Право на вдох

Сентябрьский Сеул встретил студентов душным маревом и бесконечным гулом машин. Перед величественным зданием юридического факультета Сеульского национального университета толпились первокурсники, но двое выделялись из толпы особенно ярко. Чон Чонгук поправил лямку тяжелого рюкзака, ощущая, как рубашка неприятно липнет к спине. Он привык к дисциплине, к четким линиям и строгому порядку — сказывалось воспитание отца и редкие, холодные визиты матери после их громкого развода. Его запах — терпкий, напоминающий древесный мох и выдержанный коньяк — уже сейчас, на первом курсе, заставлял некоторых омег оборачиваться. Но Чонгука это не трогало. Его мысли занимали статьи гражданского кодекса и желание доказать отцу, что он достоин фамилии Чон. — Эй, Гук-и! Ну чего ты застыл, как перед зачитыванием приговора? Расслабься, это всего лишь первый день! — Ким Тэхён хлопнул брата по плечу, широко и обезоруживающе улыбаясь. Они были братьями , но разными по сути. Если Чонгук был воплощением самоконтроля, то Тэхён — чистым харизматичным хаосом. Его родители вырастили его в любви, что отражалось даже в его запахе — пряном бергамоте с нотками свежего кедра. Тэхён поступил на юрфак не из жажды справедливости, а скорее ради театральности судебных процессов, где он точно будет блистать. — Я не застыл, Тэ. Просто проверяю расписание, — спокойно отозвался Чонгук, глядя на брата. — И тебе советую. Юриспруденция не терпит неточностей. — Зануда, — хохотнул Тэхён, поправляя свои идеально уложенные волосы. — Пошли уже, а то займем места на галерке, и профессора нас даже не заметят. А я планирую стать их любимчиком к концу недели. Первый учебный день пролетел в тумане из вводных лекций, знакомства с деканом и бесконечной беготни между аудиториями. Чонгук старательно записывал каждое слово, пока Тэхён увлеченно рассматривал старшекурсников, выискивая интересные лица. Когда последние пары закончились, Чонгук решил задержаться в библиотеке, чтобы сдать документы, и отправил брата вперед. Выходя из корпуса юридического факультета через переход, соединяющий его с корпусом искусств, он замедлил шаг. Здесь атмосфера была иной: стены, выкрашенные в пастельные тона, звуки музыки и… совершенно другие запахи. Чонгук шел по длинному коридору, когда его внимание привлек парень, стоящий у окна. На нем была объемная нежно-голубая толстовка, скрывающая фигуру, и узкие черные джинсы. Это был Пак Чимин. От него исходил едва уловимый, почти призрачный аромат сладкого персика в ледяной воде. Чимин стоял, прижав к груди стопку тетрадей, и внимательно читал какое-то объявление на доске. Когда Чонгук подошел ближе, Чимин резко обернулся. Его взгляд… Чонгук никогда не видел такого у омег. В нем не было кокетства или любопытства. Там была глухая, колючая недоверчивость, смешанная с застарелой настороженностью. Чимин окинул Чонгука взглядом с ног до головы, подмечая его широкие плечи, дорогую одежду и явную ауру сильного альфы. Его пальцы сильнее впились в тетради, а плечи едва заметно напряглись. Чонгук замер, невольно рассматривая острые скулы омеги и его пухлые, но плотно сжатые губы. Он хотел было спросить дорогу, но Чимин смотрел на него так, словно Чонгук был потенциальной угрозой, а не просто студентом. — Что-то нужно? — голос Чимина был тихим, холодным и абсолютно лишенным эмоций. — Я… нет, просто прохожу мимо, — Чонгук почувствовал себя странно неловко под этим испытующим взором. Чимин ничего не ответил. Он лишь бросил последний короткий взгляд на альфу, в котором читалось явное облегчение от того, что диалог не завязался, и направился к выходу. На крыльце корпуса его уже ждали. Мин Юнги, старшекурсник с юридического, выглядел максимально отрешенным. Его запах холодной мяты и горького шоколада создавал вокруг него невидимый барьер. Рядом с ним стоял Ким Сокджин — высокий, статный омега с четвертого курса хореографии, пахнущий цветущим жасмином и ванильным кремом. Джин, увидев Чимина, тут же шагнул навстречу и приобнял его за плечи, словно закрывая от остального мира. Юнги же просто кивнул, внимательно следя за тем, как Чимин спускается по ступеням. Чонгук, вышедший следом, застыл в дверях, наблюдая за этой троицей. Он видел, как Чимин расслабился рядом с друзьями, как его плечи опустились, а настороженность в глазах сменилась чем-то похожим на усталость. — Чонгук! Долго ты еще будешь там столбом стоять? — Тэхён, который уже успел познакомиться с кем-то из местных, замахал ему рукой от ворот. — Пошли домой, я умираю с голоду! Чонгук в последний раз посмотрел вслед Чимину, который уже садился в машину Сокджина. Внутри зашевелилось странное чувство. Этот омега не просто «уникал общения». Он защищался. И Чонгук, будущий юрист, привыкший копаться в причинах и следствиях, вдруг до боли в груди захотел узнать — от чего именно. Квартира Чимина всегда была наполнена тишиной. Это была не та уютная тишина, в которой хочется раствориться, а стерильная, звенящая пустота, которую он выстраивал годами, как крепостную стену. Здесь всё имело своё место, не было лишних вещей и, главное, не было чужих запахов. Только его собственный — ледяной персик, который в одиночестве становился чуть слаще, лишаясь своей защитной корки. Вернувшись из университета, Чимин привычно запер дверь на все замки. Щелчок металла по металлу приносил кратковременное облегчение. Он прислонился спиной к прохладной поверхности двери и прикрыл глаза. Перед внутренним взором мгновенно всплыло лицо того первокурсника. Альфа. Чон Чонгук. Чимин вздрогнул, вспоминая его взгляд. В нём не было той липкой похоти, к которой он привык со стороны «сильных мира сего», но было что-то другое — прямое, изучающее, почти физически ощутимое. Запах коньяка и лесного мха всё еще стоял в носу, вызывая фантомное чувство удушья. Для любого другого это был бы аромат статуса и надежности, но для Чимина любой сильный мужской запах был сигналом к бегству. «Почему он так смотрел? Что он во мне увидел?» — пронеслось в голове. Чимин прошел вглубь комнаты, сбрасывая сумку на диван. Он подошел к зеркалу в прихожей и начал медленно стягивать объемную толстовку. Руки слегка подрагивали. Под слоями ткани скрывалось тело, которое он ненавидел и одновременно пытался защитить. Воспоминания нахлынули внезапно, как холодный ливень. «Куда ты собрался? Почему на тебе эта футболка, она слишком обтягивающая. Ты хочешь, чтобы на тебя все пялились?» — голос из прошлого, вкрадчивый и ядовитый, эхом отозвался в черепной коробке. Чимин зажмурился, но картинки не исчезали. Он видел себя год назад: забитого в угол спальни, с синяками на запястьях, которые его бывший альфа называл «метками любви». В тех отношениях Чимин не был личностью. Он был удобным аксессуаром, красивой куклой, чей график, круг общения и даже рацион контролировались до секунд. Ему внушали, что без этого «покровительства» он — ничто. Что его танцы — это пустая трата времени, а его желания — капризы. Насилие не всегда было физическим. Иногда оно было тихим: в виде удаленных контактов в телефоне, в виде высмеивания его таланта, в виде бесконечных допросов: «Где был? С кем говорил? Почему не ответил на звонок через три секунды?». Чимин почувствовал, как воздух в квартире становится густым. Ему стало тесно в собственной коже. Это было знакомое состояние — паническая атака подступала к горлу ледяными пальцами. Нужна была разрядка. Он быстро переоделся в тренировочную одежду и прошел в небольшую пустую комнату, которую оборудовал под домашний репетиционный зал. Здесь не было ничего, кроме зеркала во всю стену и колонки. Чимин нажал «play». Комнату заполнили тяжелые, ломаные биты вперемешку с тягучей виолончелью. Он начал двигаться. Сначала медленно, разогревая затекшие мышцы, но с каждым тактом движения становились всё более яростными. Танец был его единственным легальным способом кричать. В хореографии он мог быть агрессивным, мог быть слабым, мог быть кем угодно — здесь никто не смел его перебивать. Он закружился в быстром пируэте, представляя, как сбрасывает с плеч те самые невидимые руки из прошлого. Каждое падение на пол — это метафора его поражений, каждый резкий прыжок вверх — попытка схватить за хвост ускользающую свободу. Танцы лечили его, но это было болезненное лечение. После каждого часа репетиции он чувствовал себя выжатым, но чистым. Его мышцы горели, заглушая душевную боль. Только через физическое изнеможение он мог уснуть, не видя во сне того, как за ним закрывается дверь на ключ… с той стороны. Остановившись через два часа, Чимин упал на паркет, тяжело хватая ртом воздух. Пот катился по лицу, смешиваясь с парой невольных слез. Он вспомнил Сокджина и Юнги. Джин, который буквально вытащил его из того ада, и Юнги, который своим холодным спокойствием научил его снова дышать в присутствии альф, пусть и только в его присутствии. Они были его щитом. Но сегодня, глядя в глаза Чонгуку, Чимин впервые почувствовал, что щит может дать трещину. Этот первокурсник пах лесом — местом, где можно заблудиться, но где так легко дышится. И это пугало Чимина больше всего на свете.