? Из-за своей уязвленной гордости? В воздухе повисла тяжелая, звенящая тишина. Хёнджин понял, что его признание только добавило трещин в их и без того разбитые отношения. Он хотел защитить, а в итоге признался в эгоизме. — Уходи, Хёнджин, — Феликс отвернулся, глядя на темные окна своего дома. — Пожалуйста. Мой лимит на сегодня исчерпан. Мне нужно... мне нужно как-то пережить эту ночь без твоего голоса в моей голове. Хёнджин стоял, не в силах пошевелиться. Он видел, как Феликс медленно идет к дверям, как его фигура растворяется в темноте прихожей. Связь между ними натянулась, как струна, готовая лопнуть. В ту ночь Хёнджин не уехал. Он просидел в машине у дома Феликса до самого рассвета, сжимая в руке порванный воротник своей футболки, который всё еще хранил слабый, едва уловимый аромат мяты.