Школьные приключения

Джиен тихо, почти шепотом, в голосе искреннее сочувствие и ужас от своей бестактности: — Мне… мне очень жаль. Я не знал… Я скорблю о вашей потере. – Он представил трагедию друга сына директора, погибшего в стенах той самой заброшки… Сынхен резко повернул голову, его взгляд был острым, почти колючим. — Не не, – отрезал он, его голос снова стал твердым. – Он жив, просто на год старше. Сейчас уже в университете учиться за границей. Мы на связи. – В его тоне прозвучала сложная гамма – облегчение, отстраненность, может быть, тень былой близости. Джиен почувствовал, как горячий стыд накрывает его с головой. Он готов был откусить себе язык или провалиться сквозь пол. Жив! Идиот, идиот, идиот! Зачем сразу хоронить? Лицо пылало. Чтобы хоть как-то заполнить неловкую паузу, спасти ситуацию, в его перегретом мозгу всплыл другой вопрос, связанный с Чунаном. — А… – он прокашлялся. – А был ли ты знаком с… Ли Минхо? Там… в Чунане? – спросил он осторожно, надеясь перевести разговор на менее личные рельсы. Сынхен недоуменно поднял одну бровь, его взгляд стал изучающим, почти насмешливым. — Минхо? – повторил он. – Джиен, ты серьезно? В моей школе, в то время, не было учеников с таким именем. Джиен почувствовал, как почва уходит из-под ног. — В смысле… – пробормотал он. – А слухи? И тетрадь… та самая… Сынхен слегка покачал головой, его губы тронула едва заметная, усталая усмешка. — Слух? Красивая страшилка для темных коридоров и впечатлительных новичков. Придумали, наверное, чтобы такие, как вы, – он обвел взглядом класс, где сидели притихшие Сухек и Теян, – верили и боялись. А тетрадь… – Он наклонился вперед, его взгляд стал острым. – Случайно не показалась... слишком новой? Может страницы чистые. Вы же видели в школе – в классах, в туалетах – надписи, грязь, граффити? Почему же те, кто ее оставил, не изрисовали и не исписали ее? Почему в крайнем случае не забрали? Или она сама возвращается? Джиен был готов провалиться сквозь землю. Это звучало до ужаса логично. Стыд за свою доверчивость и глупость горел на щеках ярче прежнего румянца. Он опустил голову, разглядывая узоры под ногами. Сынхен потянулся, его позвоночник хрустнул. Вся тень томности и воспоминаний испарилась, сменившись привычной железной деловитостью. — Хватит копаться в прошлом. Работаем. – Он встал и властным шагом прошелся перед столом. – Сухек! – Голос резанул тишину. – Готов отчет? Или только мечтаешь? Сухек вздрогнув и заерзал на стуле: — Я… почти… формулы считаю… — «Почти» – синоним «не готов». Ускорься. –Дэсон! – Сынхен медленно повернулся к бледному парню. – Фотофиксация? Дэсон тихо: — Да… то есть… еще не все подписаны… — Подпишешь в процессе. Чхе Рин! – Его взгляд упал на девушку, которая напряженно смотрела на экран. Чхе Рин четко, но без прежней самоуверенности: — Нашла смены владельцев, два судебных разбирательства о границах участка. Систематизирую. — Нам этот мусор не нужен. Систематизируй быстрее. Джиен! Теян! – Он резко повернулся к ним. – Вы какой ерундой маетесь? – Его взгляд был убийственно саркастичным. – Быстро. Делать. Сейчас. – Он сделал паузу, его взгляд пригвоздил Джиена. – ты! – Он ткнул пальцем в его сторону. – Отложи свои вздохи, помоги Чхе Рин. Джиен вскипел от несправедливости и накопившейся униженной ярости; вскочил, стукнув кулаком по столу: — Я не твой раб! Сынхен не дрогнув; на его губах расцвела ледяная усмешка; он сделал шаг навстречу, и его спокойствие было страшнее крика: — Раб? – Он мягко покачал головой. – Нет, Джиен. Подопытный кролик. И кролики, – его голос стал тихим и опасным, – выполняют команды. Садись работать. Джиен замер, ярость сменилась ледяным ужасом. Он медленно опустился на стул, избегая взгляда Сынхена, но чувствуя его на себе, как физическое давление. А что он ещё мог против Хёна сделать... Время неумолимо катилось к ночи. Воздух в классе стал спертым от напряжения, кофе и пота. Сынхен посмотрел на часы. — Ладно. Здесь мы упремся в потолок. И в комендантский час. – Он встал. – Перебираемся на точку сбора. Теян, к тебе, готов? Теян кивнул, слишком усталый для слов. — Собираемся. Быстро. Через пять минут у выхода. Они вышли в прохладный вечер. Город заливали огни, но им было не до красоты. Шли молча, гремя рюкзаками с ноутбуками и бумагами. По дороге Сынхен зашел в круглосуточный магазин. Они ждали снаружи, переминаясь с ноги на ногу. Он вышел с тяжелым пакетом. — Держите. – Он протянул каждому по банке ледяного энергетика – дорогого, импортного. – Без этого не протянете до утра. И еда будет. Стоит ли говорить, что на него сейчас все смотрели как на благодетеля? Дэсон взял банку с благоговейным «Спасибо, Сынхен-хен». Сухек кивнул, пораженный. Чхе Рин удивленно подняла брови. Теян расстроганный вцепился тому в руку: – оппа, просите за все мои плохие мысли о вас. – отбиться помогла только вторая банка. Джиен держал этот напиток и перекидывал взгляд то на нее, то на уставшего Сынхена. В груди что-то защимило, на лице появился румянец… наверно от холода. В квартире Теяна царил хаос, но было просторно. Сынхен сразу занял кухонный стол, превратив его в штаб. Пока они расставляли ноутбуки, раздался звонок в дверь. Доставка. Сынхен расплатился, не глядя на счет, и на столе появилось горячее пиршество: пиццы, жареные курицы, Поккымпап, Чигэ, Аромат заполнил квартиру. — Есть будете? – спросил Сынхен, уже раскладывая папки, его очки блестели в свете кухонной лампы. – Или предпочитаете голодать в порыве вдохновения? Они набросились на еду, как стая голодных волков. Сынхен отложил себе кимпап и кусок пиццы , продолжая делать пометки. Джиен, жуя горячее тесто, украдкой наблюдал за ним. Тот же профиль, те же длинные пальцы, перебирающие бумаги. Но в этом свете, за этим столом, после энергетика и еды… он казался менее неприступным. Менее ледяным. Или Джиену просто хотелось в это верить? Страх перед провалом никуда не делся, но к нему добавилась новая, странная нота – любопытство. К человеку за маской куратора-тирана, кто опозорил его перед всей школой. Ночь только начиналась, и впереди были часы работы, но атмосфера была уже иной. Напряженной, но не безнадежной. И где-то в глубине, под слоем стыда и усталости, у Джиена теплилась крошечная искра чего-то, что не было страхом. Тишину квартиры Теяна разрывал лишь мерный гул ноутбуков и нервное постукивание клавиатур. Воздух был густ от кофеина, пота и отчаяния. Сынхен стоял у импровизированной доски в виде листа ватмана, прилепленный к шкафу скотчем, его указка – обычная шариковая ручка – скользила по пунктам, выведенным красным маркером. — Сухек! – Голос Сынхена, хриплый от усталости, все еще резал воздух как бритва. Сухек вздрогнул, оторвав слипающиеся глаза от экрана, где он строил 3D-модель Корпуса Чунан в спецпрограмме. На столе перед ним – три пустых, смятых банки энергетика. – Твоя текстура северного фасада! Ржавая жесть, а не свежая штукатурка! Добавляй коррозию! Сейчас! Сухек протирая глаза, голос как вата: — Да, Сынхен-хен… коррозию… щас… Рядом Дэсон, бледный как полотно, с окровавленным пластырем на большом пальце, резал картон макетным ножом. Пальцы были в мелких царапинах. На полу вокруг него – горы обрезков, похожих на миниатюрные руины. Макет перешёл на его плечи. — Дэсон! – Сынхен не поворачивался, но видел все. – Делай аккуратнее.Это не кукольный домик! Переделай. И не порежься окончательно, крови на макет не нужно. Дэсон тихо, почти плача: — переделать… понял… За большим столом Чхе Рин и Теян спорили, склонившись над распечаткой с цифрами. Голоса у обоих были хриплыми, надорванными. На доске, или же ватмане, красовались сложные формулы корреляции, половина была перечеркнута жирным синим маркером – следы правок Сынхена. Джиен сидел на полу, спиной к дивану, окруженный маркерами, валявшимися вокруг. Он рисовал инфографику для презентации: схематичные фигурки, убегающие от условного монстра, стилизованной тени, с графиками пульса над головами. Лицо его было сосредоточенным, но в глазах – пустота крайней усталости. Сынхен молча вышел на кухню. Вернулся через десять минут. Поставил на краешек стола, заваленного бумагами и проводами, термос с кофе. Но его обычно ледяная броня дала трещину. Он снова подошел к Дэсону, разглядывая картонный угол. Чхе Рин подняла голову, удивлённо вытирая с лица карандашную пыль. — Оппа… ты… останешься? До конца? Дэсон тихий, надрывный шепот из-под стола, где он правил угол подкоса: — Это… пытка какая-то… Прищур глаз Сынхена был усталым, но непреклонным; он поправил очки: — Нет. Это называется дедлайн. Работаем. Всю ночь. Без стонов. И без глупых вопросов. Неоновый свет уличного фонаря за окном мерцал, отбрасывая призрачные тени на стены. Воздух в квартире горчил от пережаренного кофе. Время текло как густая смола. Сухек анализировал ЭЭГ-подобные кривые ЧСС, тыча в монитор красными, воспаленными глазами. Курсор прыгал по скачущей линии. «Кардиограмма таракана…» – эхом звучали в голове слова Сынхена. Дэсон монтировал видео, совмещая крупные планы их перекошенных страхом лиц с графиком пульса на экране. Его пальцы дрожали над клавишами. Чхе Рин и Теян уже не спорили, а бубнили что-то о чем-то, сверяясь с учебником по психопатологии. Голоса были хриплыми от усталости и кофе. Джиен пилил текст выводов, стирая пот со лба грязным рукавом свитера. Каждое слово давалось с боем. «Дневник истерички…» – фраза Сынхена жгла. Чхе Рин не выдержала; вскочила, сметая бумаги со стола; ее голос сорвался на крик, полный слез и унижения: — Оппа, ты хоть понимаешь?! Понимаешь, как это унизительно?! Разбирать нас по косточкам, как лягушек в лаборатории?! Выставлять на посмешище с нашими… нашими мордами истеричек?! Мы же живые люди! Сынхен неожиданно для всех, впервые за ночь сделал шаг к ней. Не для угрозы. Его рука коснулась ее плеча. Прикосновение было быстрым. Но было. Его пальцы слегка сжали ее кость на секунду, заставив замолчать. Голос его упал до низкого регистра, лишенного насмешки, но и сочувствия тоже: — Унижение —это лишь ваша интерпретация.— Он убрал руку. — Теперь. Работайте. Или завтра ваши лица увидят не три человека комиссии, а вся школа. На стенде «Как не надо делать». Джиен ловил его взгляд. В зеркальных очках Сынхена, отражающих мерцающий экран ноутбука, он видел лишь собственное изможденное отражение. Ни капли сочувствия. Только фокусировка на цели. Это будет долгая ночь… – пронеслось у него в голове перед тем, как сознание начало уплывать. Он не помнил, когда и как все закончилось. Один момент – он сидел на полу, маркер выскальзывал из пальцев, буквы на инфографике плыли перед глазами. Следующий – глухой удар. Холод паркета под щекой. Непроглядная темнота. Он лежал на полу, сброшенный со стула или просто сползший? За окном – призрачный серый свет раннего утра. Сынхен мягко говоря всех разбудил. Не словами. Действием. Он просто подходил и аккуратно сталкивал заснувших за столами и на диване на пол. Не жестоко, но неотвратимо. Как убирают пустые коробки. Дэсон ахнул, упав с подушки. Сухек рухнул с табуретки. Теян просто застонал, не открывая глаз. Чхе Рин вскочила сама от первого же шума, ее глаза были красными, но полными ужаса перед опозданием. Их ждало чудо. На кухонном столе, заваленном еще вчера бумагами, царил порядок. И стоял идеально сервированный завтрак: свежие круассаны и чай. Везде было чисто. Банки от энергетиков исчезли. Обрезки картона – тоже. Их проект – презентация, макет, графики – был собран в аккуратные папки, сложен стопкой. Макет Корпуса Чунан стоял на видном месте. Джиен даже удивился, когда они успели? Особенно удивился Теян, хозяин дома, не найдя вчерашнюю пиццу под столом. Он тупо смотрел на чистоту и завтрак. — Как…? – прошептал он. Вопросов никто не задавал. Сынхен, бесшумный и бледный, с еще более темными кругами под глазами, но безупречно собранный, просто кивнул на еду: — Ешьте. У нас тридцать минут до выхода. Они ели молча, почти благоговейно. Джиен ловил краем глаза, как Сынхен прячет зевок в ладонь. Он… он это сделал? Всё? Пока мы спали? Мысль казалась невероятной. Они двинулись в школу, неся макет и папки. Утренний воздух был холодным и чистым, смывая остатки ночного кошмара. Актовый зал. Комиссия – две строгие женщины в идентичных черных костюмах и белых блузках и пожилой мужчина в сером костюме – сидели за длинным столом. Хён и его «золотая» команда вышла первыми презентовать свою работу– их глянцевый макет городского квартала блестел под софитами, как драгоценность. На лицах комиссии – одобрение. Зачет. Хён бросил победный взгляд на входящих «проклятых». Теян: а разве не мы должны были быть первыми? Почему выходим вторыми? Сухек быстро залез в телефон: ну по списку мы и вправду должны быть первые…. Сынхен недовольно цокнул и почти про себя: – Вот кретины… – Он вышел вперед. На нем был белый свитер, но теперь с небольшим, но заметным пятном кофе на рукаве. Он выглядел смертельно уставшим, но его осанка была безупречна. Он включил проектор. Его презентация стала идеальным. Макет Корпуса Чунан из картона и пенопласта, но подсвеченный изнутри тревожным оранжевым светом …где он взял светодиоды?!, создавал жутковато-реалистичную атмосферу заброшенности. Стены были покрыты искусно нанесенной «грязью» и «трещинами». Графики, данные, все были безупречны. И то, как он говорил: четко, холодно, без лишних слов, переходя от экономики к психологии страха, как общество влияет на страх, все было профессионально до мурашек. Джиен удивился, как он точно все рассказывает. Да даже если он соврал или где-то ошибся – говорил он слишком убедительно. Женщина-эксперт с жемчужным колье наклонилась к сидевшему рядом преподавателю, громко шепотом, полным изумления: — И это та самая группа, которую вы вчера называли… безнадёжной? Да они… блестяще подготовлены! Член комиссии, пожилой мужчина с седой бородкой, вздохнул, качая головой, но в глазах – уважение: — Жестко. Безжалостно. Но… научно обоснованно. И экономически просчитано. Зачет. С замечаниями по этике представления данных, но… зачет. Чхе Рин плакала, уткнувшись лицом в ладони, ее плечи тряслись – от унижения, от облегчения, от всего сразу. Теян бил кулаком по стулу рядом, шипя сквозь зубы: «Да! Черт возьми! Да!». Джиен подошел к Сынхену, который выключал ноутбук, его руки были чуть менее уверенными, чем час назад. Его голос дрожал, в нем смешались обида, стыд и невольная благодарность: — Доволен? Распял нас на доске… Выставил дураками и трусами на всеобщее обозрение. Как чувства? Сынхен протирая очки шелковым платком, который Джиен никогда раньше у него не видел; его лицо было маской усталости; он не смотрел на Джиена: — Доволен данными. Они репрезентативны. Цель достигнута. — Он сунул платок в карман, надел очки. Маска вернулась. — Завтра в одиннадцать. В тот же кабинет. Разбор ошибок. Сегодняшнюю проверку прошли, а через 2 недели проект должен быть доведен до ума и презентовать уже надо вам. Опоздаете хоть на минуту… — он повернулся к выходу, — …добавлю ваш «полевой» стрим в общедоступный раздел школьной электронной библиотеки. Для наглядности. Он сделал несколько шагов к двери. Остановился. Стоял спиной. Казалось, он колеблется. Потом медленно обернулся. Его взгляд скользнул по их лицам: заплаканному Чхе Рин, возбужденному Теяну, смущенному Сухеку, дрожащему Дэсону, разгневанному Джиену. В его глазах, обычно пустых, мелькнуло что-то сложное – не тепло, а, скорее, усталое признание факта. Сынхен тихо, почти для себя, но в тишине зала слова прозвучали четко: — Хотя... справились вы неплохо. На троечку. Он вышел. Оставив их стоять среди блестящих макетов «золотой» команды, с папкой их собственного, добытого потом, слезами и унижением, но принятого проекта. Чхе Рин вытерла слезы, ее взгляд упал не на спину уходящего Сынхена, а на Джиена. И впервые за все время она улыбнулась. Не Сынхену. Именно ему. Небольшая, усталая, но искренняя улыбка. Холодное утро за окном актового зала вдруг показалось чуть теплее. Чхе Рин шепотом, так что слышал только Джиен, пока они собирали макет и папки: — Я по-настоящему им восхищаюсь… Сынхеном. Джиен поправляя картонный угол макета, удивленно: — Кто бы сомневался. Он же нас вытащил, хоть и через… Чхе Рин перебила, ее голос был серьезным: — Нет. Не только. Джиен… ты не чувствуешь? Макет. Он из картона и пенопласта, да? Но он слишком тяжелый. И слишком… жесткий. И смотри – подложка. Это же тонкий лист металла, выкрашенный под картон! И свет внутри… это не просто диоды, это мини-контроллер. Где мы его взяли? Джиен замер, ощупывая край макета. Она была права. Основание было необычно твердым и тяжелым. Чхе Рин продолжала, тихо и быстро: — И еще. Мы же все заснули за столами, как убитые. Ты помнишь, чтобы кто-то доделывал макет? Чистил? Готовил завтрак? Я… я видела, как он уходил. Часа в три. Сказал, что выйдет на воздух. Вернулся с большим пакетом. Потом я слышала звуки… резания, пайки… но сон был сильнее. Я не могла даже глаза открыть. Он… он не спал. Вообще. Купил нам завтрак, прибрался… доделал за нас. Даже презентацию… — Она посмотрела на дверь, куда ушел Сынхен. — Надеюсь, он сейчас просто торопится домой… чтобы наконец поспать. Джиен стоял, сжимая тяжелый картонный угол макета. Стыд накрыл его новой волной. Он считал, что все было их силами. Что Сынхен только командовал, критиковал, а в решающий момент бросит или предаст. А он… он вкалывал за них. Всю ночь. Ему стало невыносимо стыдно за свои мысли, за свой гнев минутой раньше. Он глянул вперед, в длинный коридор. Сынхен был уже далеко, почти у выхода, его одинокая фигура казалась хрупкой на фоне высоких окон. Джиен не думая, набрав воздуха, заорал во весь голос, махая свободной рукой: — ХЁ-Ё-ЁН! ХОРОШО ОТОСПИТЕСЬ! И… И С НОВЫМИ СИЛАМИ ПРЕССУЙТЕ НАС ЗАВТРА! Эхо покатилось по коридору. Микробанда остолбенела. Теян замер с открытым ртом. Сухек поперхнулся. Чхе Рин прикрыла лицо ладонью, но плечи ее дрожали – то ли от смеха, то ли от удивления. Сынхен остановился. Повернулся. На его лице, освещенном утренним светом, не было ни раздражения, ни гнева. Лишь на полсекунды – легкая, едва уловимая тень улыбки тронула его губы, прежде чем он снова стал непроницаемым. Он просто кивнул – коротко, почти невидимо – и вышел за дверь. Теян тут же подскочил к джиену и спросил, что за неожиданный прилив нежности , неужели он одумался и всё-таки замутит с ним? На что получил вразумительный пинок. Чат «Проклятая команда» Вечером того же дня. >Теян: Эй, народ! Раз Сынхен-хен теперь наш оф. Куратор до конца проекта, предлагаю звать его «папочкой»! Папочка-садист, хех, ему подходит ! >Чхе Рин: Теян, я тебя убью… >Джиен:… >Дэсон добавил нового пользователя >Сынхен: в связи с починкой телефона, присоединяюсь к этому позору. >Теян: УРААА! Наш Папочка-S будет опускать нас теперь не только в реале, но и онлайн! >Сынхен:…? >Джиен:… >Чхе Рин: ТЫ КОНЧЕНЫЙ ИДИОТ, ТЕЯН, ХРОНИЧЕСКИЙ ДОЛБАЕБ. УМРИ. >Сынхен: проверил я ваши «анкеты» со страхами. И я бы не поднял эту тему если бы не одно "но". Честно, я ожидал на одном или двух листах увидеть свое имя , но…точно не на всех… И хотелось бы извиниться, если я произвел на вас столь угнетающее впечатление. Это не входило в мои первоначальные планы, мне жаль. >Дэсон: Хён, от тебя это звучит даже страшнее чем угрозы… «плачущие смайлики». >Теян: ПАПОЧКА, СЖАЛЬСЯ! НЕ РАДИ МЕНЯ, РАДИ МАМЫ! НЕ УБИВАЙ! >Джиен: Теян, ты переигрываешь, отбой. >Сухек: Хён , а джиён хочет вас. >Сухек: спросить. >Теян: тоже. >Джиен: ВЫ КОНЧЕНЫЕ !? >Чхе рин – Мут сухеку, теяну и джиену на 2 часа >Сынхен: О чем ? >Дэсон: Хён, пожалуйста, забудьте. И… отоспитесь. Нам ведь еще две недели вкалывать над проектом. Вам понадобятся силы на нас ^^… Тишина в чате повисла густая. Сынхен не ответил. А на следующее утро, еще до рассвета, в чат пришло новое сообщение от куратора. >Сынхен: пересланное «ВСЕ СРОЧНО В ШКОЛУ К 8:00. БЕЗ ОПОЗДАНИЙ. ДИРЕКТОР. ВАЖНО.» Сон ускользал, как вода сквозь песок. Джиен ворочался на скомканных простынях, пропитанных запахом его собственного беспокойства – кисловатым, как несвежий пот. Свет уличного фонаря, пробиваясь сквозь щель в шторах, рисовал на стене длинную, дрожащую полосу света. В ней плясали пылинки, и ему чудилось, что это – насмешливые глаза Сынхена. Холодные. Оценивающие. Как будто он насекомое под микроскопом. Он с силой вдавился лицом в прохладную наволочку. Ненависть к Сынхену, этому надменному кумиру школы , разбившему его репутацию одним презрительным взглядом перед всем классом, клокотала в груди едкой, обжигающей лавой. Но под ней, глубже, в самых потаенных уголках души, копошилось что-то липкое, сладковато-горькое, тревожное. А если… если в том взгляде было не только презрение? Если была искра… интереса? Мысль обожгла, как раскаленный уголек. Джиен застонал, чувствуя, как щеки снова заливает предательский, всепоглощающий жар. Не бабочки – скорее стая перепуганных воробьев забилась под ребрами, стоило представить резкую, как лезвие, линию челюсти Сынхена, его темные, бездонные глаза, поглощающие свет, идеальный нос… Черт возьми, и эти губы… тонкие, чуть приподнятые на уголке. Какие они на ощупь? Мягкие? Грубые? Один мимолетный, случайно пересекшийся взгляд днем в коридоре – и сердце будто вырвали из груди и бросили в ледяную пропасть. «Влюбился. Как последний идиот», – прошипел он в темноту, голос сорванный, хриплый от стыда. Горький привкус обиды смешивался со сладостью запретного влечения. Признаться? Да он же растопчет меня! Рассмеется или, того хуже… посмотрит с таким отвращением… Сынхен парил в иной реальности, среди богов и звезд. Да и сам Джиен… Нет, нет, я нормальный! Он резко сел на матрас Пальцы впились в темные, растрепанные волосы, он тянул их до боли. Просто нервы сдают. Устал. Этот чертов проект, собрание у директора… Но стоило закрыть веки – и снова он. Сынхен. Его улыбка. Его голос. И вот оно – знакомое, предательское тепло разливается внизу живота, пульсирующее, настойчивое, как прибой. Прекрати! Сейчас же! – мысленно закричал он себе, но кровь уже горячей волной хлынула туда, куда не следовало. Покалывание в паху переросло в назойливый, нестерпимый зуд, требовавший немедленного утоления. Рука, будто отдельная, враждебная сущность, сама по себе скользнула под тяжелое одеяло, под тонкую хлопковую ткань пижамных штанов… и уперлась в твердый бугорок под эластичной резинкой трусов. Осознание ударило с такой силой, что перехватило дыхание. На мысли о нем… О НЕМ! Джиен чуть не застонал вслух от всепоглощающего унижения. Все тело пылало, как в лихорадке. Он судорожно сглотнул ком, вставший в горле. Рука дрожала мелкой дрожью, когда пробиралась под резинку, высвобождая набухший, пылающий огнем орган в прохладный воздух комнаты. Не смотреть. Нельзя смотреть. Все это было дико, чудовищно, позорно до глубины души. Но в голове, ярче любого кинокадра, горел образ: Сынхен. Только он. Пальцы, холодные от страха, обхватили горячую, пульсирующую плоть. Движение – сначала робкое, неуверенное, словно он прикасался к чему-то запретному и опасному. Потом увереннее. Вверх-вниз. Шероховатая кожа скользила по напряженному члену. Ладонь другой руки вжалась в рот с такой силой, что губы примялись о зубы, глуша предательский стон, рвущийся наружу. Пальцы босых ног судорожно впились в прохладную простыню. Думай о другом! Диаграммы проекта… Гневные глаза директора… Формулы… Но измученное тело требовало своей дани, игнорируя разум. И воображение, коварный союзник, услужливо подкинуло картинку в мельчайших деталях: большие, теплые, с тонкими шрамами на костяшках пальцев ладони Сынхена скользят по его торсу. Его руки… Одна задержалась на плоском соске, крутила его, щипала нежно-грубо, вызывая волну мурашек. Ах! Другая опустилась ниже… по животу, к пупку… ниже, к самому основанию члена… и сжала его – властно, целиком, обжигающе. Сынхен… Контроль рухнул окончательно. Из-за ладони вырвался сдавленный, хриплый звук: «Хён… ах… Сынхен…» Картина сменилась резко: теперь Сынхен был жесток, как в реальности. Его низкий голос, звонкий, как удар стали о камень, резал уши: «Ничтожество. Ты же жаждал этого? Признайся.» Джиену захотелось упасть перед ним на колени, прижаться лбом к его ногам, стать его безропотной вещью… Его послушной, преданной сучкой… Мысль, жгучая, сладострастная и унизительная, заставила глаза распахнуться в темноте. Рука была липкой, скользкой, пальцы слиплись. Кончил. На мысли о нем. Он тяжело дышал, как выброшенная на берег рыба, грудная клетка болезненно вздымалась. Сердце колотилось, угрожая выпрыгнуть. По спине струился липкий, холодный пот. Но внутри, в самой глубине, все еще бушевал неугасимый пожар. Глубокий, ненасытный зуд там, внутри, в самом сокровенном месте, требовал внимания, настойчиво, как голод. Больше. Нужно больше. Наполнить пустоту. С отчаянием обреченного, Джиен медленно, со скрипом пружин, поднялся на колени. Пальцы, вымазанные в своей же теплой, липкой сперме, дрожали. Он завел руку за спину, нащупал сзади упругое, сопротивляющееся колечко мышцы. Что я делаю? Это безумие! – мелькнула паническая искра в сознании. Но томление, это сладкое, разъедающее душу томление было сильнее страха и стыда. Он надавил подушечкой среднего пальца. Миг сопротивления упругой ткани – и палец, смазанный его же семенем, скользнул внутрь. Ощущение странной, чуждой, плотной заполненности. Не больно, но… незнакомо, тесно. Он замер, привыкая к необычному, интимному вторжению, к теплу внутри. Потом начал осторожно двигать пальцем, исследуя себя. Ощущение было смутным, двойственным – дискомфорт смешивался с проблесками чего-то нового, щекочущего нервы. Не так уж и… отвратительно. Темп ускорился. Стоны стали громче, свободнее, теряя сдерживающую ладонь. Тело само выгибалось дугой, подставляясь невидимому партнеру. Мало… Глубже. Уткнувшись горячим лбом в прохладную подушку, пахнущую стиральным порошком и его собственным потом, он ввел второй палец. Теснота усилилась, но и странное удовольствие возросло. Да! Воображение рисовало Сынхена над собой, его узкие бедра, движущиеся в яростном, властном ритме, его напряженное лицо. «Ты мой», – шептал воображаемый Сынхен. Сдерживаться было бессмысленно. Одна рука яростно, почти грубо работала на члене, другая – внутри, ища, нащупывая ту самую заветную точку, о которой он смутно слышал… Пальцы то перебегали к чувствительным соскам, крутя их до сладкой боли, то возвращались к пылающему члену, нанося удары по головке большим пальцем. Он менял позы: то на коленях, опираясь на одну руку, то на боку, подтянув колени к груди. Где же она? Где?! Время потеряло смысл. Полночь давно пробила, стрелка часов ползла к двум. «Я не гей, просто… дрочу. Все дрочат. Это нормально», – бормотал он хрипло, бессмысленно, пытаясь вытеснить навязчивый образ Сынхена. Но стоило представить его насмешливый, чуть презрительный взгляд – «Ты же хотел этого? Прими это.» – и волна накрыла с неистовой, сокрушительной силой. Тело содрогнулось в судорогах, выгибаясь в немой гримасе экстаза, обильно изливая теплую влагу на простыню и руку. Воздух со свистом резал легкие. Он рухнул на спину, обессиленный, пустой. Только стыд. Густой, липкий стыд. И всепоглощающая усталость в каждой клетке. Он дополз до душа, как раненый. Ледяные струи воды обожгли кожу, смывая липкость, охлаждая пылавшее тело, но не смывая глубокий, въевшийся позор. Какая же я мразь. Извращенец. Голова гудела пустотой. Тело ныло, каждое движение давалось с трудом. Он еле доплелся до кровати, рухнул на прохладный, менее запачканный край и провалился в черную, бездонную яму сна. Но покоя не было. Снился Сынхен: его длинные, ловкие пальцы, обжигающие, как угли, скользили по коже, оставляя невидимые следы, низкий, бархатный голос шептал похабности прямо в ухо, горячее дыхание обжигало шею: «Ты мой. Только мой. Принадлежишь мне.» Джиен выгибался, безвольный, покорный, исторгая тихие стоны. И вдруг – резкий рывок, его с силой перевернули на спину. Над ним нависло не лицо Сынхена! Маска. Безликая, черная ткань. Кепка, надвинутая на лоб. Жесткие руки в грубых перчатках впились в его бедра, сжимая до боли. Резкий, безжалостный толчок – и что-то огромное, чужое, невероятно твердое и горячее, с ощущением разрыва ворвалось в него, заполняя до предела, до самой диафрагмы, вытесняя воздух, причиняя боль, смешанную с унизительным, запретным удовольствием… Той же ночью под окном Джиена, в колючей, влажной тени сирени сидел Человек. Объемный черный худи скрывал фигуру, маска, грубая ткань, натянутая до переносицы, оставляла видимыми лишь узкую полоску кожи под глазами. Он прислушивался, затаив дыхание, слившись с темнотой. Каждый сдавленный стон, каждый прерывистый вздох, каждый шелест простыни или скрип пружин матраса из комнаты впивался в него, как раскаленная игла под ноготь. «Черт возьми… Идиот…» – мысль пронеслась, как искра гнева и… возбуждения. Он не планировал подслушивать… это, но ноги словно вросли в сырую землю. Внизу живота тупо ныло, разгораясь знакомым, опасным жаром, сжимая низ живота тугой пружиной. Сдерживать себя было пыткой, равносильной сдавливанию нарыва. Как слушать самое грязное, самое откровенное порно, где главный герой… тот самый парень, на которого… «Должен уйти. Сейчас же. Пока не поздно.» Но воля была парализована. Он выждал долгую, мучительную вечность после последнего приглушенного стона, после того как дыхание за тонким стеклом окна стало ровным, глубоким, мерным. Мужчина уже забыл зачем приходил изначально, он застал эту картину с самого начала и не мог себе позволить помешать или уйти. Движение было отработанным до автоматизма, бесшумным, как у ночного хищника. Тень метнулась от куста, ловко перепрыгнула невысокий подоконник с облезлой краской и растворилась в темноте комнаты, пахнущей подростком. Воздух стоял густой, спертый – терпкий запах пота, что-то горькое, юношеское, и… сладковато-мускусное, возбуждающее. Запах неутоленного желания. Человек замер на мгновение у стены, вбирая запахи, прислушиваясь к тиканью часов на столе, к ровному дыханию спящего. Комната, заваленная учебниками, футболками и дисками, казалась маленькой, игрушечной после улицы. А он… Джиен, спящий на спине, в одних темных трусах-боксерах, раскинувшись – хрупкий, беззащитный, доверчивый, как ребенок. Штаны были запачканы засохшими белесыми пятнами и откинуты к стене, футболка задрана до самых сосков, открывая гладкий, впалый живот с тенью мышц. Лунный свет серебрил его кожу, делая ее фарфоровой. Вид был одновременно невинным, по-детски безмятежным и невыносимо, греховно притягательным. Искушение во плоти. «Ох, черт…» – выдохнул мужчина сквозь ткань маски, голос низкий, приглушенный, как рычание. «Сам напросился, пацан. Не вини потом. Ты искуситель.» Его взгляд, жадный, сканерообразный, скользнул по оголенному торсу, задержался на длинных, гладких ногах, на изгибе бедра, на темном треугольнике ткани на паху. Возбуждение накатило волной, сжимая горло, наполняя пахнущий резиной и потом воздух под маской. Руки в тонких черных перчатках слегка дрогнули, когда он расстегнул тяжелый ремень с крупной пряжкой, резко спустил свои черные тренировочные штаны и темные боксеры. Он опустился на колени между раздвинутых ног спящего, как кающийся грешник перед алтарем. Большие, шершавые ладони в перчатках медленно, почти с нежностью, легли на грудь Джиена. Кожа была горячей, гладкой, как шелк под тканью. Пальцы скользнули вниз по ребрам, ощущая каждую выпуклость, по плоскому животу, к углублению пупка, вызывая легкую дрожь у спящего. «Такой хрупкий…» Потом он наклонился, его дыхание стало горячим и частым. Губы под маской прикоснулись к левому, маленькому, темному соску – легкое, пробующее прикосновение. Потом язык – влажный, горячий, обвил сосок, закружил, пощипывая кончиком, затем начал сосать, как ребенок. Джиен глухо застонал во сне, бедра непроизвольно подались вперед, навстречу неведомому источнику наслаждения, губы приоткрылись. «Чувствует… даже во сне» – подумал мужчина с удивлением и диким азартом, смешанным с презрением. Его руки продолжили путь, скользя по бокам, цепляясь за выступающие гребни тазовых костей, спускаясь к внутренней, нежной поверхности бедер, едва касаясь. «Такой гладкий… Совсем мальчишка.» Закончив с грудью, он выпрямился. Напряженный, тяжелый член, темный на фоне бледной кожи, пульсировал в его руке. Он сжал основание, почувствовав мощный прилив крови, заставляющий его слегка закатить глаза под маской. Затем резко, почти грубо, схватил Джиена за бедра, пальцы впились в кожу, и перекинул его ноги через свое, одетое в плотную ткань плечо. Поза стала откровенной, уязвимой – все было открыто взгляду: и гладкий живот, и выпирающие косточки таза, и темная ткань трусов, уже заметно промокшая спереди. Мужчина втиснул свой горячий, твердый член между сведенных, гладких ляшек спящего. Горячая, шелковистая кожа внутренней поверхности бедер сдавила его орган снизу. Он начал двигать бедрами – сначала медленно, скользя вспотевшей головкой по нежной коже, оставляя влажный след, потом быстрее, яростнее, теребя, создавая интенсивное трение, его дыхание стало громким, хриплым. «Да… Вот так… Ты же этого хотел, да?» Время остановилось. Трусы Джиена быстро промокли насквозь – смесью его собственного предсемени и едкой смазки незнакомца. Под тихие, прерывистые стоны и мелкие подрагивания тела, бедра Джиена напряглись, он резко выгнул спину дугой, упершись пятками в спину мужчины, и кончил снова, бессознательно, судорожно, тихо вскрикнув во сне. «Еще? Ненасытный щенок…» – с беззвучной, злой ухмылкой подумал мужчина, чувствуя, как горячая влага проступает через ткань трусов на его член. Он резко отпустил его ноги. Они бессильно, как тряпичные, упали на матрас, оставив на плече худи влажные отпечатки ступней. Мужчина приблизился к лицу. Грубая рука в черной перчатке резко схватила Джиена за челюсть, пальцы вдавились в щеки, заставляя рот приоткрыться, обнажая ровные зубы. «Открой рот шире… Прими.» Мужчина провел вспотевшей, горячей головкой члена по влажным, приоткрытым губам, оставив скользкий, блестящий след по щеке до уха. Потом, с легким усилием, протолкнул его в теплую, безвольную полость, почувствовав влажное прикосновение языка. Придавил подбородок, заставляя губы плотнее обхватить его, имитируя поцелуй. «Глубже… Вот так.» Несколько резких, коротких, влажных толчков бедрами – и горячая струя брызнула на язык, губы, подбородок спящего, капли закапали на шею. Мужчина резко отстранился, вытаскивая мокрый член изо рта. Взгляд метнулся по захламленной комнате, выхватив пачку бумажных салфеток на тумбочке рядом с будильником. Он тщательно, с каким-то отстраненным спокойствием вытер свой член, убирая остатки спермы и слюны. Затем, с странной, почти небрежной задумчивостью, смахнул несколько крупных, белых капель с подбородка и шеи Джиена бумажкой, но намеренно оставил блестящие, перламутровые дорожки на его опухших губах и подбородке. «Пусть помнит. Пусть гадает.» Застегнул ширинку, затянул ремень с глухим щелчком пряжки. Без сожаления, без лишних эмоций, тень скользнула обратно к открытому окну, бесшумно перемахнула подоконник и растворилась в серой, предрассветной мгле, как будто ее и не было. Остался лишь едва уловимый запах одеколона, резины и мужского пота. Джиен вскочил с постели с диким, перекошенным воплем, запутавшись в простыне. Сердце колотилось, как бешенный барабан, готовое вырваться из груди. Что это было?! Кто?! Комната была пуста, залита серым предрассветным светом. Только пыль танцевала в луче света от фонаря. Будильник на тумбочке орал неумолимо, резко и назойливо. Утро. И снова – знакомое, постыдное напряжение внизу живота, тяжесть и пульсация. Опять?! Не может быть! Он с отвращением глянул вниз, на пах. Тело снова предавало его. Полчаса под ледяными, режущими струями душа – тщетная, отчаянная попытка смыть кошмар, липкий стыд ночи и это физическое напоминание. Лицо в запотевшем зеркале – бледное, землистое, с глубокими синюшными тенями под покрасневшими глазами. Он провел языком по сухим, потрескавшимся губам – отчетливый солоноватый привкус. Странно… как будто… Он резко отогнал страшную мысль. Не может быть. Паста. Да, зубная паста. Но холодное, липкое подозрение уже заползало в душу. Соски почему-то ныли, чувствительные, будто обожженные. А ляжки… Ляжки горели огнем, внутренние мышцы ныли так, что он слегка прихрамывал, спускаясь по скрипящей лестнице, каждый шаг отдавался тупой болью в промежности. Если после дырочки всегда так… лучше сразу в монастырь. На край света. Он натянул чистые, но мятые штаны и рубашку, стараясь не думать о ночи, но тяжелый, невидимый груз стыда и необъяснимого, растущего страха давил на плечи, сгибая спину. Каждый шаг по асфальту, покрытому утренней росой, отдавался тупой, ноющей болью в ляжках. Джиен шел, стараясь не хромать, но мышцы ныли нестерпимо, будто после многочасовой изнурительной тренировки. Как будто его действительно… переехал тот паровоз. На привычном перекрестке, маячил знакомый силуэт Теяна. Воздух был свеж и чист после ночного дождя, пахло мокрой листвой, асфальтом и… предвкушением свободы. Каникулы близко. Но почему-то щемило сердце от мысли о конце этой привычной, предсказуемой жизни лицеиста. Не время расслабляться. Еще собрание… Проект… Он сделал над собой усилие, подошел к другу, растянув губы в усталую, натянутую, явно фальшивую улыбку. «Все нормально. Просто не выспался. Ничего необычного.» «Привет,» – буркнул Теян, оглядывая его с ног до головы прищуренными глазами. «Ты… в порядке? Выглядишь, будто по тебе не паровоз проехался, а целым составом протащили по шпалам. Бледный. И синяки под глазами – как у панды.» «Да так…» – Джиен отмахнулся, избегая прямого взгляда, уставившись на трещину в асфальте. «Не спалось. Голова болела. Губы…» Он незаметно, нервно провел по ним языком. Солоноватый, чуть вяжущий привкус. Паста? Или… Джиен вздрогнул, почувствовав на себе пристальный, изучающий взгляд Теяна. «Холодно?» – спросил друг, нахмурившись. «Тебя аж передернуло.» «Нет,» – быстро, слишком резко ответил Джиен, засунув руки в глубокие карманы куртки, где ладони внезапно стали ледяными и влажными. «Просто… пойдем уже. Если опоздаем на эту дурацкую прелюдию к каникулам – директор взбесится.» Он шагнул вперед, чувствуя, как тяжелый, невидимый груз невысказанного стыда и растущего, парализующего страха давит на плечи, делая каждый шаг по знакомой дороге к школе похожим на путь к эшафоту. День только начинался, солнце пробивалось сквозь облака, птицы пели, а он чувствовал себя опустошенным, потерянным и грязным. Тень незваного гостя из сна неотступно следовала за ним. Солнце било в глаза, словно насмехаясь. Джиен шел, уткнувшись взглядом под ноги, каждый шаг отдавался гулкой болью в висках. Невыспавшиеся глаза щурились от света, но настоящая пытка была внутри. «Как теперь смотреть ему в глаза? После вчерашнего… после того, как я…» Образ Сынхена – холодного, непостижимого, с его пронзительным взглядом, прожигающим насквозь, – заставил кровь ударить в щеки с такой силой, что уши загудели. Он чувствовал себя раздетым, выставленным на всеобщее обозрение, хотя знал, что вчерашний ночной бред видел лишь он сам и… стены его комнаты. — Эй, Земля вызывает Джиена! Прием! — Резкий толчок в плечо вырвал его из липких объятий стыда. Теян, вечно бодрый и не в меру наблюдательный, грубо приложил тыльную сторону ладони ко лбу Джиена. Его пальцы были прохладными на фоне пылающего лица. — Ого! Да ты прям горишь! — Теян прищурил свои острые, как у хорька, глазки. — Чума приключилась? Или… — он наклонился, понизив голос до конспиративного шепота, но с явной издёвкой, — …с похмелья и без меня?