Брак на пороховой бочке

Хёнджин не поехал. Он трусливо остался сидеть на диване у Минхо, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Его собственный запах — кедр, обычно благородный и сухой — теперь казался ему удушливым, потому что в него намертво вплелась мята Феликса. — Ты никуда не поедешь, да? — Минхо смерил друга презрительным взглядом. — Будешь сидеть здесь и ждать, пока связь сама отсохнет? Спойлер: не отсохнет. — Я не знаю, что ему сказать, Минхо! — Хёнджин вскинулся, и в его глазах блеснула не ярость, а неприкрытое отчаяние. — «Привет, Ликс, извини, что я сорвал с тебя одежду и пометил как свою собственность, хотя мы ненавидим друг друга»? Так, что ли? В кафе «Синий туман» Джисон молча пододвинул Феликсу салфетку. Омега выглядел разбитым. Феликс смотрел в окно, где начинался мелкий, противный дождь. — Знаешь, Хани... — Феликс шмыгнул носом, его голос звучал безжизненно. — Самое страшное не то, что это произошло. Самое страшное, что когда он вбивал меня в ту стену, я... я на секунду забыл, кто мы. Я забыл про контракты, про мам, про школу. Были только его руки и его запах. И мне было... правильно. Джисон вздохнул, поглаживая друга по плечу. — Ликс, это узлы и феромоны. Это химия альфы и омеги. — Нет, — Феликс резко обернулся к нему, и в его глазах Джисон увидел настоящее стекло. — Химия — это когда тянет. А когда ты чувствуешь, что без этого человека у тебя в легких вместо воздуха бетон — это уже не химия. Это приговор. И этот приговор вынес мне человек, который утром даже не захотел на меня посмотреть. Феликс резко встал. Его качнуло, тело всё еще ныло от непривычной нагрузки и жесткого секса на весу. — Пойдем отсюда. Я пахну им так сильно, что бариста на меня косится. Мне нужно вымыться. Сдереть этот запах. Вечер того же дня. Дом Хванов. Хёнджин вернулся домой поздно. Он надеялся, что Феликс уже у себя (их мамы настояли, чтобы Ликс остался еще на одну ночь «для закрепления эффекта»). В коридоре было тихо. Хёнджин прошел мимо комнаты Феликса, но замер. Из-под двери тянуло холодом и... соленым запахом слез. Омежьи слезы для альфы — это как яд в кровь. Хёнджина затрясло. Инстинкт требовал войти, прижать, утешить, вылизать каждое пятно на коже. Но гордость и страх удерживали его на месте. Он прислонился лбом к косяку двери Феликса. — Прости меня, — едва слышно прошептал Хёнджин в закрытую дверь. С той стороны наступила мертвая тишина. Феликс слышал его. Он сидел на полу прямо за дверью, обхватив колени, и чувствовал через дерево тепло Хёнджина. — Уходи, Хван, — раздался за дверью тихий, надломленный голос Феликса. — Ты уже получил всё, что хотел. Оставь мне хотя бы право ненавидеть тебя в одиночестве. Хёнджин закрыл глаза. Сердце в груди ворочалось как огромный, острый осколок стекла. — Я не хотел, чтобы так вышло, — Хёнджин сполз по стене, садясь с другой стороны двери. — Я... я не ненавижу тебя так сильно, как говорю. — Тогда почему ты ушел утром? — в голосе Феликса послышалась горькая усмешка. — Почему оставил меня одного в той грязной постели, пахнущего тобой с ног до головы? Хёнджин молчал. Он не мог сказать правду: что он испугался того, как сильно захотел остаться. Как сильно захотел проснуться с ним через десять, двадцать лет. Так они и сидели — разделенные тонким слоем дерева и пропастью несказанных слов. Двое подростков, связанных контрактом, узлом и внезапной, болезненной связью, которая разрушила их привычный мир.