Выжившие, что пишут историю

Дразнить сопровождение Гинеку не надоест, наверное, никогда. Все равно его в лучшем случае повесят, так зачем отказывать себе в маленькой радости? — Мы уже приехали? — он старательно хрипит сильнее обычного. — Ну когда мы приедем? Мне нужно отлить! — Да заткнешься ты или нет?! Ублюдок! — у одного из стражников нервы не выдерживают. — Сколько можно спрашивать одно и то же?! — Не слушай его, Руперт, — голос командира усталый и успокаивающий, — он же нарочно нас доводит. — О, прощения прошу, доблестный рыцарь! — Сухой Черт пищит старательно, имитируя кокетливый женский тон. — Мы уже приехали, Руперт?! — Сука! — Руперт бьет кулаком в борт телеги. — Останови, я ему вломлю! Они и вправду останавливаются, и Гинек ожидает явления взбешенного стражника, но вместо этого слышит — вот уж диво — голос Жижки. Тот угрожает, насмешничает и предлагает отряду сопровождения сдаться и свалить в закат. Ему вторит незнакомый, судя по голосу, совсем молоденький мальчишка — обещает всем смерть от рук «кровожадного себя», и, как ни странно, часть стражи, прислушавшись, сбегает. Черт почти верит, что дело удастся решить миром — Ян способен Святого Духа уболтать на оргию и пьянку, — но Руперт, похоже, и без того разъяренный, жаждет драки. Он вопит что-то нечленораздельное, и ответом на его крик раздается залп из ручниц. Гинек валится на дно повозки плашмя, рычит от резкой боли в ноге — эти черти прострелили ему ту же самую ногу, что и ублюдки в Кутна-Горе. Это проклятие какое-то! Черт орет благим матом. Там, снаружи, разгорается яростный бой, невидимый его взгляду, а он, прикованный к вбитым в дерево скобам, не может даже выбраться из этой хреновой повозки! — Жив, придурок? — Жижка заглядывает в телегу. — Ну и какого лешего ты разлегся?! Поспать решил перед решающей битвой? — Ну так! Вдруг война, а я уставший? — Гинек со стоном переворачивается на бок. — Хера ли вы так долго? По борделям, что ли, сначала проехались? — Угу, все кладбища обошли и помойные ямы, — Жижка дергает замок на цепях раз-другой, ругается витиевато, на венгерском. — Индро! Ты вроде кузнец? Подь сюды! В повозку забирается незнакомый Черту мальчишка. Он похож на медвежонка: демонстративно неуклюжий, вихрастый, насупленный, в плечах, пожалуй, даже шире атамана. На первый взгляд Индро кажется обычным деревенским увальнем, но Гинек видит цепкий ум в глазах и скупые, выверенные движения — пацан опасен именно этой своей показательной мягкостью и добродушностью. Из него вырастет славный воин, если раньше не прирежут медвежоночка в таверне. Такие обычно куда как слабоваты против хитрости и уловок. Честные до тупости. Индро возится с замком, насвистывает, фыркает, хмыкает, но в итоге адский механизм послушно щелкает и остается в руках кузнеца. Гинек со счастливым стоном стряхивает с ног оковы и тут же сдавленно шипит. Стрела в бедре не улучшает самочувствия ни на мгновение. В телегу закидывают оружие, доспехи, кошели погибших стражников и седло с сумками, снятое, похоже, с убитой лошади. Телегу дергает с места, и они тащатся бог знает куда. Впрочем, Черту не интересно ни направление движения, ни конечная точка пути. Едут и едут, не на плаху — уже хорошо. — Вы, суки косоглазые, кто из вас меня подстрелил? — Он откидывается на мешок с репой. — Ну? Где этот гений? Дайте я пожму ему горло! Жижка смеется. Он остался сидеть в повозке рядом с Гинеком и сейчас похлопывает Черта по плечу, обнимая, а потом одним рывком выдергивает болт из ноги. Гинек от внезапной резкой боли воет и кроет атамана по матери, отцу и дальним хуевым родичам. — Ну хорош уже, а? — Жижка вздыхает. — Давай, выдыхай, выпей вина и расслабься. Катка тебя подлечит чутка — и снова в бой! — М-м-м, Катерина? Да она меня скорее отравит или прирежет. Или ты ее наконец-то вые... — от оплеухи атамана зубы у Черта клацают. — Да чего вы все меня по голове бьете?! — Ну, хочешь, мы Славку попросим, если Катку боишься. В прошлый раз она, вроде, нормально тебя подлатала, — Жижка сует Гинеку бурдюк. — Это вот ты что сейчас на роже изобразил? Черт пьет, пока вино в мехах не заканчивается, а после смотрит куда угодно, только не на атамана. Выбор какой-то хреновый, как между виселицей и колесованием. Катка его точно будет шпынять и насмешничать, а чего ждать от Славки, Гинек и вовсе не понимает. Та его избегала старательно последние недели до кутнагорского похода, но в жизни он не поверит, что девка теперь его лечить возьмется. — Гинек? — голос у Жижки становится опасно ласковым. — Что ты, сука, сделал? — Да ничего такого, ну! Немного поучил девку манерам, — Черт не успевает увернуться от короткого резкого удара под дых. — Курва! Ян, да не бесись ты! Жижка хватает его за грудки и прикладывает спиной о телегу раз, другой, третий. Он от бешенства забывает и о людях снаружи, что старательно сейчас не смотрят на возню внутри повозки, и о ране Гинека. Впервые за годы знакомства он всерьез готов Черту башку свернуть. — Что, блядь, ты сделал со Славой?! — Жижка выпускает ткань и сжимает пальцы на горле Гинека. — Ты ее... Черт мотает головой и хрипит: «Пусти, курва», а оказавшись на воле, кашляет и отплевывается. — Ты дурак бешеный! Не трахал я твою девку. Вломил слегка — и все! Жижка выдыхает медленно. Индро, который держится ближе всех к телеге, вид имеет бледный и, уже вытащив меч из ножен, похоже, пытается решить, кого убивать первым: Черта или Жижку. — Придурок ты все же, атаман, — Черт ощупывает шею, сползая на дно повозки. — Когда я твоих баб без разрешения трогал? — Славка не моя... — Жижка сбивается. — Пока еще не моя баба. Но ты мне сейчас дашь слово, вот это, блядь, дворянское, сука, слово чести, что не тронешь ее больше. Никак! Если только она не нападет первой. Гинек морщится. Кем бы он ни казался, слово привык держать, и обещать сейчас девке неприкосновенность не хочется. Но вариантов-то, похоже, нет — Жижка увлекся аптекаркой всерьез, и, пока его не попустит, к бабе лучше не подходить. Атаман, сука, нервный какой-то стал, стареет что ли, если из-за девицы в драку полез. Это прямо что-то новенькое, раньше за ним такой херни не водилось. Жижка женщин любил — много и разных. Любил сам процесс охмурения очередной девки, любил завоевывать, побеждать, но после остывал быстро. То ли интерес терял к уже отдавшейся бабе, то ли привязываться не хотел, но мало кто дольше месяца рядом с ним оставался. Хотя готовы девицы были на многое ради него. И в разведку пойти, головой рискуя, и за отрядом тащиться, ночуя в полях и лесах, и даже на Черта в постели — была у атамана такая привычка: делиться радостью с не успевшими увернуться. Гинек не то чтобы был против — женщин Жижка выбирать умел, хороши они обычно были сказочно. Трахались азартно. А уж если Жижка своим рокочущим басом их хвалил, так и вовсе позволяли такое, за что в купальнях обычно доплачивать приходится втрое, а то и вчетверо. Никто их не принуждал и силком не гнал, но что-то было в этом... Черт не мог подобрать слов, чтобы даже самому себе объяснить неправильность происходящего. Но чувствовал себя он после таких забав как-то странно, неприятно, словно на рожу налипла паутина и снять ее не получается. Было мерзко, липко, и горло жгло почти тошнотой. — Даешь слово? Ну? — Жижка рычит, наклонившись к Гинеку. — Даю, блядь, даю. Не трону я твою аптекарку, — Черт отпихивает атамана. — Но и ты для меня сделаешь кое-что. Жижка смотрит заинтересованно. — Слезь, сука, с меня! Я не баба, чтобы ты на мне верхом сидел!