Выжившие, что пишут историю

Индро сидит на балконе перед дверью в свою комнату, свесив ноги, и наблюдает за бурной жизнью «Чертова места». Таверна словно поле боя: Кубенка сражается с очередным бочонком вина, и, кажется, вино вот-вот одержит верх; Катерина словами и взглядами, как стрелами, в Славку метит, бьется с той за нечто неведомое, но явно проигрывает — по банальной причине: это битва с миражами. Славка от любых слов и взглядов уходит, словно река обтекает камни. Вон Янош колбасой размахивает, как копьем, рассказывая что-то Жижке, а на ристалище Черт гоняет Комара. Тот уже даже ругаться не может, только дышит тяжело и пот со лба вытирает урывками. Власта сидит рядом с Индро, прижимая к себе Иржика с другой стороны, и грызет орехи, как белка. Она явно разрывается, за кого ей болеть в неравной борьбе между яростью Черта и отчаянием Комара. — Индро, а Индро. А ты знаешь польский? — Власта толкает его локтем в бок. — Мне очень надо одно слово перевести. — А чего Яноша не спросишь? — Индро зачерпывает лещину из стоящей у Власты на коленях миски. — Или у Комара? — Янош говорил, что негоже такие слова дамам знать. А Лешек... — Власта вздыхает, — Лешек не хочет со мной разговаривать. На ристалище, именно в этот момент, Черт бьет Комара мечом, пусть и плашмя, но с такой силой, что тот валится на землю, как срубленное дерево. Власта вскрикивает и дергается, но пан Гинек грозит ей кулаком, и она не решается даже встать. — Да и пан Гинек не разрешает. Говорит, что я дуреха и не понимаю, перед кем хвостом кручу, — Власта шмыгает носом. — Почему они меня все ребенком считают?! Кабы не половцы, я уже год, как замужем была бы! Индро пожимает плечами. В чем-то Власта права, конечно: ей приданое давно готово было, и родители девчонки, он знал, сговаривались уже с прибыславицким кожевенником. Но это дело прошлое, мирное, деревенское. По меркам этих бандитов даже Индржих — сосунок неразумный, сисек бабьих не видевший. Что уж о Власте, только-только в возраст вошедшей, говорить. Даже Катерина ее норовит дитятей назвать. — Для помощницы аптекаря ты многовато времени в таверне проводишь. Неужто все зелья уже изготовлены и в мазях никто не нуждается? — раздается снизу голос Катерины: стоило ее вспомнить, и вот она во всей красе – опять Славку изводит. — Или, может, правду говорят, что совсем другим ты в купальнях занимаешься? Чего ты крутишься здесь? Славка на кипящую гневом женщину смотрит с опаской, как на дикого зверя, тяжело вздыхает и отступает на шаг. Мало ей было пана Жижки, что в аптеку таскается, как грешник к исповеди, а теперь еще и пани решила взревновать. — Ем, — отвечает она коротко и обходит возмущенную пани Катерину, скрываясь в таверне. Власта бросает косой взгляд на Индржиха и, убедившись, что он не смотрит, прицельно швыряет в Катерину орехом. Тот попадает точно в вырез платья, и от возмущенного «Индржих!» птицы с деревьев разлетаются. Индро недоуменно вертит головой и пытается понять, как у него в руках оказалась миска с лещиной и отчего Катка грозит ему кулаком. — А чего сразу я-то? — Индро возмущен. — Это вон... Иржи! Иржик, не ожидавший такой подлости, распахивает глаза и кривит губы, явно собираясь зареветь. Пухлая ладошка тянется к щеке, разжимается, и на землю падает несколько орехов. Катерина смягчается и ласково улыбается малышу. Индро тихо выдыхает: поверила, слава Господу. Не хватало ему еще с Каткой поссориться. Она и в хорошем-то настроении злоязыкая, а уж сейчас, когда атаман так явно другую даму привечает, Катерина и вовсе словами, как иной рыцарь мечом, на лоскуты порезать может. Пан Гинек вон сунулся с утешением, так вся таверна слушала про то, отчего у рыжих души нет и за какие именно достоинства Черта сухим прозвали. Гинек бледнел, краснел, глазом, кажется, даже дергал, но, к невероятному возмущению Власты, в конце обличающей речи пробормотал тихо: «Ну не злись, Ката», — и ушел. И если до этого Ягненочек, как ее звала вся стая, смотрела на Катерину злорадно и предвкушающе, то после этой неравной словесной битвы Власта помрачнела, словно не сбылись какие-то ее ожидания. Теперь в глазах Ягненочка при виде атамана и Катки вспыхивала ненависть настолько обжигающая, что Индро всерьез опасался за их здоровье. Вот и сейчас: сидит Власта, веки ее полуприкрыты, но она явно что-то изуверское замышляет. То ли червяков в каше, то ли лягушек в портках. — Пан Жижка сказал, ты в Кутна-Гору поедешь вскоре, — Власта как ни в чем не бывало забирает у Индро тарелку. — Пани Катерину прихвати с собой. А то у нас тут домовой завелся, представляешь? Яношу вон усы ночью сбрил, страшно подумать, что с волосами пани может приключиться. Вид у девчонки невинный-невинный, и улыбается Власта так светло, что у Индро пузо крутит предчувствием нехорошим. Вот только в бабские разборки он не лез еще. Да лучше снова с половцами в драку! Голым. Без оружия. Там-то шансы уцелеть поболее будут, чем с этими змеями в одной таверне. — А может, я лучше вас со Славой увезу? Тебе же давали в ратаевских купальнях рекомендации какие-то? — Индржих зачерпывает горсть орехов. — Вам там и безопаснее будет. За стенами-то! Власта вздыхает: Индро наивный такой, хуже Иржика. Словно не понимает, кем их со Славкой станут считать, ежели они в купальни на работу пойдут. Пан Гинек ей доходчиво объяснил тогда, что именно мужчины о работницах мыла и горячей воды думают. Ух, как она была зла! Невероятно просто, до кругов перед глазами. А после поспрошала Смолку, Тихаря да Кубенку и призадумалась. Что мир жесток, она знала давно и чудес не ждала. Но, оказывается, надеялась хоть на какую-то справедливость, а оказалось — и ее тоже нет. Только спесь людская да глупость! Ничем иным объяснить такое скотское отношение к девочкам в купальне Власта не могла: они будто прокаженные или чумные были, о замужестве и не помышляли, подруг вне купальни не искали. А уж как с ними обращались мужчины... Власта скрипит зубами от злости, разгрызая орех и прокусывая щеку. Яростно выплёвывает осколки скорлупы, окрашенные розовым. Даже Лешек! Да что Лешек, даже пан Гинек! Он ведь хороший был человек в глубине души, а мыльщиц считал даже не прислугой или скотиной — вещами, причем общественными! И это при том, что к подавальщицам в таверне он относился уважительно и вообще, когда говорил про женщин, слов всяких, неприятных, не использовал. Скорее уж наоборот, голос у него становился какой-то мягкий и немного мечтательный. Но она сама видела, да и слышала, чего уж там, как он обращался с девушками из купальни. Один раз даже выговорила ему, но пан Гинек, кажется, устыдился не того, что с мыльщицей был груб, а того, что Власта этому свидетелем была. Оправдывался только за то, что слишком шумел. Власта тогда обозлилась жутко, тряпкой его по ноге шлепнула и сказала, что раз уж он так про всех работниц купален думает, пусть тогда и ее в шлюхи запишет — она вон в Ратае с месяц помогала мыльщицам стирать да готовить. Пан Гинек рот открывал так смешно, словно рыба, на берег выброшенная, — ни единого звука издать не мог. — Нам нельзя в купальни. Вот если бы аптекарь тамошний Славку на работу взял... — Власта хитро прищуривается. — Ты как пани Катерину отвезешь, поговори с ним. — Да Катерина, может, и не поедет еще, — Индро не то чтоб отказывается, но гадает, откуда у Власты мысли-то эти. — Поедет, — Власта встает и отряхивает подол, внимательно глядя куда-то в сторону купален. — Спорим на десять грошей? Индро поворачивает голову туда же и понимает, что да — пожалуй, Катку и уговаривать не придется. С высоты балкона ему прекрасно видно, как Жижка тащится к купальням с каким-то веником в руках. — Вот хоть он и пан, а дурак такой, — Власта хихикает. — Это ж даже не календула, огоньки лесные. Куда он их столько волочет? — Это букет, Власта, такие дамам дарят. Когда ухаживают. Ну, знак внимания. Для благосклонности, — Индро фыркает оттого, как вытягивается у Ягненочка лицо, а потом ржет в голос. — Ты только сейчас поняла, что ли? — И все равно дурак, — Власта топает ногой. — Славка календуле больше бы обрадовалась. Благосклонность... Пф! Она уходит, возмущенно сопя, а Иржик недоуменно смотрит ей вслед и протягивает Индро орех. — Власта сердитая. Поможешь мне? Индржих кивает и щелкает малышу орехи один за другим. Это такое мирное и приятное занятие, что он почти чувствует себя дома. Внизу Кубенка валяется под столом, придавленный полупустым бочонком, Катерина отчитывает Комара, а Черт пытается отстирать обмотки с рук в бадье. Теплый летний вечер переходит в такую же мягкую летнюю ночь. Стрекочут сверчки, и запах луговых трав смешивается с ароматами каши и пива.