Брак на пороховой бочке

Первое, что почувствовал Хёнджин, когда сознание начало возвращаться, — это невыносимая тяжесть в груди. Не физическая, а та самая, что сдавливает легкие, когда понимаешь: ты совершил ошибку, которую нельзя исправить. В комнате было серо от предрассветных сумерек. Воздух всё еще был пропитан их общим запахом — густым, тяжелым, теперь уже тошнотворно интимным. Хёнджин открыл глаза и увидел перед собой плечо Феликса. Омега спал, уткнувшись носом в измятую подушку, и в тусклом свете были отчетливо видны багровые пятна на его бледной коже. Следы зубов, отпечатки пальцев, глубокие царапины. Хёнджин медленно сел на кровати, обхватив голову руками. Вчерашние обрывки воспоминаний всплывали в мозгу раскаленными иглами: как он срывал с него одежду, как рычал «ты мой», как вжимал в стену, игнорируя всё, кроме собственного инстинкта. — Что мы наделали... — прошептал он в пустоту. Феликс зашевелился. Он открыл глаза не сразу, а когда открыл — в них не было ни капли вчерашнего пьяного задора. Только пугающая, мертвая пустота. Он почувствовал боль в теле, почувствовал чужой запах, который теперь буквально въелся в его поры, и замер. — Хёнджин? — голос Феликса был сорванным и сухим. Хёнджин не обернулся. Он не мог заставить себя посмотреть на омегу, которого клялся ненавидеть, но которого использовал, чтобы утолить животную жажду под прикрытием «страховки». — Мы перешли черту, Ликс, — Хёнджин поднялся, нащупывая на полу свои разорванные джинсы. — Это... это не было частью плана. Феликс медленно сел, подтягивая к груди простыню. Его веснушки на бледном лице казались грязными пятнами. Он посмотрел на свои дрожащие руки, на засохшую кровь на плечах Хёнджина — следы своих собственных ногтей. — Это был просто алкоголь, — тихо сказал Феликс, и его голос дрогнул. — И феромоны. Биология победила, вот и всё. Не строй из себя героя трагедии. — Биология? — Хёнджин резко обернулся, и в его глазах блеснули слезы ярости и стыда. — Ты понимаешь, что теперь я чувствую тебя? Я чувствую, как тебе плохо, как ты разбит, даже если ты молчишь. Эта связь... она настоящая. Мы сами надели на себя цепи, которые наши матери только готовили. Феликс поднял на него взгляд, и Хёнджин увидел в нем то, чего боялся больше всего — разочарование. Не в браке, не в родителях, а в самом себе. — Знаешь, что самое грустное? — Феликс горько усмехнулся, и одна одинокая слеза скатилась по его щеке, исчезая в складках простыни. — Вчера, когда ты держал меня... мне на секунду показалось, что я кому-то нужен. Не как актив компании, не как «красивая омега Ли», а просто... я. Но это был не ты. Это был твой альфа. А ты сам... ты всё еще меня ненавидишь. Хёнджин хотел что-то сказать. Хотел подойти, коснуться его волос, смыть эту горечь. Но он остался стоять на месте. Потому что ложь была бы милосерднее, но правда душила обоих: они стали ближе, чем любые истинные, но остались врагами, запертыми в одной клетке. В дверь негромко постучали. — Эй, «голубки», вы там живы? — раздался приглушенный голос Джисона. — Мы принесли аспирин и завтрак. Выходите, а то Минхо грозится выбить дверь. Феликс вздрогнул. Он быстро стер слезу и нацепил на лицо свою привычную, холодную маску. — Иди, — бросил он Хёнджину. — Изображай счастливого альфу. Я сейчас оденусь и выйду. Хёнджин смотрел на него еще секунду, чувствуя, как внутри всё выгорает. Он подобрал рубашку, которая пахла мятой и болью, и вышел из комнаты, оставляя Феликса в тишине, которая была громче любого крика.