Школьные приключения

Утро пришло не с солнцем, а с медсестрой, громко вкатившей тележку с завтраками. Металлический лязг разбудил Джиена не приятно, а резко, болезненно. Он открыл единственный приличный глаз и увидел на своём столике… рисовую кашу и соевое молоко. Да вы шутите, – тупо подумал он, глядя на молоко. Казалось, мир был против него. Есть он не мог. Глотать было больно, а жевать и вовсе невозможно – челюсть ныла при малейшем движении. Вчерашние яблоки были мучением для челюсти, но от чего-то при воспоминаниях в животе как будто пархали бабочки. Джиен лишь сделал несколько глотков воды через трубочку, которую ему сунула та же медсестра, и отвернулся к стене. День потянулся бесконечной, мучительной вереницей. Врач, обход, смена повязок – каждая манипуляция заставляла его стискивать зубы, чтобы не застонать. Потом – тишина. Долгая, давящая. Он пытался заснуть, но боль и навязчивые мысли будили снова и снова. В голове, как заезженная пластинка, крутились моменты из кофейни: его истеричный крик, ярость в глазах Сынхёна, из драка… и потом полицейская машина. Но хуже всего были не моменты ярости. Хуже были те, что лезли в голову вопреки всему. Воспоминания, когда Джиен невольно краснел при каких-то взаимодействиях, не столько от злости, сколько от другого чувства, как их пальцы ненадолго соприкосались. Тогда Джиен целый вечер потом ходил и смотрел на свою руку, как дурак. Неожиданно все это нахлынуло на него. Сам он это придумал или раньше просто не замечал, скидывал на случайное стечение обстоятельств? Сейчас времени обдумать это все было навалом и Джиен этим пользовался. Он понимал, что нужно собраться с мыслями. Зачем ты это вспоминаешь? – злился он на себя. – Он же тебя избил. А ты тут вздыхаешь, как ты можешь думать такое о мужчине?... А что если у него уже есть девушка? Агх Но выкинуть это из головы не получалось. Получалась какая-то дурацкая, размазанная каша из ненависти, обиды, стыда и этой чёртовой, неотвязной симпатии, которую он не просил и не хотел. Дверь снова скрипнула. На этот раз вошли Теян и Дэсон, но не вместе, а будто случайно встретившись у входа. Дэсон нервно теребил пакет с чем-то тёплым, от которого пахло бульоном. – Привет, калека, – сказал Теян, плюхаясь на стул. – Принёс тебе комиксов. Отвлекающее чтиво. – А я… супчик, – неуверенно протянул Дэсон, ставя контейнер на тумбочку. – Мама сказала, что после таких драк нужно хорошо есть. Джиен молча кивнул. Дышал он всё ещё со свистом. – Ну и что скажешь? – Теян развалился поудобнее. – Надоело тут валяться? Хён, кстати, как грозовая туча. Мне уже страшно читать от него сообщения. – Не говори мне о нём, – хрипло попросил Джиен. – А что о нём говорить? – встрял Дэсон, садясь на подоконник. – Да, поступил как мудак, честно, как есть. Всегда таким был. Просто ты, Джиен, раньше на его стороне был. А теперь вот… получил. Но Сынхен Хён не из таких... Я не понимаю, что такого надо сделать, чтобы он настолько разозлился. – я получил не потому, что он мудак, – тихо сказал Джиен. Теян и Дэсон переглянулись. В воздухе повисло неловкое молчание. – А почему тогда? – спросил Теян, откладывая комиксы. – Серьёзно. Мы тут ломаем голову. Ты не из тех, кто лезет в драку на ровном месте. Джиен закрыл глаза. Казалось, он собирался с силами. Дышал неровно. – Мы… выясняли отношения. Личные. – Личные? – Дэсон подался вперёд, заинтересовавшись. – Какие такие личные отношения у тебя с Хёном? Он же с нами, со всей командой, только о проекте и говорит. И то сквозь зубы. – Вот именно, – выдохнул Джиен. Он смотрел в потолок, избегая их взглядов. – А со мной… не только. То придерётся, то странно посмотрит, то даст шанс, когда мог бы просто выгнать… Я думал… Он замолчал. – Думал что? – мягко спросил Теян. – Думал, что я ему небезразличен. Ну, как человек. Больше, чем просто стажёр. – Сказать это вслух было невероятно трудно. Голос срывался. Дэсон остолбенел. Его рот буквально открылся. Теян же просто медленно откинулся на спинку стула, задумчиво почесав подбородок. – Воу, – произнёс Дэсон первым. – Вот это поворот. То есть ты… ты правда в него влюбился? – Не «влюбился», – огрызнулся Джиен, но беззлобно. – Он мне нравился. Да. И, кажется… кажется, я ему тоже нравился... Ну я так думаю... Хотябы как объект для манипуляций? Или ещё какая-то хрень. И вчера… вчера я просто не выдержал. Я хотел всё выяснить. А он… он стал говорить какие-то деловые, ледяные слова. И я сорвался. Полез на него. Теян свистнул. – Ну, парень, ты выбрал объект посерьёзнее. Влюбиться в Хёна – это как влюбиться в... Хм... Я даже придумать не могу, настолько он безнадёжный. – он не безнадёжный, Теян! – Джиен попытался приподняться, но взвыл от боли и рухнул обратно. – Я не понимаю… если я ему был хоть чуть-чуть небезразличен, как можно было дойти до этого? Как можно было смотреть, как я страдаю и просто… чистить яблоки?! Он говорил всё громче, голос срывался на хрип, и Дэсон забеспокоился. – Тихо, тихо, не дергайся. Тебе вредно. – А что с яблоками? – спросил Теян, нахмурившись. – Ничего. Забудь, – отмахнулся Джиен, вытирая глаза тыльной стороной ладони. Он чувствовал себя идиотом. Оплакивать разбитые чувства, когда у тебя сломаны рёбра. Дэсон покачал головой, встал и потянулся. - Мне пора спешить домой за работу, я ещё не всё сделал. Хён и на нас сейчас страшно давит. Как будто мы виноваты, что вы подрались. – Из-за меня, – уточнил Джиен. – Ну… да, – честно признал Дэсон, избегая взгляда. – Без обид, но ты подвёл команду. Теперь мы все в аврале... Простите, я вряд-ли смогу чем-то помочь. Я не знаю на какой стороне быть... Я тебя не осуждаю, Джиен, честно. Но… раз он тебя избил. В больницу загнал. Какие уж тут чувства? Тут уже статья... Он похлопал Джиена по ноге и быстро вышел, явно рад возможности сбежать от тяжёлого разговора. Остались они с Теяном вдвоём. Долго молчали. – Дэсон это не со зла. Он просто… напуган. Хён после этого случая зверем стал, да и честно сказать... Я его не видел уже второй день. Но в чате он нас уже всех опустил... Опять повисла тяжёлое молчание. У джиена как будто затуманились глаза, он ушел куда-то в мысли, но оттуда его выбил следующий вопрос – Нравился, говоришь? – наконец переспросил Теян. – Думаю, да, – прошептал Джиен после недолгого молчания. – Иначе зачем было вообще обращать на меня внимание? Зачем было вкладываться? Он же мог просто проигнорировать, как всех остальных... Как тебя. Но он этого не делал. И это… это сбивало с толку. Грело душу, черт возьми. А теперь… теперь я не знаю, что думать. Может, я всё выдумал? Может, это была просто игра для него? А может… может, и правда были какие-то чувства. Но они такие токсичные, что я теперь их боюсь. И я не знаю, что делать. Держаться за них? Или пытаться вырвать с корнем? И как это вообще сделать? Теян встал, прошёлся до окна и обратно. – Слушай, – сказал он твёрдо. – Что бы там ни было в его голове – это не оправдывает, что он тебя избил. Чувства чувствами, а кулаки – это уже другая история. Ты сейчас в койке. Он – на свободе. Это всё, что тебе нужно знать о «взаимности». Понимаешь? Джиен кивнул, снова глотая ком. – А что делать… Не знаю. Сначала надо кости срастить. Потом – посмотреть, как он себя будет вести. Если придёт с извинениями, то ещё можно подумать. Но если продолжит делать вид, что ничего не было, или, того хуже, начнёт тебя травить… Тогда, брат, беги. Без оглядки. Потому что никакие чувства не стоят того, чтобы тебя снова превратили в фарш. Он сел обратно и открыл пачку чипсов, которую принёс с собой. – А сейчас – ешь суп, если можешь. Читай комиксы. Злиться можешь. Ныть можешь. Я послушаю. Но никаких решений. Ты не в состоянии их принимать. Договорились? Джиен посмотрел на него. На своего друга, который не ушёл, не осудил, а просто был рядом. И впервые за долгое время уголки его рта дрогнули в подобии улыбки. – Договорились. – Вот и хорошо. А теперь давай этот суп. А то остынет, и Дэсон обидится... Прошло ещё несколько дней. Джиен уже мог сидеть, но каждый вздох всё ещё отдавался тупой болью в боку. Теян, как обычно, пришёл после уроков, с лицом человека, который несёт плохие новости, но не знает, как их подать. – Ну что, как дела, желейка? – спросил он, швыряя рюкзак в угол. – Потихоньку. Врач говорит, ещё неделю минимум тут торчать. Срастается всё вроде нормально. Теян заёрзал. – Неделю… – повторил он. – Ну, это… да. – Что «да»? – Джиен насторожился. – Проект. Его сдают послезавтра. Тишина повисла густая и неудобная. Джиен просто смотрел на него. – Послезавтра? – переспросил он глухо. – Да. Все в дикой панике, горят сроки. Твою часть Дэсон и Чхерин растащили, но у них, конечно, полная ерунда получается. Хён в чате их разносит в пух и прах каждый день. – А сам он? – спросил Джиен, хотя уже знал ответ. – Его? – Теян фыркнул. – В реале его вообще не видно. По школе не ходит, на общих собраниях отсутствует. Сидит, видимо, в своей берлоге и строчит нам гневные тирады в чат. Каждое утро – многостраничный разбор полётов, где всё неправильно, всё не так, и мы все бездари. Никто не видел его с тех пор, как вас в участок забрали. Джиен переваривал эту информацию. Сынхён исчез? Это плохо... – И как команда? – спросил он. – На нервах. Все боятся, орут друг на друга. Атмосфера – говно. Все понимают, что без вас мы провалимся, но говорить об этом... Как-то бессмысленно? Это ведь и так понятно. – боятся? Хёна? – боятся всего. Провала... И его в первую очередь – Теян вздохнул. – Я не знаю, что он задумал. Но выглядит так, будто он намеренно добивает проект. И всех нас заодно. Джиен откинулся на подушки. Мысль о том, что проект рухнет без него, должна была льстить. Но вместо этого было просто пусто и горько. Все его усилия, его бессонные ночи, его попытки доказать свою ценность – всё это теперь тонуло в панике и взаимных упрёках. И всё это происходило под холодным, отстранённым взглядом того, кто всё это начал. – Он даже не пришёл проведать, – тихо сказал Джиен, больше самому себе. – Что? – переспросил Теян. – Ничего, – отмахнулся Джиен. Он почувствовал странный привкус во рту – не боли, а какой-то детской обиды. Сынхён даже не потрудился прийти и посмотреть на результаты своего… Буйства? Даже позлорадствовать не пришел. – Слушай, – Теян наклонился вперёд. – Может, оно и к лучшему, что ты тут. Там сейчас мясорубка. Тебе бы только хуже стало. И физически и морально. – Я знаю, – сказал Джиен. Он знал. Но всё равно было обидно. Обидно, что его вычеркнули. Обидно, что его боль и его поражение оказались настолько незначительными, что даже не удостоились личного внимания со стороны главного виновника. Его просто забыли. – Так что будем делать? – спросил Теян. – Ты всё ещё хочешь вернуться, когда выпишут? Послезавтра проект сдадут... ну или провалят, и всё закончится. Твоё возвращение будет уже никому не нужно. Джиен смотрел в потолок. – Я не знаю, – честно признался он. – Раньше я думал, что знал. Что буду бороться. А теперь… теперь я просто устал, Теян. И всё бессмысленно. Теян ничего не сказал. Просто встал, похлопал его по плечу и собрался уходить. – Ладно. Отдыхай. Не парься. Может, оно само как-нибудь рассосётся. Но Джиен знал, что не рассосётся. Оно будет болеть. И физически, и вот здесь, внутри. И Сынхён, его холодный, неуловимый Сынхён, даже не узнает об этой боли. Потому что он уже занят чем-то другим... Или кем-то. От этой мысли было особенно больно. Дверь закрылась. Джиен остался один. Он взял телефон. Чат проекта молчал – видимо, все были в работе. Он пролистал вверх, прочитал несколько последних сообщений Сынхена. Сухие, безличные. Ни намёка на то, что произошло... Ни слова о нём. Он отложил телефон. И просто лёг, уставившись в стену. Оставалось только лечить сломанные рёбра и пытаться понять, как жить дальше в мире, где тот, кто тебе нравился, даже не вспоминает про тебя. На следующий день Теян влетел в палату, с лицом, выражавшим смесь паники и недоверия. Он даже не поздоровался. – Ты не поверишь, что сейчас было. Джиен, уже привыкший к драматизму друга, лишь поднял бровь. - Что? Сынхен Хён соизволил явиться? – Нет, – Теян выдохнул, опускаясь на стул. – к сожалению нет. Утром в общий чат пришло сообщение от него «К 16:00 все материалы по своим блокам прислать мне на почту. Я всё доделаю и сведу в финальную версию сам. Вам остаётся выучить презентацию и быть готовыми отвечать на вопросы. Больше ничего не требуется.» Джиен медленно сел, игнорируя боль. – Сам? Всё? За один день до сдачи? – Именно! – Теян развёл руками. – И это ещё не всё. Мы, естественно, обалдели. Дэсон начал писать, уточнять детали, предлагать помощь. Сухек спросил, где встретимся, чтобы синхронизироваться. А он… Он просто прочитал и не ответил. Вообще. Полный игнор. – Странно, – пробормотал Джиен. Даже для Хёна, который любил всё контролировать, это был крайний уровень авторитарности. Взять на себя всю работу в последний момент? – Все в полном недоумении, – продолжал Теян, понизив голос, будто опасаясь, что их подслушают даже здесь. – Чхерин говорит, что у неё плохое предчувствие. Дэсон вообще предположил, что Хён нас просто подставляет – соберёт всё, сделает намеренно халтурно, провалит проект, а виноваты будем мы. – На Хёна это не похоже, – хрипло сказал Джиен, но даже он сомневался. Слишком сложно. Слишком рискованно для его же репутации. – Но это не всё, – Теян заглянул в телефон. – Я решил позвонить ему. Так, на всякий случай. Мол, всё ли в порядке, может, нужна какая-то помощь с моей частью. Знаешь, что он ответил? Джиен покачал головой. – Он ответил? – это было уже само по себе чудом. – Снял трубку. Я услышал его голос… Он был… другой. Не такой как обычно. А… уставший. Пустой. Он сказал: «Теян, просто пришли материалы. И не звони больше». И бросил трубку. Я даже слова вымолвить не успел. В палате повисла тяжёлая, нездоровая тишина. Картина вырисовывалась тревожная. Человек с пустым, уставшим голосом, который игнорирует всех и берёт на себя неподъёмный объём работы за сутки… это пахло уже не авторитарностью, а чем-то другим. – Что-то не так, – наконец сказал Джиен. – Серьёзно не так. Это не его методы. Он всегда выжимает из нас всё, даже если приходится давить. А тут… он просто отрезал нас. Я ещё могу понять подправить что-то, доделать. Но я видел что у вас там... И это правда странно, на его месте я бы давно бросил все. – кхем, Мы тут с ребятами тоже думаем, – признался Теян. – Сухек говорит, что, может, у него какие-то проблемы вне проекта. Семейные, что ли. Или здоровье. А Чхерин по-моему больше боится за состояние Сынхен Хёна чем за проект. Джиен отвернулся к окну. Мысль о том, что у Сынхёна могут быть «проблемы», казалась нелепой. Он был как скала. Непоколебимой силой. Но этот образ дал трещину ещё в кофейне, когда в его глазах вспыхнула неконтролируемая ярость. А теперь… теперь, казалось, что Джиен его совсем не знает. И самая странная, самая неудобная мысль шевельнулась на задворках сознания: а не его ли, Джиена, вина во всём этом? Не стал ли этот скандал, эта драка, это его ненужное признание последней каплей, которая переполнила чашу? Не сломал ли он Сынхёна, пытаясь до него достучаться? – Что будем делать? – спросил Теян, вырывая его из размышлений. – Что мы можем сделать? – Джиен пожал плечами, и это движение снова отозвалось болью. – Он сказал – прислать материалы. Значит, присылайте. Учите презентацию. И… будьте наготове. – Наготове к чему? – К тому, что завтра всё пойдёт наперекосяк. К тому, что его не будет на защите. К тому, что проект рухнет. Или… или к тому, что он совершит что-то абсолютно неадекватное. – Джиен посмотрел на Теяна. – Держи телефон наготове. И приготовься в любой момент вызвать… кого придётся. Теян побледнел. – Ты серьёзно? – Я не знаю, Теян. Я его больше не понимаю. И это пугает больше, чем когда он был просто холодным мудаком. Холодного мудака можно предсказать. А того, что творится с ним сейчас… нет. После ухода Теяна тревога не утихла, а только разрослась, заполняя палату до краёв. Джиен взял телефон. Его пальцы замерли над клавиатурой. Написать ему? Спросить «что происходит?»? Он представлял, как это сообщение тонет в пучине игнора, или, что хуже, получает ответ... Он явно ему ничего хорошего не ответит. Но было и другое. Жгучее, противное любопытство. И та самая детская, глупая надежда, что может, просто может, если с Сынхёном и правда что-то не так, то он… он обратится за помощью? К нему? Он тут же отбросил эту мысль, почувствовав прилив стыда. После всего, что было? Он всё ещё надеялся? Он был идиотом. Полным идиотом. Он положил телефон и уставился в потолок. Завтра была защита. И он, как и все, мог только ждать. Ждать и гадать, что же творится в голове у человека, который был для него целой вселенной, а теперь стал самой большой и опасной загадкой. И снова навязчивая мысль, он ведь особо и не знает Сынхена... Не про семейное положение, да и жизнь в целом какая у него. Какой он вне учебы? Джиен сильно расстроился от осознания, он занялся лицом в подушке надеясь снять стыд и быстрее очистить голову. Пора выбросить мысли о нем! После проекта их ничего не будет соединять... Совсем... Ничего? Следущий день наступил неумолимо быстро. Джиен весь на нервах. Момент сдачи. Он лежал, уставившись в потолок, и пытался дышать так, чтобы не кололо в боку. В руке он сжимал телефон, единственную связь с внешним миром, который сегодня должен был вынести ему приговор. Защита проекта. Сейчас, в эту самую минуту. Он не видел аудитории. Не видел строгих лиц комиссии. Он видел только трещину экран чата и чувствовал, как под гипсом ноет каждый сантиметр кожи. Теян обещал писать. В 9:30 пришло первое сообщение: Теян: Он не пришел. Его место пустое Джиен представил эту картину. Длинный стол. Его команда — Теян, Дэсон, Чхерин, Сухек — сидят с одной стороны, как подсудимые. Напротив — комиссия. А место председателя, место Сынхёна — пусто. Стул, отодвинутый от стола. Стакан с недопитой водой, может быть. Абсурдный, зияющий провал в самом центре всего. Он не успел ничего почувствовать, кроме леденящего недоумения. В 10:00: Теян: Начали без него. Дэсон щёлкает слайдами. Голос дрожит. Комиссия смотрит, как на недоразумение. Джиен закрыл глаз. Он слышал этот дрожащий голос. Видел, как потные пальцы Дэсона скользят по кликеру. Это был кошмар, который он предсказывал. Проект разваливался на глазах, и он, Джиен, мог лишь беспомощно лежать и наблюдать за этим через экран телефона. Он был и виновником, и заложником ситуации. Потом пришла пауза. Долгая. Слишком долгая. Каждая минута молчания от Теяна была хуже любой паники. Джиен впивался в экран, пока в глазах не начинали плясать чёрные точки. И в 10:15 — сообщение, от которого кровь остановилась в жилах: Тян: Он здесь. Тян: Только что вошел. Не смотрит на меня. Следующее сообщение пришло через минуту, но эта минута растянулась в вечность. Тян: Джиен. Он выглядит ужасно. Джиен сел, забыв о боли. Сердце колотилось где-то в горле. Что значит «ужасно»? Ответ пришёл обрывочно, словно Теян писал украдкой, не отрывая шокированного взгляда от происходящего: Тян: Бледный. Не просто уставший. БЕЛЫЙ. Глаза красные, запавшие. Небрежно надетая черная рубашка, неплохо, конечно, но как будто не его стиль, поэтому выделяется. Он идет не глядя. Сел. Ничего не сказад, не извинился. Просто... Это описание не совпадало ни с одним известным Джиену образом Сынхёна. Сообщения понеслись лавиной, выстраивая жуткую картину в реальном времени: Теян: Чхерин запнулась. Замолчала. Тишина. И он… он просто начал говорить за нее. Голос хриплый. Но черт… он знает всё? Каждую строчку как будто... Теян: Отвечает на вопросы комиссии. Точно...Как будто читает. Никакого огня, никакой убеждённости, так бездушно. Теян: Говорит о твоей части. Называет её «исходными структурированными данными». Говорит, что интеграцию провёл он, из-за «форс-мажорных обстоятельств». Джиену было физически плохо. Он представлял это , всё что говорит Теян. К горлу поступала тошнота. И наконец, в 10:47: Тян: Всё. Закончили. Комиссия ушла совещаться. Мы сидим. Он сидит. Смотрит в стол. Не шевелится. Я никогда такого не видел. Он даже слишком безжизненный, мне тревожно Пятнадцать минут. Джиен не дышал. Он смотрел на пустой экран, где последним сообщением было « мне тревожно». Затем: Тян: ВЕРДИКТ. Тян: ПРИНЯТО НА ВЫСШИЙ БАЛЛ Тян: Хвалят. Говорят о чём-то, Староста улыбается, жмёт Дэсону руку. И последнее, уже через минуту, когда шум в чате, наверное, уже взорвался от поздравлений: Тян: Он встал. Пошёл к выходу. Я крикнул ему вслед «Спасибо, Хён». Он обернулся. Посмотрел на меня. И... он может не услышал или не понял, просто кивнул и ушёл. Джиен опустил телефон. Он лежал в тишине. Где-то в коридоре звенел телефон. За окном каркала ворона. Они сдали проект, ради которого он надрывался, который стал причиной его его боли, был сдан блестяще. Его команда победила. Его имя, пусть и в списках, было прикреплено к успеху. И от этой мысли его вырвало. Не физически. Внутренне. Волной такой тошнотворной, кислой горечи, что он сглотнул спазм. Он представил Сынхёна. Не того, что бил его. А того, что сидел эти три дня в кромешной тишине, с красными глазами, собирая по крупицам их проект. И ради чего? Добившись этого, попытаться стереть и себя. Победа обожгла. Он лежал в своей больничной койке, победитель по бумагам, и чувствовал себя величайшим проигравшим. Джиен лежал Не просто так, а в той неестественной неподвижности, к которой принуждали гипс и боль. Любое движение, даже чтобы повернуть голову, давалось через преодоление. Он смотрел на потолок, но видел не трещины, а пустую аудиторию и бледное лицо Сынхёна, каким его описал Теян. Этот образ врезался в мозг, как заноза, и не давал покоя. Беспокойство было не мыслью, а физическим ощущением — тугим комком под грудиной, который сжимался с каждым тихим часиком в коридоре. Что, если... Эта мысль не формулировалась до конца, но витала в воздухе, тяжелая и ядовитая. Что если он не просто игнорирует? Что если он... не может ответить? Эта новая, ужасная версия заставила Джиена пошевелить здоровой рукой. Он нащупал холодный корпус телефона на тумбочке. Его пальцы скользнули по гладкому стеклу. Сначала он просто открыл мессенджер. Чат с Сынхёном был пустым. Их последний "разговор" — это было когда Джиена только положили, а до этого — сухие рабочие указания. Он застыл, глядя на пустое поле для текста. Что можно сказать? "Привет"? "Как дела?" Звучало бы как насмешка. Его пальцы сами начали выводить буквы, будто движимые отдельным, более отчаянным разумом. Джиен: Ты сегодня... на защите. Он замер. Звучало как констатация. Глупо. Он стер. Джиен: Теян рассказал, что ты был на проекте. Нет. Слишком деловито. Слишком фальшиво. Снова стер. Ком в горле рос. Дыхание стало чаще, и боль в боку напомнила о себе тупым уколом. Он закрыл глаза, а когда открыл, на экране уже было новое, простое и прямое сообщение, будто его кто-то другой набрал Джиен: Хён, ответь. Он отправил. Быстро, пока не передумал. И началось ожидание. Он не отрывал взгляда от экрана. Минута превратилась в вечность. Статус «доставлено» загорелся почти мгновенно. А потом — ничего. Ни точек набора. Ни «читает». Просто цифры времени менялись в углу. Тишина в ответ была болезненна. Она давила на уши, на виски. Его воображение, и без того разыгравшееся, стало рисовать совсем уже мрачные картины. Не просто игнор, а полная апатия. Или что-то хуже. Терпение лопнуло. Рациональные доветы «Он не захочет говорить», «Ты лишь разозлишь его» потонули в волне слепой тревоги. Почему он вообще беспокоится о нем? Джиен нажал на значок телефона. Нашел имя. Контакт «Сынхён. Проект.» Без смайликов. Без ничего. Палец завис над зеленой кнопкой. Сердце бешено колотилось, угрожая разорвать и без того поврежденную грудную клетку. Он нажал. Поднес трубку к уху. Монотонные, длинные гудки. Раз. Два. Три. Каждый — как удар молотком по натянутому нерву. Он представлял, как где-то в тишине пустой квартиры или темной комнаты вибрирует телефон, отбрасывая призрачное синее сияние на то самое бледное, безжизненное лицо. Джиен не заметил как начал кусать губы. Четвертый гудок. Пятый. Возьми трубку. Пожалуйста. Просто чтобы я знал, что ты... что ты... Шестой. Седьмой. Тревога переросла в холодный, липкий страх. И потом — щелчок. Не голос. Просто обрыв связи. Автоответчик не сработал. Вызов просто... отклонили, сбросили. Или аппарат был выключен после определенного количества гудков. Джиен медленно опустил руку. Телефон соскользнул на одеяло. Гул в ушах сменился абсолютной тишиной. Он лежал, глядя в серый больничный потолок, и понимал, что только что столкнулся с самой непреодолимой стеной — полным, безмолвным отрицанием его существования. Что если ответа не будет. Ни сейчас... И никогда. Кроме проекта их ничего больше не связывает, а он уже сдан... Сынхен выпускается в этом году... Что если они больше никогда не увидятся? У джиена заболело сердца, он протяжно простонал поворачиваясь на бок. Он и сам не ожидал, что будет так больно от этой мысли, но ведь надо что-то делать? Просто отпустить? Он не мог, осознания становилось тошно. Джиен был в секунде от того, чтобы разрыдаться. Джиен лежал, уставившись в одну точку на потолке, и чувствовал, как внутри него что-то ломается окончательно.... Последняя надежда на то, что между ними, сквозь всю боль и грязь, ещё тянется хоть какая-то невидимая нить. Её только что перерезали. Он не злился. Злость требовала сил, а у него не оставалось даже на это. Была только ледяная, тошная пустота и это навязчивое, чудовищное кино в голове: Сынхён, бледный как смерть, в пустой квартире. Молчащий телефон. Или... Неужели босс с ним что-то сделал? Его разум, уже наученный худшему, тут же услужливо подсовывал картинки потемнее. Он не мог так просто лежать и смотреть в потолок. Не мог. Это было равносильно тому, чтобы признать: да, всё кончено. Он сдаётся. Стиснув зубы, он упёрся локтем в матрас и начал медленно, с хриплым стоном, приподниматься. Каждое движение отзывалось огнём в груди. Он должен был что-то сделать. Не ради примирения. Не ради своих глупых чувств. Ради простой, но важной проверки: жив ли он? Его рука дрожала, когда он снова поднял телефон. На этот раз он не полез в чат к Сынхёну. Он набрал Теяна. Тот ответил почти сразу, голос сонный и настороженный: – Джиен? Что случилось? Опять плохо? – Нет, – выдавил Джиен. Его собственный голос звучал чужим, сорванным. – Слушай. Ты уверен, что он… что с ним всё… более-менее? – С Хёном? – Теян на другом конце провода явно поморщился. – Чувак, я же всё рассказал. Он ушёл, выглядел как живой мертвец… – Я ему звонил, – перебил Джиен. – Он не взял трубку. И не ответил на сообщение. Наступила пауза. – Ну и…? – осторожно протянул Теян. – Может, просто не хочет говорить? После всего… Ты же понимаешь. – Я понимаю, – прошипел Джиен, и в его голосе впервые за долгое время прорвалось что-то острое, почти истеричное. – Но я должен быть уверен. Я не могу… Я не могу просто так, понимаешь? Мне нужно знать, что он… что он просто игнорирует, а не… не лежит где-нибудь… Он не договорил. Не смог произнести это вслух. Теян тяжело вздохнул. – Ладно, понял принял обработал.Паника – штука заразительная. Что ты хочешь, чтобы я сделал? – Узнай, где он. Позвони кому-нибудь из его круга. Из тех, с кем он общается. Или… я не знаю. Проверь, был ли он сегодня вечером онлайн хоть где-то. Просто… будь моими глазами и ушами. Пожалуйста. В голосе Джиена звучала такая голая, беззащитная мольба, что Теян даже присвистнул. – Хорошо, хорошо, не кипятись, ты же ещё больной. Успокойся. Я всё узнаю. Сейчас позвоню паре человек, пошатаюсь по чатам. Как узнаю что-то – сразу напишу. Обещаю. – Спасибо, – выдохнул Джиен, и из него будто выбили последнюю опору. Он снова рухнул на подушки, телефон выскользнул из ослабевших пальцев. Он лежал и ждал. Больше он ничего не мог сделать. Он был прикован к этой койке, к этой боли, к этому ужасающему чувству беспомощности. Прошло может двадцать минут. Может час. Время потеряло смысл. Потом телефон на одеяле завибрировал, заставив его вздрогнуть. Одно сообщение от Теяна: Тян: Ничего конкретного. Никто его сегодня не видел. В сети не появлялся. Не отвечает никому. Но, Джиен… его старшая сестра, кажется, адвокат. Я слышал, они живут не вместе, но… если бы что-то серьёзное, уже была бы суета. Так что, наверное, он просто… отключился... Намеренно от всех. Может отдыхает ? Джиен прочитал и закрыл глаза. «От всех». В том числе и от него. Это был сознательный, жёсткий выбор. И этот выбор был страшнее любой агрессии. Потому что против стены не попрёшь. Её можно только принять. Джиен медленно выдохнул, и вместе с воздухом из него, казалось, вышло последнее сопротивление. Он положил телефон на тумбочку экраном вниз. Больше он не будет звонить. Не будет писать. Он будет лежать и ждать. А чего ждать? Не знает . Но тишина после решения продержалась недолго. Может, минут десять. А потом в голове у Джиена что-то щёлкнуло. Не громко. Как тиканье часов, которое сначала не замечаешь, а потом оно заполняет всё пространство. А что если... он меня ненавидит. Мысль, которая сначала легла тяжелым, но чётким камнем, вдруг начала обрастать щупальцами. Не просто ненавидит. Презирает. Джиен замер, прислушиваясь к этому новому, нарастающему гулу внутри. И пошло-поехало. Конечно ненавидит. Ты же посмотри на себя. Внутренний голос, обычно едкий, теперь звучал не как его собственный, а как ледяной, знакомый баритон. Истеричка. Слабак. Который не умеет проигрывать с достоинством. Который вместо работы полез выяснять отношения. Который довёл всё до публичного скандала, до драки, до полиции. Ты опозорил его. Поставил под удар его репутацию, проект. Ты — виновник проблем, которые он теперь вынужден расхлёбывать. Джиен сглотнул. Горло пересохло. Он представил, как Сынхён, сидя в своей идеальной квартире, с отвращением смотрит на его сообщение. Вычёркивает его имя из всех списков. Рассказывает кому-то из своих друзей — такому же холодному и успешному — с легкой брезгливой усмешкой наговаривает на него и фантазирует, что Джиен бегает за ним. От этой картинки стало физически тошнить. А что, если он… что, если он не просто молчит? Что, если он собирает компромат? На него же. Записывает все эти их разговоры, где он говорил о чувствах, о кладовке, о клубе… Искажает их. Готовит какую-нибудь жалобу в деканат? Чтобы его выгнали не только из проекта, а из школы вообще? Сделать из него изгоя, чтобы другие, глядя на него, понимали, что бывает с теми, кто лезет не в своё дело? Джиен резко сел, игнорируя боль. Сердце колотилось где-то в ушах. Это же… это же вполне в его духе. Холодный расчёт. Устранить угрозу на корню. Навсегда. Он схватил телефон. Не чтобы писать Сынхёну. Он открыл школьный чат, соцсети. Листал, лихорадочно ища любые намёки, любые косые взгляды в гаджете. Вот Дэсон что-то запостил про «тяжёлые дни». Это про него? А эта непонятная цитата у Чхерин про «токсичность»? Может, они уже всё знают? Может, Хён уже начал кампанию по его травле, а он, дурак, тут лежит и ничего не подозревает? Паника, густая и липкая, заполняла лёгкие. Ему не хватало воздуха. Каждый вдох давался со свистом. А вдруг… вдруг это даже не месть? А что-то хуже? Что если его молчание — это не презрение, а… подготовка? Он же теперь знает о Джиене всё. Знает его слабые места. Знает, как его сломать. Что, если он просто ждёт, пока Джиен выйдет из больницы, чтобы нанести финальный удар? Подставить так, что никто не поверит ни одному его слову? Окружить его стеной молчания и косых взглядов, из которой уже не вырваться? Джиен обхватил голову руками. Звон в ушах усиливался. Он зашёл слишком далеко. И теперь ему за это придётся платить. Ему сломают жизнь. По кусочкам. И он даже не сможет доказать, что это Сынхён, потому что тот будет далеко, безупречен и холоден, а он, Джиен, останется истеричным парнем с репутацией сумасшедшего, который наговаривает на своего руководителя. «Нет, нет, нет…» — он прошептал это в ладони, но звук потерялся. Холодный пот стекал по вискам, воздуха не хватало, он был в ловушке. В ловушке собственной паники и, как ему казалось, абсолютно логичных выводов. Каждая деталь, каждый жест Сынхёна за последние дни — его исчезновение, его пустой взгляд на защите, его молчание — всё это складывалось в единую, безупречно-зловещий пазл преследования и будущего уничтожения. Джиен накручивал себя, он начал задыхаться и не мог себя успокоить. Паническая атака накатила волной. Грудь сжималась он не знал куда себя деть, руками сжимал простынь на постели . Он устал. Внезапно, полностью. Энергия, подпитывавшая этот вихрь параноидальных мыслей, иссякла, оставив после себя лишь дрожь в коленях и чувство полнейшей обречённости. Он медленно опустился на подушки. Слезы, наверное, должны были бы пойти. Но их не было. Было только опустошение. А может… — последняя, слабая искра попыталась пробиться сквозь толщу накрученного ужаса. — А может, он правда просто устал? И хочет, чтобы его оставили в покое? Но эта мысль была такой хрупкой, такой наивной на фоне монстра, которого он только что породил в своём воображении, что Джиен тут же отбросил её. Нет. Он всё понял правильно. Он всегда всё понимал слишком поздно. И сейчас он понял самое главное... На следующее утро Джиен проснулся от того, что медсестра грубо ткнула ему в руку термометром. Он даже не вздрогнул. Просто позволил сделать, что нужно, глядя в стену перед собой. Внутри была тишь. Не спокойная, а выжженная, как поле после пожара. Вчерашняя паническая буря выкорчевала последние остатки энергии, оставив только лёгкое, постоянное головокружение. Он двигался, когда его просили, пил воду, но всё это будто происходило не с ним, а с каким-то пустым сосудом, который временно занял его тело. Когда пришёл Теян, Джиен даже не сразу повернул голову. Тот, не снимая куртки, плюхнулся на стул и выдохнул, смотря в окно. – Ну, всё. Проект официально закрыт. Оценки выставили. У нас, – он мотнул головой, – каникулы, наконец-то. А у класса Хёна… у них скоро выпускной. Джиен медленно перевёл на него взгляд. Слова доходили с задержкой, как сквозь толщу воды. Выпускной. Значит, скоро Сынхён… уйдёт. Окончательно. Мысль не вызвала ни боли, ни облегчения. – Его до сих пор не видно, – продолжил Теян, понизив голос. – Ни в школе, ни в общих чатах. Никто ничего не слышал. Тишина. – Он помолчал, ёрзая на стуле. – Я вчера пару его одноклассников ловил. Спрашивал, мол, не болеет ли. Они пожимают плечами. Говорят, он всегда был сам по себе, но чтобы вот так полностью слиться… Странно. Джиен слушал, и где-то в глубине выжженной пустыни его сознания шевельнулось что-то холодное и тревожное. Не страх за себя. Не паранойя. Что-то другое. – Дэсон и Сухек говорили, может мол... – Теян фыркнул без веселья. – Что-то в банде случилось? Там... «разборки» или что похлеще. Сынхён не просто игнорировал. Он исчез. Даже из круга своих. Это выходило за рамки простой ненависти или желания отгородиться. Это было настолько радикально, что не укладывалось ни в одну из вчерашних панических теорий Джиена. – Он… – голос Джиена прозвучал хрипло, непривычно после долгого молчания. – Он даже со своими не связывается? Теян пожал плечами. – Похоже на то. Как сквозь землю провалился. Я, честно, думал, он после защиты просто выдохнет да забудет нас. Но нет, пропал. В палате снова повисла тишина, но теперь она была другой. Не пустой, а тяжёлой, заряженной невысказанным вопросом. Джиен смотрел на свои руки, лежащие поверх одеяла. Вчера он боялся, что Сынхён что-то против него замышляет. Сегодня эта идея казалась нелепой, детской. Человек, который планирует месть, не растворяется в воздухе. Он действует. А Сынхён… Сынхён просто перестал быть. – Ты думаешь, с ним что-то… не так? – очень тихо спросил Теян, наконец озвучив то, что висело в воздухе. Джиен не ответил. Он не знал. И виноват в этом… Возможно, не только он. Но он стал тем самым последним камнем, который вызвал лавину. Апатия отступила, сменившись новым, леденящим чувством — ответственностью. Не виной. Не страхом. Ответственностью. Он больше не мог просто лежать и бояться за свою шкуру. Потому что там, в этой тишине, куда пропал Сынхён, могло происходить что-то настоящее. Что-то серьёзное. И он, Джиен, так или иначе, был к этому причастен. – Надо… – начал он и замолчал. Что надо? Бежать искать его? Он не мог даже с кровати встать. Звонить? Его не услышат. Писать? Его сообщения игнорировали. – Что «надо»? – спросил Теян, насторожившись. – Надо… узнать, – с трудом выдавил Джиен. – Хотя бы… что он жив. И всё. Он сказал это, и сам понял, как это звучит — жалко. Но это было всё, что он мог сформулировать. Всё, на что хватало его опустошённых сил. Просто знать, что тот человек, которого он… о ком он… что тот человек всё ещё дышит. Не ради примирения. Не ради себя. Ради того, чтобы... Теян долго смотрел на него, потом кивнул, без обычной бравады. – Ладно. Попробую ещё кое-кого расшевелить. Только, чур, не заводись снова. Ты выглядишь ужасно, и явно не в том состоянии, чтобы ещё что-то решать... В палате снова повисло молчание. Джиен смотрел в пустоту, а Теян немного походив сказал, что у Джиена совсем тускло, и есть нечего. Поэтому быстро сбегает купить чего-нибудь. Он ушёл, оставив Джиена наедине с новой, тихой тревогой. Она была другой. Не жгучей, как вчера. А твёрдой и холодной, как камень в груди. Он больше не боялся Сынхёна. Он начал бояться за него. Это было страшно. Потому что это означало, что какие-то чувства — извращённые, искалеченные, но чувства — всё ещё живы. И теперь они мучили его с новой, изощрённой силой. Он повернулся лицом к окну. На улице был обычный день. А где-то там, в этой обыденности, возможно, тихо и незаметно разваливался на части человек, про которого он не может забыть. Тишина после ухода Теяна длилась недолго. Он вернулся через пару часов, с лицом, выражавшим уже не тревогу, а скорее озадаченное раздражение. В руках он держал два пакета с соком, печеньем и ещё с чем-то. – Ну что, жив ещё? – бросил он, ставя пакеты на тумбочку. – Принес тебе глюкозы. Выглядишь, будто тебя через мясорубку прокрутили, и не в переносном смысле. Джиен молча кивнул. Его взгляд был расфокусированным, устремлённым куда-то в пространство. Теян вздохнул, сел и начал выгружать печенье. – Слушай, я тут пока по коридору шастал, думал… – он замолчал, разглядывая упаковку. – А где, собственно, твои... родители-то? Вопрос повис в воздухе, простой и неожиданный. Джиен медленно перевёл на него взгляд, будто только что вспомнил, что у людей вообще бывают родители. – На работе, – глухо ответил он. – наверно... Им… сложно отлучиться. – Сложно отлучиться, – безжалостно повторил Теян. – сын в больнице лежит, а им сложно. Ясно. А до этого? Ни разу не приезжали? Не звонили в больницу? А кто вообще за лечение платить будет? Джиен снова уставился в стену. Он… не думал об этом. Совсем. Весь его мир последние дни сузился до боли, до Сынхёна, до проекта, до этой палаты. Мысли о родителях просто не было места. Они всегда были далёким фоном, людьми, которые гордятся его успехами в школе, но чья жизнь протекала где-то параллельно. Они оставляли деньги. Интересовались оценками. Но такая вот, бытовая, человеческая забота в болезни… Нет. Не их формат. Он и сам как-то не ожидал. – Не было их, – наконец сказал он, и в его голосе прозвучала не обида, а странная, отстранённая констатация. – Наверное, думают, справлюсь сам. Всегда же справлялся. Теян смотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость, но быстренько спрятанное под маской бравады. – Ну, типа, независимый мужик. Понятно. Просто странно как-то. Я вот, если бы моя мамка узнала, что я в больнице, она бы тут дежурила под дверью даже если бы мне просто палец прищемили... Причем она же. Джиен ничего не ответил. Эта тема казалась ему сейчас неважной. Но щель в его апатии была пробита. Если даже самые близкие по умолчанию люди не считают нужным быть рядом в такой момент… то чего он вообще ждал от Сынхёна? От человека, которому он навязался со своими чувствами, а потом устроил цирк? Мысль была горькой, но отрезвляющей. – Ладно, не парься, – Теян махнул рукой, видя его лицо. – Есть я, есть Сухек, он, кстати, спрашивал, когда можно к тебе придти. Мы тебя не бросим. Хотя, чёрт, с такими друзьями, как мы, и врагов не надо. Он попытался шутить, но шутка вышла плоской. Потом он стал рассказывать что-то про общие знакомых, про планы на каникулы, но Джиен почти не слушал. Его мысли снова, по накатанной колее, уползли туда, в тишину, где пропал Сынхён. – Теян, – тихо прервал он поток слов друга. – Ты прав. Надо узнать. Не просто «жив ли». Надо… понять. Он не просто скрывается. С ним что-то не так. По-настоящему. Теян замолчал, изучая его лицо. – Ты опять начинаешь. Вчера ты был в истерике, сегодня ты… – Это не истерика, – перебил Джиен. Его голос был слабым, но твёрдым. – Это… Он исчез. Даже те, кто его знает, не в курсе. Он произнёс это последнее слово почти шёпотом, и в палате стало очень тихо. Теян побледнел. – Ты думаешь, он мог… – он не договорил, но смысл был ясен. – Не знаю, – честно сказал Джиен. – Может, просто уехал. Может, закрылся дома и не выходит. Но… я должен быть уверен. Потому что если… если что-то случится, и я буду знать, что мог хоть что-то сделать и не сделал… – он сглотнул. – Я и так уже достаточно всего наворотил. Теян долго молчал, глядя в пол. Потом поднял голову. – Ладно. Чёрт с тобой. Я не знаю, как мы это сделаем, но… попробую найти хоть какую-то зацепку. Адрес в любом случае у кого-то есть, а пойду к нему. Или найду кого-то, кто действительно с ним близок. Не его холодных одноклассников. Но, Джиен… – он посмотрел на него прямо. – Ты должен выздоравливать. Физически. Потому что если тебе придётся куда-то ехать или что-то делать, то в твоём состоянии ты просто свалишься замертво. Договорились? Джиен кивнул. Это было рационально. это было лучше, чем лежать и медленно сходить с ума от тишины и собственных мыслей. После того как Теян ушёл, Джиен остался один. Он больше не смотрел в потолок. Он смотрел на свои руки. На телефон, лежащий рядом. Он больше не хотел звонить или писать. Он хотел понять. И, может, помочь. Не для того, чтобы вернуть что-то. А для того, чтобы исправить хоть малую часть того чудовищного ущерба, который он, сам того до конца не осознавая, нанёс. Мысль о семье, разбуженная словами Теяна, не утихла, а наоборот, разрослась в тихой палате. Она была не ноющей болью, а скорее глухим удивлением. Джиен перебирал в памяти последние месяцы. Телефонные разговоры, короткие, узав о самочувствии через пару минут сброс звонка. Ни разу не приезжали навестить его. Они, конечно, гордились им. Его успехами. Его самостоятельностью. Возможно, именно поэтому сейчас их не было. Потому что он всегда «справлялся сам». Он взял телефон. Прокрутил список контактов до «Мама» и «Папа». Последний звонок от мамы был две недели назад. Он так и не рассказал азал ей, что случилось. Не было сил объяснять этот бардак. Да и… что она могла сделать? Примчаться? Утешить? Это было не в их правилах. Его пальцы всё же набрали номер мамы. Он приложил телефон к уху, слушая длинные гудки. Один, два, пять… Переадресация на голосовую почту. Вежливый, деловой голос: «Оставьте сообщение после сигнала». Он сбросил, не сказав ни слова. Попробовал позвонить отцу. Та же история. Гудки, потом автоответчик. Может, они на работе... Или в командировке. Или просто… не хотят брать трубку, увидев его имя, подсознательно чувствуя, что звонок среди недели не сулит ничего хорошего. Он положил телефон. Ожидание ответа, даже такого мимолётного, выжало из него последние капли той странной, холодной решимости, что появилась после разговора о Сынхёне. Он снова почувствовал себя маленьким, потерянным и бесконечно одиноким. Больница была камерой. Но дом… дома было ещё хуже. И именно тогда решение созрело, ясное и бесповоротное. Когда пришёл врач на обход, Джиен не стал ждать вопросов. – Я хочу выписаться, – сказал он ровно, глядя доктору в глаза. Врач, немолодой мужчина с усталым лицом, поднял бровь. – Молодой человек, у вас ещё ничего не окрепло. Вы нуждаетесь в наблюдении и покое. – Покой я могу обеспечить себе и дома, – настаивал Джиен. Его голос не дрогнул. – Я буду принимать прописанные лекарства. Делать упражнения, которые покажет физиотерапевт. Но я не могу больше лежать здесь. – Есть ли кто-то, кто сможет за вами ухаживать? – поинтересовался врач, просматривая его историю, где в графе «экстренные контакты» были те самые номера, которые только что не ответили. – Я справлюсь сам, – повторил Джиен. Но теперь это звучало не как похвальба, а как констатация печального факта. – Я всегда справлялся... Если не смогу, у меня есть родственники и знакомые. Врач что-то пробормотал себе под нос о «безответственной молодёжи», но, видя его упрямый взгляд и понимая, что формальных причин держать его дальше нет, сдался. – Хорошо. Завтра утром сделаем контрольный снимок. Если без ухудшений – подпишете бумаги об отказе от дальнейшей госпитализации и будете свободны. Но помните: любой резкий поворот, кашель с кровью, усиление боли – сразу вызывайте скорую. Джиен кивнул. Он уже мысленно был дома. В своей тихой, пыльном доме. Где не пахнет антисептиком, где нет чужих голосов за стеной. Где он сможет, наконец, остаться наедине со всем этим хаосом внутри и начать как-то его разгребать в уютной, комфортной атмосфере. Да и родителей наконец-то увидит. Он снова попытался позвонить им, прежде чем заснуть. Снова — гудки, снова — автоответчик. На этот раз он оставил короткое сообщение, голос ровный, почти бесцветный: «Мама, папа, я завтра выписываюсь из больницы. Со мной всё в порядке. Не беспокойтесь». Он не сказал «приезжайте». Не попросил помощи. Просто проинформировал. Утром рентген показал, что сдвигов нет. Джиен, превозмогая головокружение и тупую боль в каждом движении, подписал кипу бумаг, где брал всю ответственность на себя. Медсестра выдала ему пачку лекарств и листок с рекомендациями. Теян, предупреждённый заранее, приехал помочь. – Ты уверен, что хочешь ехать домой? – спросил он, видя, как Джиен, бледный как полотно, с трудом застёгивает куртку на негнущейся руке. – Можешь пожить у меня. Мама будет рада ещё одного инвалида кормить. – Нет, – тихо, но твёрдо ответил Джиен. – Мне нужно побыть одному. Да и родители будут волноваться. Теян не стал спорить. Он довёл его до дома, почти на руках нес по ступенькам порога. – Позвони, если что. В любое время. Всегда примчусь и других прихвачу. Джиен переступил порог, и его охватила волна слепящего, почти детского облегчения. Дом. Пахло пылью, старым паркетом и едва уловимым ароматом маминых духов, впитавшимся в занавески годы назад. Он прислонился лбом к прохладной поверхности прихожей тумбы, закрывая глаза. Своё. Больница, её стерильный ужас, её унизительная беспомощность — всё это осталось за дверью. Он сделал глубокий вдох, и на миг ему показалось, что всё может быть как раньше. Как будто последние недели были просто дурным сном. Он улыбнулся, криво, одной стороной рта, и сбросил ботинки, которые Теян ему помогал надеть. Первые шаги по коридору были медленными, но полными надежды. Он смотрел по сторонам, жадно впитывая знакомые очертания. Вот царапина на дверном косяке, которую он оставил в семь лет, катаясь на самокате. Вот выцветшая фотография на стене — они втроём в парке, он маленький, смеётся, запрокинув голову. Никогда ещё он не чувствовал себя хорошо в своем доме . Но затем взгляд зацепился за пустое место на тумбе. Там, где всегда стояла фарфоровая ваза — подарок тёти, — был лишь идеальный круг, свободный от пыли. Его улыбка сползла. Он медленно повернул голову к вешалке. Висели два старых, поношенных свитера. Только два. Где папино пальто? Мамин плащ? Тишина в квартире из уютной вдруг стала гулкой. Слишком просторной. Он прошёл в гостиную, и ноги на мгновение стали ватными. Посередине комнаты, на полированном дереве пола, лежал бледный прямоугольник — след от ковра. А сам ковёр, огромный, с восточным узором, исчез. Исчез торшер с зелёным абажуром, в свете которого мама читала вечерами. Полки с книгами казались полупустыми. Не хватало толстых томов энциклопедий, которые папа коллекционировал. «Мама?» — его голос прозвучал хриплым шёпотом и умер, не встретив ответа. Только эхо в пустоте. Сердце начало биться неровно, глухо и тяжело, отдаваясь болью в сломанных рёбрах. Он поплёлся на кухню, держась за стену. Надежда превращалась в ледяной ком в горле. Кухня встретила его грязной сковородой в раковине и кислым запахом прокисшего бульона. Стол был завален хламом: пустая пачка сигарет, несколько смятых чеков. И посреди этого хаоса, прижатая к солонке, лежала сложенная вдвое белая бумага. Обычный лист с тетради. Время замедлилось. Звуки приглушились. Он видел только этот листок. Подошёл, словно сквозь густой сироп. Пальцы, холодные и невероятно далёкие, коснулись бумаги. Он поднял её. Развернул. «Джиен, сынок.» Почерк мамы. Но не её ровный, учительский почерк. А неровный, торопливый, некоторые буквы сползали вниз, другие были выведены с такой силой, что ручка продавила бумагу. «Прости нас. Прости за всё. Слова не могут передать, как нам тяжело писать это. Мы не можем больше. Не можем быть здесь. С тобой будет плохо, если мы останемся. Но с нами… с нами будет ещё, ещё хуже. Мы устали от этой жизни, денег всегда нет. Мы вляпались во что-то очень серьёзное. Глупо, давно, по молодости. В ту яму, куда лучше никогда не заглядывать. А теперь за нами пришли.» Джиен не дышал. Буквы начали плыть перед глазами. «Нам нужно исчезнуть. Сегодня. Сейчас. Мы надеемся, что ненадолго. Что всё утрясётся. Но мы не знаем. Настанет ли этот момент когда-нибудь. Мы не знаем ничего, кроме страха.» Слёзы выступили на его глазах, но он моргнул, сгоняя их, должен был дочитать. «На твоей карте лежат деньги. Все, что смогли отложить за эти годы. Всё, что не ушло на долги. Этого хватит... Не знаем на какое время, но На учёбу. На лечение. На жизнь. Пожалуйста, пожалуйста, береги себя. Ешь горячее. Не питайся одним фастфудом. Спи достаточно. Учись. И… будь осторожен. Со всеми. Не доверяй незнакомым. Не ищи нас. Не пытайся звонить старым номерам. Ради твоего же спокойствия. Ради твоей жизни.» Последние строки были написаны уже другим почерком — более угловатым, отцовским. И от этого стало ещё больнее. «Мы любим тебя. Сильнее, чем ты можешь представить. Прости, что оставляем тебя одного. Это самая страшная вещь, которую мы когда-либо делали. Прости.» «твои мама и папа.» Листок выпал из пальцев. Не упал — поплыл вниз, совершая немыслимо медленный, грациозный танец, и мягко приземлился на грязный пол. Звук его падения Джиен не услышал. Он услышал только нарастающий, оглушительный гул в собственных ушах. Мир потерял цвет, запах, форму. Он медленно начал оседать. Спина скользнула по гладкой поверхности кухонного шкафа. Колени подогнулись. Он опустился на холодный, липкий линолеум, не чувствуя ничего, кроме ледяного прикосновения пола сквозь тонкую ткань штанов. Сначала было лишь тихое, прерывистое подрагивание плеч. Он сидел на холодном полу, прижавшись спиной к шкафу, и пытался сдержать эту дрожь, вжаться в себя, стать меньше, незаметнее. Стиснутые зубы свела судорога, губы плотно сомкнулись, чтобы не пропустить наружу ни звука. Он дышал через нос короткими, резкими рывками, как будто воздуха на всех не хватало. Но давление внутри было слишком велико. Оно копилось неделями. Все, что случилось с ним за эти последнии месяцы. Это всё спрессовалось в один чёрный, тяжёлый шар, который сейчас разрывал его изнутри. Первым прорвался сдавленный, хриплый звук из самого горла. Потом — судорожный вздох, похожий на икотку. Он попытался зажать рот ладонью, но рука дрожала так сильно, что соскользнула. И тогда всё рухнуло. Его тело выгнулось от первого, оглушительного, разрывающего душу рыдания. Звук, который вырвался из него, был нечеловеческим — горловым, хриплым, полным такой первобытной боли, что, казалось, он рвёт не только гортань, но и ещё не зажившие швы на душе. Слёзы, до этого тихие, хлынули потоком, заливая лицо, падая на колени, на пол. Он уже не пытался их сдерживать. Он зарыдал. Навзрыд. Без всякого стыда, без оглядки на то, что его может кто-то услышать. Его трясло, как в лихорадке. Каждое новое всхлипывание выворачивало наизнанку, сотрясало сломанные рёбра, заставляло захлёбываться и кашлять сквозь слёзы. Он плакал о матери, чей голос в телефоне звучал всё более далёким и озабоченным последние месяцы, и он ничего не замечал. Он плакал об отце, который учил его быть сильным, а теперь сбежал, оставив лишь клочок бумаги. Он плакал о Сынхёне... Он плакал о своей собственной глупости, истеричности, слабости, о всех тех моментах, когда он мог поступить иначе, но не поступил. – Ма-а-ма… – вырвалось сквозь рыдания, бессвязно, как у потерявшегося ребёнка. – Па-а-па… простите… простите... Но прощения просить было не у кого. В пустой квартире эхом отзывались только его собственные рыдания. Он упал на бок, свернувшись калачиком на холодном линолеуме, лицом к грязному плинтусу. Руки обхватили голову, пальцы вцепились в волосы, вырывая их. Казалось, если плакать достаточно сильно, достаточно болезненно, этот кошмар рассосётся. Но боль лишь нарастала, становясь острее и реальнее с каждым новым спазмом. Он выл. Тишина квартиры поглощала эти звуки, делая их ещё более жуткими, одинокими. Он бился в тихой истерике, пока не осталось сил даже на рыдания. Остался лишь тихий, надрывный плач, прерывающийся на хриплые всхлипы, и полное, всепоглощающее истощение. Когда слёзы наконец-то иссякли, он лежал на полу, безвольный, опустошённый. Дышал ртом, коротко и прерывисто. По щекам стекали грязные дорожки, смесь слёз, пыли. Всё тело ныло, но теперь эта физическая боль была почти благодатью. Она была хоть чем-то реальным в этом внезапно распавшемся на части мире. Он не знал, сколько пролежал так. Может, минуты, может, час. Но когда он смог пошевелить онемевшими конечностями и медленно, с тихим стоном, подтянулся, чтобы сесть, внутри была только выжженная пустыня. Пустыня и холод. Холод от пола, от батарей, от пустых комнат. И от понимания, что его слёзы, какими бы горькими они ни были, ничего не изменили. Родителей не было. Сынхён исчез. Он остался один. И теперь ему предстояло научиться дышать в этой новой реальности.