Между ложью и правдой

Двумя часами ранее...

Вечеринка уже давно перешагнула ту грань, за которой приличные люди начинают расходиться по домам, а все остальные - терять человеческий облик. Гостиная первого этажа превратилась в филиал ада: музыка долбила так, что стёкла в окнах вибрировали в такт басам, воздух стал густым и липким от смеси пота, алкогольных паров и сладковатой травки, которая кочевала из рук в руки быстрее, чем сплетни в женском общежитии. Кто-то разбил бутылку в углу, и теперь по паркету расползалось тёмное пятно, которое никто не спешил вытирать. На диване двое первокурсников самозабвенно целовались, не обращая внимания на то, что ещё трое наблюдали за этим с пьяными ухмылками и комментариями.Эндрю сидел в кресле у окна, так чтобы видеть всё. Он пил виски медленно, растягивая удовольствие не от вкуса, а от привычки. Бутылку принёс с собой, как всегда. Он никогда не брал чужое, не терял голову настолько, чтобы позволить кому-то подсыпать что-то в стакан. Рядом, на подлокотнике кресла, сидел Роланд. Он пристраивался уже минут двадцать, как нашкодивший кот, который хочет, чтобы его погладили, но знает, что может получить пинок. Эндрю игнорировал его присутствие с равнодушием человека, которому действительно всё равно. Роланд этого не выносил. — Ты сегодня какой-то скучный, — Роланд наклонился ближе, его дыхание пахло дорогим виски. — Даже не смотришь на меня. — А должен? — Эндрю даже не повернул голову. Он смотрел в толпу, где Никки и Эрик танцевали посреди всего этого притона. Никки смеялся так громко и открыто, будто не было в его жизни никаких секретов, никаких тайн, которые вышвырнули его за то, кем он был. Эрик обнимал его за талию, прижимал к себе, и в этом жесте было что-то собственническое, но нежное. То, чего Эндрю никогда не понимал и не хотел понимать. Роланд обиженно надул губы. В глазах стояла не обида, там была похоть. — Ты даже не представляешь, как сексуально выглядишь, когда вот так сидишь и игнорируешь всех, — прошептал он, почти касаясь губами уха Эндрю. — Хочется заставить тебя обратить внимание любым способом. Мимо, споткнувшись о чью-то ногу, прошёл парень с двумя банками пива. Он выругался, перехватил банки поудобнее и, проходя впритык к креслу, услышал ухом обрывок фразы Роланда: «…заставить тебя обратить внимание». Парень хмыкнул, подумаешь, очередные богатенькие выясняют отношения. Он двинулся дальше, к дивану, где его ждали. Но слово уже упало в почву, и через полчаса в курилке на заднем дворе кто-то уже пересказывал: «Этот педик Роланд опять клеится к Миньярду, а тот его динамит». Эндрю медленно, очень медленно повернул голову. Он смотрел на Роланда пустыми глазами. Тот замер, завороженный этим взглядом, как кролик перед удавом. Знал, что Эндрю опасен, что тот может в любой момент достать нож и приставить к горлу. Именно это заводило его. Он был мазохистом, который тащился. — Ты сейчас ведёшь себя как шлюха, — сказал Эндрю ровно. — Всё время ищешь, куда пристроиться, чтобы тебя трахнули. Роланд дёрнулся, будто от пощёчины, но в глазах вспыхнула боль. — Я ищу только тебя, — выдохнул он. — Ты же знаешь. Все эти... — он небрежно махнул рукой в сторону толпы, — просто мясо. А ты... — Я сегодня не хочу. Эндрю перебил его, ему было в кайф отказывать. Роланд замер с открытым ртом. Краска медленно залила его щёки, сначала лёгкий румянец, потом густой, тяжёлый. — Что значит «не хочешь»? — То и значит. — Эндрю сделал глоток виски, не глядя на него. — Слово из шести букв. Обозначает отсутствие желания. Тебе помочь со словарём или сам справишься? Роланд сжал челюсти так, что они заходили ходуном. Но в его глазах мелькнуло воспоминание. Мальчика, которого годами игнорировал собственный отец, который привык добиваться внимания любыми способами, потому что иначе его просто не замечали. Эндрю видел это краем глаза и не чувствовал ровным счётом ничего. Кроме, может быть, лёгкого любопытства: чем закончится этот спектакль? — Ты не можешь просто... — голос Роланда сорвался. — Ты не имеешь права меня игнорировать. — Имею. — Эндрю даже не повысил голос. — Потому что мне плевать. — Это из-за него? — процедил Роланд сквозь зубы. Эндрю лениво посмотрел на него и спросил: — Из-за кого? — Не строй из себя дурака. — Роланд подался вперёд, схватил Эндрю за подбородок, разворачивая к себе. — Из-за этого... мелкого. Который весь вечер таращится на тебя, как будто ты единственное живое существо в этой комнате. Эндрю позволил повернуть свою голову. Позволил Роланду на секунду почувствовать власть. Потом его собственная рука метнулась вверх и перехватила запястье Роланда. Сжала не сильно, но достаточно, чтобы кости жалобно хрустнули. — Руки убрал и свалил нахрен, пока я добрый. — сказал он низким голосом. Роланд отдёрнул руку, потирая запястье. Глаза горели обидой и ревностью. Самым бессмысленным из человеческих чувств. — Я тебя знаю, Эндрю, — прошипел Роланд. — Ты не смотришь на людей просто так. Если ты на него смотришь - значит, он тебе нужен. Неужели я тебя не удовлетворяю в постели? А может, ты решил поиграть в спасателя? Думаешь, он такой же сломанный, как лисы? — Ты слишком много обо мне знаешь, — Эндрю сделал ещё глоток. — Прямо ходячая энциклопедия. — Я знаю достаточно. — Роланд наклонился ближе, понижая голос до интимного шёпота. — Я знаю, что ты трахаешь меня только потому, что мой отец работает с твоим. Потому что тебе нравится гадить ему в душу через меня. Эндрю замер и уставился на Роланда. Он заставил себя не скривиться. Но при этом заинтересовался.  Роланд заметил это и расцвёл, как цветок, на который наконец-то пролили воду после долгой засухи. — Думаешь, я не знаю, что ты ненавидишь своего папашу? Ты сложный, Эндрю. Поэтому ты мне нравишься. Эндрю молча смотрел на Роланда. Он видел его насквозь. Симпатичное лицо, губы, которые умели делать так, что у Эндрю перехватывало дыхание, глаза, готовые в любой момент наполниться страстью или обидой. Два года они трахались. Иногда регулярно, бывало, с перерывами на другие постели. Роланд был удобен. Он не задавал вопросов, не лез в душу, почти не пытался стать ближе, чем позволяли границы. Эндрю скользнул взглядом по его шее, по ключицам, по рукам, которые так любили сжиматься на простынях, когда Эндрю брал его жёстко, с той долей жестокости, которая заводила их обоих. Роланд был снизу, это было красиво. Его стоны, его пальцы, впивающиеся в спину Эндрю, его мольбы «ещё», «сильнее», «не останавливайся». Роланд умел отдаваться, умел принимать, не требуя ничего взамен, кроме самого акта. Но после секса Эндрю всегда выгонял его. Не потому что стеснялся или боялся близости. Просто Роланд становился другим. Он начинал смотреть с нежностью, пытался погладить по лицу, задерживался на пороге с глупой улыбкой. Это разрушало ту идеальную пустоту, которую Эндрю выстроил вокруг себя годами тренировок, ножей и молчания. Роланд был хорош в постели. Но кроме постели их ничего не связывало. Когда Роланд начинал говорить о чувствах, Эндрю хотелось заткнуть ему рот кляпом или просто ударить. Чувства были слабостью и болью. Эндрю это выучил в семь лет, когда понял, что мать не защитит, в тринадцать, когда понял, что Дрейк не остановится. Бетси Джо Добсон, мысль о ней всегда приходила неожиданно, как летний дождь. Бетси, его приёмная мать, психолог, единственный настоящий взрослый. Она не лезла с объятиями, не говорила «я тебя люблю» каждые пять минут. Она просто была рядом, год за годом, сеанс за сеансом, терпение за терпением. Она научила его дышать, когда хотелось забиться в угол и выть. Она заставила его говорить о том, о чём он поклялся молчать вечно. Она не ломала его, она собирала заново, по кусочкам, как мозаику, которую он сам разбил. После Бетси Эндрю перестал себя резать. Не потому что стало легче, а потому что появился кто-то, кому было не всё равно. И этот кто-то сказал: «Если ты убьёшь себя, я буду плакать». Ради неё он пообещал больше не пробовать. Он начал ходить на эти грёбаные сеансы, пить таблетки, учиться заново чувствовать базовые вещи. Холод, голод, усталость, не боль. Секс с Роландом был частью этой реабилитации. Способом доказать себе, что он может контролировать ситуацию. Что его тело принадлежит ему и только ему. Он никогда не позволял Роланду быть сверху. Ни разу за два года. Потому что быть снизу означало потерять контроль, отдаться, довериться. А доверия не было ни к кому, кроме Бетси. Но иногда, глубокой ночью, когда Роланд уже уходил и Эндрю оставался один в темноте, он ловил себя на мысли: а что, если попробовать? Что, если найти кого-то, кому можно позволить? Кому можно отдать этот чёртов контроль и просто... быть рядом? Он гнал эти мысли прочь, потому что за ними стоял страх. Тот самый, детский, от которого хотелось спрятаться в шкаф и не вылезать. А потом появился Нил. Эндрю перевёл взгляд на лестницу, хотя его там не было. Тот был наверху, с Кевином. Но в голове всплыло другое: то, как Нил сидел у него на коленях и целовал, будто от этого зависела его жизнь. Красивый, с дурацкими линзами, за которыми прятались ледяные глаза. Он целовал жадно, отчаянно. Эндрю чувствовал, как под тонкой тканью джинсов у него встаёт. Чувствовал, как член упирается в бедро Нила, и видел, что у того тоже. В тот момент Эндрю хотел его. Хотел так, как не хотел никого за последние годы. Хотел разложить этого мелкого лжеца на кровати, содрать с него всю эту серую одежду и узнать, что там, под шрамами, под ложью, под маской примерного мальчика. Хотел войти в него и услышать, как он стонет. Не для публики, не назло Кевину, а потому что хорошо. Потому что Эндрю умеет делать хорошо, когда хочет. Помимо этого, жило и другое желание. То, о котором он не говорил никому, даже Бетси. Желание однажды лечь на спину и позволить. Позволить кому-то другому взять контроль, проникнуть в него, сломать этот барьер, который он выстроил годами. Чтобы доказать себе, что прошлое не имеет власти, что он свободен. С Нилом это казалось возможным. Не потому что он сильный. А потому что в нем чувствовался стержень. Тот же, что и у Эндрю. Сломанный, но не согнутый. Нил не боялся, смотрел в глаза, огрызался, мог влезть в драку. Он не был удобным, как Роланд. Он был ходячей галлюцинацией, которую нельзя было терять.Эндрю поймал себя на том, что уже пять минут смотрит в пустоту, а Роланд всё ещё сидит рядом и ждёт ответа. Это разозлило, он злился на себя за то, что вообще думает об этом. Нил был парнем Кевина, а тот - его друг. Точнее, не друг, Кевин был его проектом, его ответственностью, его долгом. Эндрю вытащил его с того света, заставил жить дальше, защищал от Рико и от него самого. У них было правило: не трогать чужое. Кевин не лез к Аарону, Эндрю не лез к его парням. Но Нил... Нил был другим. Он смотрел на Эндрю так, будто видел его настоящего. Это пугало, потому что если Нил увидит, если узнает, если поймёт, что Эндрю тоже хочет быть увиденным, всё рухнет. Эндрю перевёл взгляд на Сета и Элисон. Они всё ещё целовались в углу, теперь уже более откровенно: рука Сета залезла ей под юбку, Элисон выгибалась, кусала его губы, но в глазах у неё, если присмотреться, была не только похоть. Была какая-то дикая, болезненная нежность. Они ненавидели друг друга и любили одновременно. Эта ненависть была их способом быть вместе, не признаваясь в чувствах. Эндрю понимал это. Потому что начинал немного чувствовать то же самое с Нилом, несмотря на отрицание.Ненависть, раздражение, желание придушить и одновременно прижать к себе так, чтобы кости хрустнули, и этот дурацкий утренний ритуал - сидеть на скамейке и смотреть, как Нил бегает кругами, просто чтобы убедиться, что он жив, что он рядом, что он не исчез, как все остальные. — Эндрю? — Голос Роланда вырвал его из мыслей. — Ты слушаешь? — Нет. Роланд обиженно поджал губы. Но в его глазах мелькнуло что-то новое, расчётливое, холодное. Он посмотрел в сторону Элисон и Сета, затем скривился. — На них смотреть противно, — пробормотал Роланд. — Как животные, ей-богу. — Животные хотя бы честны, — отозвался Эндрю. — Они не притворяются, что любят. Роланд хмыкнул, признавая поражение в этом раунде. В другом конце комнаты Никки и Эрик танцевали. Медленно, хотя музыка была быстрой. Они просто обнимались посреди толпы, и Эрик что-то шептал Никки на ухо, отчего тот краснел и улыбался так, будто ему подарили весь мир. Эндрю смотрел на них и не понимал. Эта открытость, уязвимость, это счастье, которое видно за километр. Как они не боялись? Как позволяли себе так светиться, зная, что в любой момент кто-то может прийти и погасить этот свет? Впрочем, он знал ответ. Никки был сломан по-своему. За улыбкой скрывалась боль, проблемы, которые он держал в себе. Роланд проследил за его взглядом и скривился. — Твой кузен ходячая катастрофа. Весь вечер липнет к своему немцу, как будто тот единственный мужчина на планете. Это даже не мило, это жалко. — Заткнись. Роланд удивлённо вскинул брови. — А ты знаешь, что твой драгоценный кузен не такой уж и святой? Что у него есть скелеты в шкафу, от которых даже у меня волосы дыбом встают? Эндрю медленно повернул голову. Он смотрел в глаза Роланду. Тот выдержал взгляд всего секунду, но затем отвёл. — Ты что несёшь? — А то ты не знаешь? — Роланд улыбнулся сладко, приторно. — Думаешь, я просто так с ним мил? Думаешь, мне есть дело до твоего кузена с вечно торчащими кудряшками? Я просто собираю информацию, Эндрю. На всякий случай. А твой Никки - золотая жила. Если бы он знал, что я знаю... Эндрю напряжённо следил за движениями Роланда, проверяя его на ложь. — Что ты знаешь? Роланд загадочно улыбнулся и покачал головой. — Не сейчас. Но поверь, твой жизнерадостный кузен не тот, за кого себя выдаёт. Он скрывает тайну, и если Эрик узнает, их отношениям конец. Эндрю смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается холодное раздражение. Роланд играл в игры, но сейчас он задел то, что Эндрю считал своим. Никки был тем, кого Эндрю позволял себя обнимать. Тем, кому позволял любить себя, кого защищал, даже когда тот бесил своей болтовнёй и вечным оптимизмом. — Если ты тронешь Никки, — сказал Эндрю всё тем же ровным голосом, — я убью тебя. Никто даже не заметит твоего отсутствия. Роланд побледнел, на секунду в его глазах мелькнул настоящий страх. Но он быстро взял себя в руки. — Не трону, — сказал он примирительно. — Зачем мне его трогать? Мне нужен ты. Он положил руку на колено Эндрю. Пальцы поползли вверх по бедру, наглые, уверенные. Эндрю посмотрел на эту руку, потом на лицо Роланда. — Я сказал нет. —А я не принимаю отказы. — Это твоя проблема, — Эндрю стряхнул его руку, как надоедливую муху. — Иди найди себе кого-нибудь другого. Вон, — он кивнул в сторону дивана, где группа первокурсников уже превратилась в одну кучу из рук, ног и языков, — там мяса навалом. Выбирай любое. Роланд вскочил, его глаза горели, щёки пылали. Он сжал кулаки, и на секунду Эндрю показалось, что тот сейчас ударит. Интересно, что бы он сделал, если бы Роланд реально замахнулся? Рассмеялся? Перехватил руку? Достал нож? — Ты... — Роланд задохнулся от злости. — Ты думаешь, я не вижу? Ты весь вечер на него пялишься! На этого...ничтожного, который даже трахаться ни разу в жизни не пробовал! Который сидит там, наверху, с твоим драгоценным Кевином, и строит из себя невинность! Ты его хочешь! Я вижу! Роланд ткнул пальцем в потолок, за которым, этажом выше, сейчас, наверное, происходило что-то, отчего у Эндрю внутри всё сжималось. Эндрю молчал, он смотрел на Роланда и не мог отрицать. Хотя бы для себя, что в его словах была правда. — Допустим, и что с того? — сказал он наконец. Роланд офигел, он явно не ожидал признания. — Что с того? — переспросил он. — То есть... ты серьёзно? Этот Нил? Который даже не знает, с какой стороны к члену подойти? — Узнает, — Эндрю пожал плечами. — Было бы желание учиться. Роланд снова побелел, потом побагровел. Эмоции сменяли друг друга на его лице с быстротой: злость, обида, ревность, отчаяние, снова злость. — Значит, вот как, — процедил он сквозь зубы. — Значит, я для тебя ничего не значу. Просто кукла, которую можно трахать, когда скучно. А этот... этот малолетний лжец, от которого за версту несёт проблемами, он тебе нужен. Эндрю довольно улыбнулся, затем вальяжно откинулся на кресло. Ему определённо нравилось бесить людей и играть на нервах. — Ты сам сказал, что я люблю проблемы. — Я идиот, — Роланд выдохнул. — Я просто идиот. Он сел обратно на подлокотник. На этот раз ближе, почти вплотную. Эндрю чувствовал жар его тела, запах дорогого парфюма. Роланд нервничал и был на грани. — Давай так, — сказал он тихо. — Спорим. Эндрю приподнял бровь. — Тебе дурь в голову ударила? — Спорим, что ты не сможешь трахнуть Нила. Он сказал громко, рвано, неестественно. Несколько человек обернулись, но быстро потеряли интерес. В этом доме творилось и не такое. Смех Эндрю резал слух, царапал нервы, заставлял мурашки бежать по коже. Роланд дёрнулся, как от удара током. — Ты серьёзно? — спросил Эндрю, отсмеявшись. — Ты хочешь поспорить со мной на то, смогу ли я затащить в постель человека, который уже дважды за вечер смотрел на меня так, будто я единственный, кто его вообще интересует в этой комнате? — Он с Кевином, — напомнил Роланд. — И что? — Эндрю пожал плечами. — Я не Кевин, я лучше. Роланд сжал зубы. Он явно просчитывал варианты, искал аргументы, которые могли бы зацепить. — Если ты такой уверенный, — сказал он медленно, — тогда тебе нечего бояться. Спорим, я ставлю... — Мне не нужны твои деньги. — Что тогда тебе нужно? Эндрю задумался, деньги ему действительно были не нужны. Ричард Миньярд, его дражайший папаша, каждую неделю исправно переводил на счёт сумму, которой хватило бы на аренду трёхкомнатной квартиры в центре города. Эндрю эти деньги не трогал. Они лежали мёртвым грузом, как напоминание о том, что от него пытаются откупиться. Были и другие деньги. Те, что он заработал сам. Два года в издательстве, ночные смены, корректура чужих текстов, которые никто не хотел читать. Эндрю нравилось работать. Нравилось чувствовать, что он может сам, без подачек. Но были вещи, которые нельзя купить за папины подачки. Информация, например. — Я хочу знать, — сказал он медленно, — что ты нёс про Кевина. Когда в последний раз мы спали вместе, ты явно намекал. Роланд дёрнулся, его глаза на секунду расширились. Он явно не ожидал, что Эндрю запомнил. — Про Кевина? — переспросил он, пытаясь выиграть время. — Я ничего не говорил. Просто... — Что ты знаешь? — перебил Эндрю. Роланд закусил губу, он явно колебался. С одной стороны, ему хотелось удержать козырь в рукаве. С другой он отчаянно хотел, чтобы Эндрю согласился на спор. Хотел посмотреть, как этот невозмутимый, пустой человек будет добиваться расположения того мелкого лжеца. Он хотел признаться себе, что надеется, что Эндрю проиграет. — Если выиграешь, тогда расскажу. Всё, что знаю про Кевина. Про то, что было в Эверморе, и что он скрывает. Про Жана Моро и почему Рико Морияма до сих пор его ищет. При этих словах Роланд непроизвольно оглянулся через плечо, будто искал выход. В его глазах мелькнул настоящий страх. Не перед Эндрю, а перед тем, что связано с этим именем. «Если Рико узнает, что я болтаю...» — пронеслось у него в голове, и он осёкся, поняв, что едва не проговорился вслух. Эндрю заметил это и запомнил. Значит, Роланд не просто собирает сплетни. Он вляпан в это по-настоящему. — Рико был его парнем, — сказал Эндрю ровно. — Был? — Роланд усмехнулся криво, зло, но в этой усмешке чувствовалась дрожь. — Ты так в этом уверен? Может, и сейчас есть что-то? Ты же знаешь Кевина. Он не умеет разрывать до конца такие связи. Эндрю молчал, внутри шевельнулось что-то неприятное. Он знал Кевина и помнил историю, которую он рассказал. Видимо, Кевин что-то скрыл от него. — А если я проиграю? — спросил Эндрю. Роланд медленно улыбнулся, предвкушая. — Тогда твоя Мазерати переходит ко мне. Эндрю нахмурился, он помнил день, когда забрал машину из салона. Как сел за руль, включил двигатель и просто сидел, слушая рокот. Как впервые за долгие годы почувствовал, что у него есть что-то своё. Не украденное, не полученное жалостью. Заработанное. Ночные смены в издательстве, правка чужих текстов, кофе литрами, чтобы не уснуть за рулём после работы. Всё это было в этой машине. Теперь какой-то Роланд хочет получить её просто так, за игру, в которой Эндрю даже не уверен, что хочет участвовать. — Ты ебанулся, — сказал он ровно. — А что? — Роланд пожал плечами, но в глазах горел азарт. — Ты же уверен, что выиграешь. Значит, терять тебе нечего. А я хочу получить что-то достойное, то, что ты любишь. — Я ничего не люблю. — Нет, — Роланд покачал головой. — Я видел, как ты на неё смотришь. Как гладишь руль, как заводишь двигатель и закрываешь глаза на секунду. Ты можешь обманывать всех, Эндрю, но машину ты любишь. Эндрю молчал долго и никак не комментировал. Роланд под этим взглядом съёживался, но не отводил глаз. — Какой срок? — спросил наконец Эндрю. Роланд задумался и посмотрел на потолок, прикидывая что-то в уме. — До конца семестра, — сказал он. — У тебя есть время до Рождества. Если до зимних каникул ты его не трахнешь, то машина моя. — А если он не захочет? Роланд скептически на него посмотрел и спросил: — Что? — Если он не захочет, — повторил Эндрю. — Я не собираюсь его насиловать, угрожать, подсыпать дурь. Если он скажет «нет» - значит, нет. Роланд скривился. — Ты серьёзно? С каких это пор тебя волнует, кто чего хочет? — Это моё условие. Если не нравится, то ищи другого мальчика для своих игр. Я не буду трахать человека, который этого не хочет. Даже ради Мазерати. Роланд помолчал и потом кивнул. — Идёт. Но тогда и я ставлю условие. — Какое? — Мне нужны доказательства. — Роланд улыбнулся, впервые за весь вечер довольно. — Я должен увидеть, что это случилось. Эндрю приподнял бровь. — Ты хочешь смотреть, как я трахаю человека? — Нет, — Роланд поморщился. — Нужно фото или видео. Что-то, что докажет. — Нет. — Почему? — Потому что я не буду таскать с собой камеру и снимать, как я кого-то имею. — Эндрю скрестил руки на груди. — Это унизительно, особенно для него. — С каких пор тебя волнует унижение других? — С таких же, с каких волнует согласие. — Эндрю смотрел ему в глаза. — Если хочешь доказательств, придумай что-то другое. Роланд задумался. Он грыз ноготь, хмурился, поглядывал на лестницу. В комнате было душно, музыка всё ещё долбила, кто-то за соседним столиком сворачивал косяк, кто-то в углу блевал на пол. Это был ритуал для каждой вечеринки в этом доме. — Хорошо, — сказал он наконец. — Пусть он сам подтвердит. — Что? — Если он скажет, что вы трахались, я поверю. Только ты должен быть уверен, что он скажет правду. А не то, что ты ему прикажешь. — Он не будет врать, — сказал Эндрю, и сам удивился тому, насколько уверенно это прозвучало. Роланд посмотрел на него странно. В этом взгляде была смесь ревности, любопытства и уважения. — Ты в него уже веришь, — сказал он тихо. — Это плохо, Эндрю. — Я ни во что не верю, — отрезал Эндрю. — Я просто знаю. — Зря. — Роланд вздохнул. — Но это твои проблемы. Моё дело получить свой выигрыш. — С чего такая уверенность? — Потому что я знаю Кевина. — Роланд улыбнулся загадочно. — Я знаю, что он не отпустит своего мальчика просто так. А твой Нил... слишком правильный. Эндрю замолчал и задумался. Он смотрел в толпу, где Никки и Эрик всё ещё танцевали, прижавшись друг к другу, и думал о том, что Роланд ничего не понимает. Нил был напуган и зависим. Но в его глазах, не было страха. Там был дикий, звериный голод по чему-то настоящему. Маска Нила начинала давать трещину, это означало, что он далеко не пай мальчик. — Договорились, — сказал он наконец. Роланд просиял и протянул руку. Эндрю посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на лицо Роланда. — Я не жму руки. — Знаю, — сказал Роланд, убрав руку, не обижаясь. — Просто ритуал, считай, что мы договорились. Роланд поднялся, отряхнул дорогие брюки, затем посмотрел на Эндрю. — Удачи, — сказал он с плохо скрываемой язвительностью. Эндрю ничего не сказал в ответ, просто отвернулся. Роланд ушёл в толпу, растворился в разноцветном пространстве, и почти сразу к нему подсел кто‑то из братства. Эндрю не рассмотрел, кто, но услышал обрывок: «Слышал, ты с Миньярдом на что‑то поспорил?» Роланд отмахнулся, но улыбка у него была довольная. К утру об этом будут трепаться в курилке. Эндрю остался один. Он допил виски и поставил пустой стакан на подоконник. Встал, поправил куртку, проверил ножи под повязками. В комнате было душно - пахло потом, алкоголем, травкой и отчаянием. Эндрю чувствовал этот запах за версту. Он сам когда‑то пах так же, до того как научился ничего не чувствовать. Он пошёл к лестнице. Проходя мимо дивана, он заметил, что первокурсники уже не просто целуются, а вполне определённо занимаются друг с другом тем, для чего нужна кровать. Никто не обращал на них внимания. В этом доме такое было в порядке вещей. Сет и Элисон куда‑то исчезли; наверное, нашли более уединённое место для своих интимных игр. Никки и Эрик тоже растворились в толпе. Гостиная гудела, как растревоженный улей, и Эндрю с удовольствием покидал этот ад. Лестница скрипела под ногами. Ступеньки были старыми и рассохшимися, и каждый шаг отдавался эхом в пустом коридоре. Здесь наверху музыка звучала приглушённо, и тишина давила на уши после часового грохота. Эндрю пошёл дальше. Коридор второго этажа был пуст, только горела тусклая лампа под потолком. Из-за дверей доносились приглушённые звуки: чей‑то смех, скрип кровати, шум воды в душе. Обычная жизнь шла своим чередом, пока у него внутри всё переворачивалось. Он остановился перед дверью своей комнаты. Затем прислушался: стоял лишь гул лампы под потолком и собственное дыхание. Эндрю толкнул дверь и увидел Нила. Тот стоял у стены и смотрел на свою жизнь, разобранную по косточкам. Его плечи дрожали, пальцы вцепились в корешок книги на полке. Он даже не обернулся на звук открывающейся двери. Нил был слишком поглощён тем, что видел. Эндрю прислонился плечом к косяку, засунул руки в карманы и просто смотрел на Нила. Тишина растягивалась, становилась плотной, почти осязаемой. В этой тишине можно было услышать, как бьются два сердца: одно спокойное, размеренное; второе испуганное, частое, сбивчивое. Нил наконец обернулся. В его настоящих голубых, холодных как лёд глазах плескался ужас. От этого взгляда у Эндрю всё внутри сжалось.