Он не поверил своим глазам

      Холодный вечер захватывал дворец в свои объятия. Небо затягивалось плотным темно-синим полотном, но редкие хлопья снега еще продолжали падать на землю.       Шехзаде Мехмед сидел на диване в своих покоях и с безразличием смотрел впереди себя, на окно, на опускавшиеся снежинки. Часто заморгав, он перевел взгляд на зажженный камин и зажмурился. Он хотел плакать об Айпери и одновременно не хотел… Но при воспоминании об ее угаснувшем навсегда взоре и о бледном лице на глаза снова наворачивались слезы и сами собой сочились сквозь густые ресницы…       Айпери, Айпери, Айпери… Еще недавно она улыбалась ему, а он — ей. Еще недавно ее зеленые глаза так живо и внимательно следили за действиями на охоте… И вот теперь ее нет… И он больше не услышит ее, не увидит и не скажет, что она стала ему очень дорога, что он сильно к ней привязался, несмотря на ее ужасный проступок… Айпери… Мехмед закрыл глаза и тихо вздохнул.       Замерев так, он не сразу услышал, как открылась дверь, и послышались шаги. Когда Мехмед поднял голову, то увидел на пороге шехзаде Мустафу.       — Отец!       Мехмед встал и спешно поклонился.       Мустафа мягко повел рукой в сторону:       — Садись.       Мехмед вернулся на диван. Мустафа сел рядом.       — Я знаю, тебе сейчас очень плохо, — сказал шехзаде, взглянув на сына. — Не скрывай слез и печали. Пусть они выйдут, и тебе станет легче.       Мехмед слабо поморщился и уронил голову на руки. Его плечи вздрогнули. Мустафа мягко погладил его по кудрявой голове. Несколько минут в покоях стояла тишина, нарушаемая лишь тихими всхлипами и потрескиванием дров в камине. Шехзаде Мустафа смотрел на огонь, и на сердце его было так же тяжело, как на сердце у Мехмеда.       — Отец, — проговорил через некоторое время юный шехзаде, не поднимая головы, но отняв руки от лица, — она… она была мне дорога.       — Я знаю, Мехмед.       — Я почувствовал… Я не знаю, как это описать… Я должен был ее ненавидеть, когда узнал про то, что она тебя отравила, но… не мог. Я был рад, когда ты ее простил, однако ее отъезду я не радовался. Мне хотелось, чтобы она осталась… Но я понимал, что это невозможно. А когда она вернулась, и ты позволил ей остаться, отец, я был так рад, так…       Не найдя слов, Мехмед замолчал и взглянул на Мустафу. Шехзаде смотрел на сына и терпеливо ждал, пока тот договорит. Мустафа понимал, что он чувствовал, ведь в юности тоже пережил потерю возлюбленной.       Девушка, которую он назвал прекрасным именем Эфсун ¹, появилась в его гареме еще до отъезда в санджак Маниса, и так ему понравилась, что он не мог отныне представить свою жизнь без нее. Он был безмерно счастлив с ней… Но девушка умерла от потери крови во время операции. На тот момент шехзаде еще нельзя было иметь от наложниц детей во дворце, и Махидевран Султан, узнав о беременности Эфсун, приказала сделать все так, как велел обычай. Мустафа не успел помешать, и Эфсун с нерожденным ребенком погибли…       Несколько месяцев Мустафа словно прибывал в тяжелом сне, от которого не мог пробудиться. Казалось, что мир утратил краски, а огонь в его сердце навсегда потух и для жизни, и для счастья… Но прошло время, и в его сердце снова вошла любовь. У него родились дети. Однако Мустафа знал, что какая-то часть его сердца все же помнила об Эфсун и о чувствах к ней: самых первых и ярких.       — Так счастлив, — договорил Мехмед.       — Я пережил подобное много лет назад и понимаю тебя, сынок, — ответил Мустафа.       Мехмед слабо кивнул.       — Я хотел сказать о том, что чувствую к ней, но не мог решиться. Может, потому что не замечал в ней того же.       Затем, вспомнив о чем-то, юный шехзаде слегка нахмурился и задумчиво спросил, взглянув на Мустафу:       — Отец, она любила тебя. Она сказала… перед тем как умерла, что любила тебя… А ты? Ты… любил ее?       — Нет. Не любил. Мне жаль, что я не смог защитить ее. Я велел найти того, кто убил Айпери, и как только этот предатель найдется, я сам казню его! — шехзаде решительно сдвинул брови.       Мехмед в ответ лишь пожал плечами:       — Есть ли в этом смысл? Айпери ведь уже не вернуть.       — Не вернуть, ты прав, но поиск продолжится. Если Всевышний позволит, мы непременно найдем предателя. Если же нет, то я уверен: в этой жизни или в иной он не избежит расплаты за содеянное, ибо нельзя проливать кровь невинных.       Мустафа придвинулся ближе и заглянул сыну в глаза.       — Твоя боль велика, но она пройдет. Ты не забудешь об Айпери, но со временем печаль утихнет.       — Я и не хочу забывать о ней. Отец… — шехзаде Мехмед, казалось, на несколько мгновений задумался о чем-то, а после договорил: — Если ты позволишь, я напишу ее портрет. Я хочу хранить его, хочу… черты ее запомнить, ее облик.       — Я разрешаю, Мехмед, но ты и сам знаешь о наших обычаях: во дворце портреты держать нельзя. Его никто не должен видеть.       — Я помню, отец. Я обещаю, что не стану его показывать. Благодарю тебя.       Мустафа встал с дивана. Мехмед тоже поднялся и поклонился ему.       Обняв сына перед тем как уходить, шехзаде добавил:       — Не терзайся еще больше, Мехмед… Портрет останется у тебя, но не позволяй скорби взять над тобой верх. Да и… Лаура не была бы рада твоим страданиям.       — Лаура? — переспросил юный шехзаде.       — Ее имя до того, как она стала зваться Айпери.       — Красивое имя, — слабо улыбнулся Мехмед.       Мустафа кивнул. Почему он назвал ее прежним именем, шехзаде не знал… Оно вспомнилось внезапно, само, и исчезло, растворившись в темном зимнем вечере. Мустафа снова обнял сына и вышел из покоев.       Оставшись один, Мехмед подошел к столу и, взяв лист чистой бумаги, задумчиво принялся наносить легкий набросок. У него не было определенной идеи, он водил грифелем по листу плавно, и в мыслях его была лишь она — Айпери-Лаура…       Мехмед замечал, как по мере проявления на листе знакомых черт, боль и опустошенность уходят из его сердца… Их заменяли иные чувства: светлая грусть и воспоминания о ней, будто сотканные из солнца — такие же теплые и мягкие.       Он помнил, как шехзаде Мустафа представил ее ему. Айпери смущенно улыбнулась, а Мехмед смотрел на нее с восхищением: она была очень и очень красива… Кроме красоты Айпери обладала живым умом, была очень любознательна и, помимо обучения Мехмеда итальянскому, расспрашивала о жизни в гареме, об обычаях, о шехзаде, госпожах, о нем самом… Позднее, когда стало известно о том, что Айпери отравила шехзаде Мустафу, Мехмед задумался, что за ее любознательностью могло скрываться желание выведать что-то, прошпионить… Но Мехмед не хотел в это верить, да и не верил, потому что она была искренна в своих расспросах и желании узнать новое, и не могла так лгать. Айпери спрашивала, потому что хотела узнать это для самой себя. И Мехмед был рад ответить на ее вопросы. Видеть ее улыбку и сияние зеленых глаз было самым лучшим поощрением и наградой для него.       Айпери рассказывала ему и о своей жизни. О Венеции, о семье, которую потеряла. Она старалась не показывать печали, но от внимания Мехмеда это не скрылось. Когда Айпери видела грусть в его глазах, то уводила разговор в другое русло, и Мехмед понимал каким-то неясным чувством, что она не любила, когда ее жалели.       Венеция… Из ее уст это звучало так восторженно и нежно. Айпери говорила об удивительном далеком городе, и Мехмеду он казался сказочным местом, где прекрасные дома смотрят друг на друга через прозрачные каналы, а небо сливается с водой, чертя на закате и рассвете сияющий золотой путь.       В своих ночных мечтах он видел Айпери плывущей в лодке по этому золотому пути. Цвет ее лица сиял нежным светом, кудри вспыхивали огнем. Огнем, который не сжигал его болезненной и нежной страстью, а мягко согревал.       Его чувства росли постепенно, но явственно, с каждым часом, проведенным вдвоем. Мехмед однажды отважился намекнуть Айпери о том, что испытывал к ней, и помнил это так хорошо, словно это произошло вчера или даже сегодняшним утром.       Они были одни в комнате для занятий. Солнечные лучи пробивались сквозь витражные окна под потолком и бросали на лицо Айпери разноцветные тени. От красного цвета ее лицо казалось еще нежнее и румянее. На ней было надето светло-коричневое бархатное платье с широкими расшитыми рукавами кремового цвета. Волосы были заплетены в тяжелые высокие косы на европейский манер, и рыжеватые в солнечных лучах кудри плавно обрамляли ее лоб и скулы. Айпери смотрела перед собой и казалась задумчивой.       Мехмед переводил на итальянский стихи Физули ². Айпери просила его выбрать что-нибудь по своему усмотрению и перевести. Мехмед, украдкой взглянув на девушку, почти мгновенно вспомнил строки и записал их в толстую тетрадь в кожаном переплете, где делал пометы и надписи на итальянском:       «У мотылька влюбленный пусть учится любви, —       Ведь мотылька лишь пламя смертельное влечет».       Любви… Любви… Amore… Amore… «Amore», — медленно прошептал он, словно пробуя на вкус звучание нового для него слова и чувства… И затем, уже не таясь, взглянул на Айпери. Она по-прежнему была задумчивой.       Быстро переведя остальное, Мехмед тронул ее за руку.       — Айпери, — мягко проговорил шехзаде.       Девушка слегка улыбнулась и придвинулась ближе. Наклонившись к тетради, она прочла перевод, и ее губы беззвучно шепнули: «Любви»… «Amore»… И она чему-то мягко улыбнулась. Мехмед снова дотронулся до ее руки.       — Как? Все верно? — несмело спросил он.       — Да, шехзаде. Вы делаете успехи.       Нежность и увлечение росли, и Мехмед начинал задумываться о том, чтобы взять Айпери к себе в гарем. Вечерами перед сном юный шехзаде думал о том, как его пошлют однажды в санджак, и он заберет ее с собой. Айпери будет радоваться, улыбаться, и та часть грусти в ее глазах, которая была неизменна с самого первого дня их знакомства, наконец исчезнет… Мехмед засыпал счастливым.       Во сне он видел, как Айпери нежно гладила его по кудрявой голове, ее пальцы легко касались его лица, во взгляде пронзительных зеленых глаз таилась тень возрастающей страсти, а губы шептали: «Amore, amore…».       Мехмед не догадывался, да и не мог догадаться, что Айпери тоже видела во сне пронзительный взгляд. И темные воды моря. Они бушевали перед ее взором, но среди хаоса, пенящегося страшными белыми волнами, она слышала только одно: голос, который стал ей дороже всего на свете. Дороже дома, отца, матери, себя — голос шехзаде Мустафы. И он тоже звал ее: «Моя пери!» «Amore, amore!». И что-то смутное, неясное сдавливало грудь и живот. И голова кружилась… И сердце бешено билось, и этого хотелось еще сильнее… Amore!       Мехмед, завершив эскиз, отложил лист в сторону. Оставалось еще поработать, и будет готово.       Юный шехзаде задумчиво взглянул на портрет. На него вполоборота смотрело прекрасное лицо с выразительными глазами, обрамленное легкими волнами кудрей. Вокруг сгущался полумрак, но желтоватые свечи на столе отбрасывали на него мягкие тени, и лицо Айпери казалось живым и теплым. Теперь ее лицо и глаза были такими бесконечно далекими… Шехзаде записал на обратной стороне портрета ее имя и вздохнул.       Мехмед вынул из ящика стола тетрадь — ту самую, в которой он переводил с Айпери стихи Физули, и записал в нее еще несколько строк. После он быстро перевел их на итальянский. Закончив, шехзаде вложил портрет Айпери в тетрадь между переплетом и первой страницей.       — Sarai sempre con me, amante, ³ — шепнул он.