На сцене

      Первоначальной целью моих визитов был смех. Сардонический, не имеющий ничего общего с тем весельем, что возникало в аплодисментах удовлетворённой толпы, когда опускался занавес и загорались желтизной хрустальные люстры.       Можно ли осудить меня за глумление над неуклюжими телами, выплясывающими во сто крат хуже придворных шутов? Рассудите сами: они толкались, наступали на занавес и измывались над пьесами, пропуская реплики. Я не удивился бы, узнав, что за кулисами они ропщут на осветителей или, и того смешнее, обвиняют великих творцов в витиеватости фраз. А я лично знал тех, кто выводил эти строки в треплющемся пламени свечей, позабыв о сне и рассудке ради единственной возможности воплотить возвышенные чувства на сцене.       Я лицезрел, как на сценической площадке извивалась и скалила зубы мидгардская культура, вызывая отвращение и наслаждение в равной степени. Я упивался их притворными эмоциями, я ждал, когда же разверзнётся представление, доведённое до абсурда. Я мечтал узреть каждую порочную грань лживых лиц, скрытых за тысячей гримов на их жуткий век.       Но в редкие дни я покидал театр с тошнотворным послевкусием. Значило ли это любование наигранными чувствами, что я не мог нащупать подлинность того, что ощущаю сам?       Иногда я злился на них — гримасничающих актёров, прославленных глупцов — за героев с лавровыми венками, которым доставалось внимание толпы. Значимость победителей в их исполнении заканчивалась на отваге, приобретённой, видимо, в обмен на способность мыслить. Я негодовал: почему по-настоящему важных лиц, проделывающих всю грязную работу, вытесняют клоуны в пёстрых костюмах?       Сцена мало чем отличается от жизни. Толпа несправедливо слепа по отношению к тем, кто заслуживал истинного признания.

***

      Я заприметил тебя не сразу. Заурядный костюм, безвкусная шляпа. Добродушная наружность, лишённая лицемерия и напыщенности. Что ты забыл здесь, на маскараде вранья и приторных речей?       Мы столкнулись в фойе, когда отзвучал первый акт. По неосторожности, а может, виноват переполняющий тебя в тот момент восторг, ты задел меня плечом. А после извинился с такой искренней улыбкой, что впору ей было затмить все остальные лица, вывалившиеся из душного зала на время антракта.       Среди прочих гостей ты смотрелся если не комично, то чужеродно.       Как выяснилось позже, ты занял место позади меня. На четвёртом ряду, но всё ещё близко к сцене. Кто бы мог подумать.       Третий звонок, призывающий умолкнуть и взглянуть на новые образы и изменившиеся декорации, отразился в твоих глазах столь живым предвкушением, что сомнений не оставалось — ты один из них. Властитель человеческих чувств, проживающий чужие судьбы на виду у всех. Ожидающий своего часа актёр. Может, именно это меня и привлекло: ты не был похож на очередного торговца впечатлениями.       Так что ты забыл среди зрителей?       Поднявшийся занавес, последний акт и замершая толпа. Вот выходит на подмостки милейшая дева, щебечет, обращается к сердобольной подруге, принимает из рук пожелтевшее письмо. Рвёт почтовый конверт, вчитывается, сменяет визгливую радость на тревогу, обжигается внезапным известием. Пылкая юность омывается безутешным осознанием потери за пару мгновений.       Внезапно твой голос разносится под потолком утешающими словами, обращёнными к действующим лицам. Значит, настал твой черёд разбавить хлипкую драму? Пока ты выкрикивал заученные реплики, сидящие рядом шипели, пихались локтями, наивно полагая, что ты внемлешь их упрёкам. Признаться, я не думал, что ты присоединишься к спектаклю настолько необычным образом.       Ты поднимаешься со своего кресла и идёшь между рядами, не переставая говорить. Ты полноправно вписываешься в представление, частью которого являлся с самого начала, чувствуя себя уверенно и, не побоюсь этих слов, счастливо. Занимательным было то, что ты продолжал говорить, игнорируя рассерженные взоры. Но вскоре и остальные прознали, что ты — недостающая деталь пьесы.       Ты управлял людскими эмоциями играючи, предлагая им окунуться в тот же мир, которым был одержим сам. И они следовали за тобой, заворожённые непривычной искренностью. Они доверялись тебе, а ты с лихвой оправдывал их ожидания.       Я не мог сдержать улыбки.       Сколько же смелости в тебе было, смертный?       Гениальная задумка родилась в моей голове раньше, чем я успел её как следует обдумать. Определённо, так выглядит безумие, но не поддаться ему равнялось преступлению.       Я поднялся со своего устланного красным бархатом кресла и протиснулся между такими же одинаковыми сиденьями. Взобрался на сцену со скрипом туфель по паркету, чем сбил с толку остальных артистов. Как и предписывает этикет, я склонился в приветствующем поклоне. Прекратились редкие возмущения, извергаемые недовольной толпой. Стих даже отливающий медью оркестр. Остались только мы.       Растерялся и ты, взирая на меня с непониманием, не зная, чего ожидать. Клянусь, я насладился сполна каждой эмоцией, промелькнувшей на твоём лице. — Играй, — вырвалось у меня приглушённо, сквозь сжатые зубы, чтобы услышал лишь ты в напряжённой тишине, — чего же ты ждёшь?       Ты быстро пришёл в себя, теперь глядя на меня так, будто видишь перед собой не срывающего представление выскочку, а интригующий вызов. Ты заговорил вновь. Сначала нерешительно, почти смущённо, но вскоре прерванный спектакль зазвучал как прежде, будто и не было наглого вмешательства.       Изменилось лишь то, что отныне твой взгляд был направлен на меня — внимательный, изучающий. Но знаешь, что я видёл ещё?       Восхищение. Неподдельное и откровенное в своей подлинности. Я готов был сцеловывать это опьяняющее чувство с твоих уст, давясь монологами, которые не знали в моём мире разве что отъявленные мерзавцы. В Асгарде всегда ценили искусство, в отличие от вашей изуродованной простотой эпохи, поэтому цитировать знакомые с детства фразы мне не составило труда.       Но сейчас главным являлось то, что ты продолжал смотреть на меня. Разве хоть что-то теперь имело значение? — Вот так, — шёпотом по коже, пока отыгрывают свою партию безликие голоса, доносящиеся за нашими спинами.       Смотри на меня так, словно я вынудил тебя занять престол, как и говорилось в несчастной пьесе. Благодаря мне ты потратил несколько лет, чтобы зачистить дворец изнутри, замарал руки бордовой кровью, раз за разом глуша в себе всё человеческое в угоду миру, что нас не отвергнет.       Смотри на меня так, словно я — твой единственный порок, предавший собственное войско ради одной греховной ночи с тобой, пусть наутро нам и придётся играть в незнакомцев, облачённых в сталь.       Смотри на меня так, словно ты был вынужден путешествовать сквозь пространство, нарушая порядки, разрывая бок раненному твоими многочисленными провалами зверю — времени, тщетно пытаясь выкрасть ту ветвь, где мы не останемся порознь. — Мобиус, — соприкосновение рук, неловкий шаг, от которого зависело слишком многое. На миг я так испугался, что одно неверное движение покроет отведённый нам момент трещинами, что не расслышал слово, слетевшее с твоих уст.       Судя по мягкой насмешке, моё замешательство не стало для тебя неожиданностью. — Мобиус М. Мобиус. Моё имя. А кем будешь ты, любитель метафор?