Орден Тернового Плаща

Ветер, вечный обитатель северных скал, не пел здесь песен. Он выл, скрёбся когтями о базальтовые стены Гримвитера, вымещая застывшие стоны из тех, чьи кости давно истлели в ущельях под ним. Ледяной воздух был тонок и обжигал лёгкие, как лезвие, а снег, цеплявшийся за выступы крепости, казался не покрывалом, а саваном, наброшенным на гигантское, спящее чудовище. Гримвитер или же «Мрачная Крепость», не просто стоял на вершине отвесной скалы, он словно был её продолжением. Вся эта мощь явно не была творением рук человеческих в привычном понимании. Это выглядело так, будто сам ландшафт, измученный веками войн и льда, извергнул из своих недр чёрную базальтовую породу, и та застыла в форме гигантской, неровной короны. Башни, веретенообразные и остроконечные, пронзали низкое свинцовое небо, словно обглоданные кости какого-то небесного исполина. Стены, покрытые шрамами от древних таранов и магических атак, текли вниз по склону, сливаясь со скалой, будто струйки застывшей смолы. На них, под слоем инея, угадывались барельефы, стёртые временем изображения сражений, лица давно забытых королей и символы: сломанные мечи, терновые венцы и одинокие золотые наплечники — палдроны, поблескивавшие тусклым металлическим светом в редкие часы, когда солнце решалось выглянуть. Этот палдрон, «Золотой Шип», был единственным ярким акцентом в унылой палитре Гримвитера. Символика его была проста и жестока, как удар кинжала: одинокий, как Орден, непоколебимый и острый, готовый пронзить любого, кто осмелится приблизиться. Месть и Выживание. Два слова, что стали плотью и камнем. Магия Ордена Тернового Плаща была оружием, отточенным в тысячелетиях конфликтов. Она была такой же суровой и безжалостной, как и их земля. Ею не разбрасывались — ее ковали, вкладывая в каждое заклинание не просто силу, а волю. Волю сокрушать, волю выстоять. Она жила в самих камнях крепости, заставляя их стоять вопреки ветрам и весу веков. Она была в ледяном дыхании ветра, в непроглядной тьме подземелий. А внизу, у подножия скалы, цепляясь за жизнь с таким же отчаянием, как лишайник за камень, ютилась Деревня Последнего Вздоха. Ее название говорило само за себя. Дома, сложенные из тёмного, почерневшего от времени дерева и грубого камня, казались придавленными самой громадой Гримвитера. Дым из труб поднимался тонкими, робкими струйками, будто боясь привлечь внимание тех, кто обитал наверху. Жители — бледные, исхудавшие люди с глазами, потухшими от вечного страха и тяжёлого труда редко поднимали головы к небу, они не смели. Взгляд мог случайно зацепиться за чёрный силуэт крепости, и это навлекало беду. Орден не забывал. И он не прощал. Их девиз, отлитый в бронзе над Вратами Костей, главным входом в Гримвитер, гласил: «Ordem Aethelgardis na verei — ili mori». На языке простого народа, это переводилось с леденящей душу простотой: «Орден Тернового Плаща не кланяется — они хоронят».

***

В самой высокой башне Гримвитера, носящей имя Башня Застывшей Слезы, в покоях, более похожих на тронный зал, чем на личные апартаменты, у камина, в котором пылали целые стволы морёного дуба, стоял тот, в ком воплотилась вся жестокая суть этого места. Король. В жилах его текла Могущественная Кровь, и народ, шёпотом произнося его титул, вкладывал в него весь свой ужас: Rhon San Valeria. Ли Минхо. Ему было двадцать две зимы, и он казался высеченным изо льда и ночи. Высокий, с аристократическим станом, узкой талией и широкими плечами, он был воплощением той неестественной, холодной красоты, что веками отличала его род. Черты его лица были безупречны: высокие скулы, прямой нос, резко очерченные губы, сложенные в выражении лёгкой, почти скучающей насмешки. Кожа бледная, как мрамор, оттеняла иссиня-черные, как вороново крыло, волосы, уложенные в безупречную, но не вычурную причёску. Но глаза, именно они выдавали в нем истинного сына Тернового Плаща. Они были не просто красивы, они были хищны. Раскосые, с тяжёлыми веками и пронзительным, золотисто-зеленым цветом, как у дикой кошки или лисы. Когда он смотрел на человека, возникало ощущение, будто на тебя смотрит не человек, а древний, умный зверь, оценивающий добычу. Этот взгляд, беспощадный и пронзительный, не отпугивал, а притягивал. Молодые дамы при дворе, да и некоторые юноши, теряли голову от этой опасной, ангельской внешности, шепчась о его красоте в опочивальнях. Они были глупы. Они видели лик ангела, но не понимали, что это — Ангел Смерти. Нрав он имел недобрый, весь в своего отца, великого и ужасного Каэлана Ли, чья мощь, бесстрашие и кровожадность вошли в легенды и до сих пор заставляли трепетать соседние королевства. Говорили, Каэлан мог одним взглядом заставить воина сложить оружие, а одной фразой уничтожить целый род. Ли Минхо унаследовал эту беспощадность, она была его вторым именем. Молодой господин стоял, положив длинные, тонкие пальцы на холодный базальт подоконника, и смотрел в узкое, похожее на бойницу окно. Отсюда, с высоты, деревня Последнего Вздоха казалась скоплением букашек у подножия исполинского камня. — Il teme nia, — тихо произнёс он, голос был низким, бархатным, но в нем слышался стальной призвук. (Они боятся нас). В глубине зала, у другого камина, сидела в кресле королева-мать, Илария. Она была живым контрастом всему, что её окружало. Женщина лет сорока пяти, сохранила остатки былой красоты: мягкие, добрые серые глаза и густые каштановые волосы, с которых лишь время местами стёрло краску, оставив седые пряди. Ее лицо, измождённое годами жизни в этой ледяной тюрьме и рождением пятерых детей, все ещё хранило отблеск нежности, той самой, что в своё время прозвали «лучом света в мраке Гримвитера». — Teme — ir valer, mi rhon, — ответила она, не поднимая глаз от вышивки. Ее пальцы, двигались медленно, будто каждое движение давалось ей с трудом. (Страх — это сила, мой король). Ли Минхо повернул голову, его лисьи глаза сузились. — Ili debeo scio nia loco. Isto. Nia — sursum. Sic pater veria. (Kaelan vei Aetheris, veria nia: 'Avere via, na teme via'. (Они должны знать своё место. Внизу. А мы — наверху. Как и завещал отец.  (Каэлан ушёл в Эфир (загробный мир), но он научил нас: «Владей ими через страх»). Илария вздрогнула, уколов палец иглой. Алая капля выступила на белой канве. Она быстро убрала палец. — Твой отец... видел мир лишь в чёрных тонах, как эти стены. — Мир и есть чёрный, матушка, — холодно парировал Ли Минхо. — Он просто был достаточно мудр, чтобы не раскрашивать его в ложные цвета. Страх — единственный язык, который понимают свиньи внизу. И соседи за горами. Дверь в покои отворилась без стука, привилегия дозволенная лишь одному человеку. На пороге стояла его старшая сестра, леди Селина. Ей было двадцать четыре, и её красота была столь же леденящей, как и у брата, но в ином ключе. Если он был ночью, то она утренним инеем. Длинные, цвета бледного золота волосы, унаследованные от какой-то давно забытой прабабки-нимфы, спадали волной на её стройный стан. Лицо безупречный овал с большими, холодными голубыми глазами и тонкими губами. В её облике не было ни капли материнской мягкости. Она была плотью от плоти Ордена, хоть и не носила его тернового плаща официально. — Rhon, — её голос был чистым и звонким, как удар хрустального бокала. — Гонец из Арракиса. Они задерживают дань, снова. Минхо медленно повернулся к ней всем корпусом. В его позе читалась готовность к прыжку. — Причина? — Неурожай. Болезнь овец. Старое, как мир, оправдание для старой, как мир, трусости, — Селина подошла к столу с вином и налила себе в кубок. Ее движения были исполнены грации хищницы. — Ili teme na nia. Ili teme na nia valer, — процедил Ли Минхо. (Они не боятся нас. Они не боятся нашей силы). — Тогда напомни им, — просто сказала Селина, отпивая вино. Ее взгляд скользнул по лицу брата, и в нем вспыхнуло понимание. Почти удовольствие. Король кивнул, и его губы тронула та самая, лёгкая и страшная улыбка. — Напоминание...да. Подготовь мой отряд. Decimus. Ili ra mori. (Десятый. Они пойдут умирать). Селина ответила кивком, столь же холодным и точным, как приказ. Децимами в Ордене называли отряды из десяти воинов, отправляемые для «точечного устрашения». Те, кто входил в такой отряд, редко возвращались живыми. Это был почётный смертный приговор и эффективный инструмент правления. — Ли Минхо... — тихо начала Илария. Король резко обернулся к ней, и его взгляд стал острым, как отточенный клинок. — Na Li Mинхо, mater. Ia — Rhon. Ia — San Valeria. (Не Ли Минхо, матушка. Я — Король. Я — Могущественная Кровь). В его голосе не было гнева, только ледяная сталь. Илария опустила голову, сжимая в руках вышивку. Капля её крови проступила сквозь ткань, как маленькое клеймо боли. Селина, наблюдая за этим, позволила себе едва заметную улыбку. Она понимала брата, понимала лучше, чем кто-либо. В этом мире, выкованном из льда и крови, не было места для нежностей. Нежность была слабостью, а слабость в Гримвитере была смертна.