Между ложью и правдой

Вторник, 30 августа.

Нил проснулся за минуту до будильника, это было не привычкой. Скорее, состоянием организма, вбитым в каждую клетку годами бегства. Внутренний таймер, который никогда не сбоил, всегда срабатывал раньше любой опасности. Нил лежал неподвижно, глядя в потолок с выцветшей побелкой, и слушал, как за тонкой стенкой комнаты начинается новая жизнь. На соседней кровати лежал Никки. Он спал на животе, подложив ладонь под щеку, и тихо посапывал. Кудри разбежались по подушке, губы приоткрыты, ресницы подрагивали, видимо, снилось что-то. Нил смотрел на него пару секунд и поймал себя на странном чувстве: зависти. Никки спал так, как спят люди, которым нечего бояться. Которые знают, что утро будет обычным, а день безопасным. Нил таких людей видел редко. И никогда не понимал до конца. Он бесшумно сел на кровати, матрас жалобно скрипнул. Нил замер, но Никки даже не шелохнулся. Тело требовало движения. Мышцы ныли после вчерашней дороги и почти бессонной ночи, но это была живая боль. Правильная, настоящая, та, что говорит: «Ты существуешь, ты двигаешься». Нил натянул шорты для бега старые, серые, чтобы не привлекать внимания. Футболку он выбрал мешковатую, с длинным рукавом, скрывающую шрамы на предплечьях. Кроссовки зашнуровал туго, как любил. Чтобы чувствовать опору, чтобы нога была продолжением земли. Три минуты, и он уже стоял в коридоре. Лифт дребезжал где-то в шахте, но Нил не стал его ждать. Спустился пешком по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, чувствуя, как оживает тело с каждым шагом. Перила были холодными под пальцами, бетонные ступени пахли пылью и сыростью. Запах, знакомый по сотням таких же лестниц в таких же дешевых мотелях по всей стране. В холле было пусто. Только охранник дремал за стойкой, уронив голову на сложенные руки, да фикус всё так же медленно умирал, пытаясь выпустить новые бледные листья. Нил вышел наружу, утро встретило его влажной духотой. Воздух висел плотный, пропитанный запахом разогретого за ночь асфальта и зелени. Небо над кампусом было серым, с розоватыми прожилками на востоке. Солнце только начинало подниматься, но жара уже чувствовалась. Нил глубоко вдохнул и побежал. Он не разминался, она была роскошью для тех, кто мог позволить себе травмы. Нил не мог, поэтому первые пять минут он бежал медленно, позволяя мышцам просыпаться постепенно, кровь разгонялась, сердце набирало ритм. Кампус просыпался, дорожки были пусты, только редкие фигуры таких же безумцев мелькали вдалеке. Кто-то с книгой спешил в библиотеку, кто-то тащил спортивную сумку к стадиону. Нил бежал ровно, размеренно, погружаясь в ритм. Стук кроссовок по асфальту, дыхание, пульс. Мысли постепенно стихали, уступая место чистому движению. Это было единственное время, когда мозг замолкал. Когда не нужно было притворяться, врать, контролировать каждое слово и каждый взгляд. Только шаги и дорога, уходящая из-под ног. Он бежал мимо библиотеки и затем массивного кирпичного здания с колоннами, которое выглядело так, будто его построили лет сто назад. Мимо административного корпуса, где уже горел свет в нескольких окнах, наверное, секретарши готовились к новому дню приема студентов. Мимо студенческого центра с его вечно работающими кофейными автоматами, запах доносился даже на улицу. Ноги сами вынесли его к парку за кампусом. Сегодня парк был пуст, только птицы, шум листвы и мягкая земля под ногами вместо асфальта. Нил прибавил темп. Бег по грунту был более упругим, более живым. Каждый шаг отдавался в мышцах иначе, заставляя тело работать по-новому. Нил любил чувствовать, как земля пружинит под ногами, как ветер касается лица, как пот стекает по спине, оставляя мокрые дорожки. Он накрутил уже третий круг, когда услышал сзади тяжелое дыхание и быстрые шаги. Нил не обернулся, первое правило беглеца: никогда не останавливаться, если тебя окликают. Вдруг за спиной тот, от кого бежал всю жизнь? Вдруг сегодня тот самый день, когда всё закончится? — Эй! Стоять! Шаги приближались, дыхание сбивалось. Тот, кто бежал сзади, явно не был профессиональным бегуном, но старался изо всех сил. — Нил Джостен, мать твою, стоять, я сказала! Голос был женским, запыхавшимся, но настойчивым. Он резко затормозил, разворачиваясь на месте. К нему бежала Дэн, запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с мокрыми от пота дредами, собранными в хвост. На ней была майка без рукавов, открывающая сильные, натренированные руки, и короткие шорты. Она дышала тяжело, рвано, но в глазах горел азарт. — Ты чего не останавливаешься? — выдохнула она, упираясь руками в колени и пытаясь отдышаться. — Я ору, ору... — Не слышал, — соврал Нил. Дэн выпрямилась, переводя дух, и окинула его долгим, изучающим взглядом. В её глазах не было злости. Только любопытство, она смотрела так, будто видела что-то, что остальные не замечали. — Врешь, — сказала она просто. — Слух у тебя нормальный. Я вон как орала, просто привычка не останавливаться, когда зовут? Нил промолчал. Что он мог ответить? Правду? Что привычка не останавливаться вбита в него ножами? Что за годы бегства он научился доверять только своим ногам? — Ладно, — Дэн махнула рукой, не дожидаясь ответа, и улыбнулась. — Я Дэн, капитан Лисов. Никки сказал, ты сегодня придешь знакомиться. А ты уже бегаешь, молодец. — Я всегда бегаю по утрам. — Вижу, быстро бегаешь. Я за тобой еле поспела, а я, между прочим, полкоманды на раз обгоняю. Где тренировался? — В Милпорте. — Кевин говорил. — Она кивнула, но в глазах мелькнуло что-то странное. Нил внутренне сжался. — Слушай, Нил. Я понимаю, что ты только приехал и всё такое. Но у нас в команде так: мы не лезем в душу, если человек не хочет. Но мы своих защищаем. Ты теперь свой, если что-то нужно, говори. Если кто-то достает, тоже не молчи, мы разберемся. Нил смотрел в её темные глаза и пытался найти подвох. Мать учила: всегда есть подвох. Люди не помогают просто так. Люди всегда хотят что-то получить взамен. Доверие - это роскошь, которую он не может себе позволить. — Спасибо, — сказал он осторожно. — Не за что. Ладно, я побежала дальше. У меня тренировка через час. Ты сегодня вечером придешь знакомиться с командой? Кевин говорил, собираемся. — Приду. — Отлично. — Она развернулась, чтобы бежать, но на секунду остановилась и обернулась. — Нил, ты главное не бойся, мы все тут немного чокнутые. Но мы хорошие. И она побежала дальше, легко и быстро, растворяясь в зелени парка. Нил остался стоять на тропинке, глядя ей вслед. Пальцы сами сжались в кулаки. Бояться он разучился лет в двенадцать, когда понял, что страх не спасает. Но то, что он чувствовал сейчас, было почти таким же неприятным. Что-то похожее на надежду. А надежда - это самое опасное, что может быть у человека в бегах.

***

Он пробежал ещё полчаса, накручивая круги по парку, пока мышцы не начали гореть, а дыхание не стало ровным и глубоким. К тому времени, как он вернулся к Лисьей Башне, солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы нагреть воздух до температуры парного молока. Тени стали короче, птицы притихли, спрятавшись в листве. Нил остановился у входа, упершись руками в колени, и позволил себе минуту отдыха. Пот стекал по лицу, капал на асфальт, тело гудело, мышцы приятно ныли. Он выпрямился и вошел внутрь. В холле кондиционер наконец-то заработал или просто показалось после уличной жары. Воздух был прохладным, пахло кофе и тостами из студенческого кафетерия. Какая-то девушка с книгой в руках сидела в кресле у фикуса и даже не подняла головы, когда Нил прошёл мимо. Лифт всё так же дребезжал, поднимаясь на третий этаж. Кабина пахла потом и дезодорантом. Кто-то явно спешил на утреннюю пару, Нил вышел в коридор. Третий этаж встретил его привычным букетом запахов: жареная картошка из чьей-то комнаты, травка из другой, дешевый освежитель из уборной в конце коридора. Где-то играла музыка, кто-то смеялся, обычное утро в общежитии. Нил шёл по выцветшей ковровой дорожке, и с каждым шагом напряжение возвращалось. В комнате ждал Никки с его вопросами, его улыбкой, его опасной способностью видеть слишком много. Надо было придумать, как отвечать, если он снова спросит про линзы. Надо было быть готовым. Нил остановился у двери триста семнадцать и затем прислушался. Стояла странная тишина, Никки всегда шумел. Нил решительно толкнул дверь, комната была пуста. Кровать Никки аккуратно заправлена. Видимо, он всё-таки встал и куда-то ушел. На столе одиноко стояла чашка с недопитым кофе. Окно было распахнуто настежь, и легкий ветерок шевелил занавески. Нил выдохнул, можно побыть одному. Он прошел к своей кровати, стащил через голову пропотевшую футболку и бросил её на стул. Воздух коснулся влажной кожи, вызвав мурашки. Тело гудело после пробежки, мышцы приятно ныли. Надо принять душ, пока есть возможность, пока Никки нет, и не надо придумывать отговорки, почему он моется в одежде, почему не раздевается при других, почему всегда прячет тело. Нил повернулся к обшарпанному шкафу с мутным зеркалом во всю дверцу, чтобы достать сменную одежду. Затем он замер, в мутном стекле отражалась комната. И на его собственной кровати лежала фигура. Нил не сразу понял, что видит, мозгу потребовалась доля секунды, чтобы среагировать. Чужая одежда на его покрывале. Чужие ноги в тяжелых ботинках. Сердце пропустило удар. Рвануло в горло, перекрывая дыхание. Адреналин плеснул в кровь ледяной волной, пальцы сами сжались в кулаки. Нил резко обернулся, и на его кровати, развалившись с наглостью хозяина, лежал парень. Светлые волосы падали на лоб неровной челкой, закрывая один глаз. Ореховые глаза с золотистыми искрами смотрели на Нила с ленивым, почти скучающим интересом. Так обычно смотрят на муравья, который ползет по столу, решая, раздавить или подождать. Черная кожаная куртка, застегнутая на все пуговицы, несмотря на жару, несмотря на то, что в комнате было под тридцать. Тяжелые армейские берцы на покрывале оставляли грязные следы на светлой ткани. Пальцы лениво постукивали по деревянной поверхности его клюшки. Парень лениво играл его клюшкой, поворачивая ее, словно рассматривал соринку, случайно попавшуюся под руку. — О, — произнес он. Голос низкий, ровный, без единой эмоции. Нил слышал такие голоса у людей, которым уже всё равно. Которым нечего терять, которые могут убить и не заметить. — Явился. А я уж думал, ты там решил остаться. Куда бежишь-то, бегунок? Нил смотрел на него, и мозг лихорадочно перебирал варианты. Эндрю Джозеф Миньярд, тот самый, про которого говорили, что он монстр. Тот, от кого Кевин велел держаться подальше. Тот, кто дал Мэтту спидбол, чтобы отбить желание принимать наркотики. Тот, кого все боятся и одновременно уважают. — Что ты здесь делаешь? — спросил Нил. Голос прозвучал ровно, даже удивительно, насколько ровно. Внутри всё дрожало, но годами тренированный самоконтроль держал лицо. — Лежу, — ответил Эндрю. В его голосе мелькнуло что-то похожее на издёвку. — Кровать удобная, мягче, чем моя. — Убери руки с моей клюшки. – А ты меня заставь. – Эндрю изобразил приглашающий жест. – Ну хоть попробуй. Он говорил медленно, словно слова давались ему с трудом или будто ему было настолько все равно, что он не хотел тратить на них лишнюю энергию. В этом ритме было что-то неправильное, что-то, что заставило Нила присмотреться внимательнее. Зрачки Эндрю были расширены. Сильнее, чем должно быть при таком освещении. Сильнее, чем у нормального человека. Он моргал реже обычного - раз, другой, третий, и веки двигались замедленно. Мышцы лица были расслаблены слишком сильно, почти неестественно. Нил знал этот взгляд. Видел его у людей на улицах, у тех, кто слонялся по тёмным переулкам, у тех кого мать учила обходить за километр. Видел у тех, кто уже не контролировал себя до конца. — Ты под кайфом, — сказал Нил. Эндрю улыбнулся, это было фальшиво и издевательски. Губы растянулись, обнажая зубы, но глаза остались пустыми. — Наблюдательный, — похвалил он. — Кевин говорил, ты умный. Жаль, что умные часто делают глупости. Он поднялся с кровати одним плавным движением. Клюшка всё ещё была в его руках. Он крутанул её в воздухе, проверяя баланс, и сделал шаг к Нилу. — Ты мне сразу не понравился, — сказал Эндрю, приближаясь. С каждым его шагом воздух в комнате становился плотнее. Нил стоял неподвижно, хотя каждая клетка кричала бежать. — Слишком тихий, — продолжал Эндрю. — Слишком правильный. Он остановился в полуметре. От него пахло табаком и чем-то химическим, резковатым. Таблетки? Порошок? Нил не знал. Но запах въедался в ноздри, заставляя внутренности сжиматься. — Знаешь, когда человек слишком правильный, это значит, он что-то прячет. — Эндрю наклонил голову, разглядывая Нила, как диковинную зверушку в клетке. — Все такие, как ты, прячут. Только одни прячут плохо, а ты хорошо. — Не твое дело, — выдавил Нил. — Ошибаешься. — Голос Эндрю упал до шепота, но в этом шепоте слышалась сталь. — Ты теперь живешь здесь. Ты трешься с моими людьми. Последние слова он выплюнул с внезапной злостью, которая вспыхнула в пустых глазах и тут же погасла, сменившись прежним равнодушием. А в следующую секунду клюшка взлетела. Нил даже не успел дернуться. Деревянное древко со свистом рассекло воздух и врезалось ему в горло, прижимая к стене. Удар был точным, рассчитанным не убить, но заставить подчиниться. Спина врезалась в штукатурку. Затылок глухо стукнулся о стену. Нил вцепился в клюшку обеими руками, пытаясь отодвинуть её от горла, но пальцы скользили по гладкому дереву, не находя опоры. А Эндрю давил медленно, дерево врезалось в кадык, перекрывая дыхание. Нил дернулся, пытаясь высвободиться, но Эндрю был сильнее, чем казался. Его руки в чёрных повязках, скрывающие запястья, держали клюшку мёртвой хваткой. Под повязками угадывалось что-то твёрдое, ножи? Нил не успел подумать. Перед глазами поплыли круги. — Ты кто такой? — прошипел Эндрю, приближая лицо вплотную. Теперь между ними было сантиметров десять. Нил видел расширенные зрачки, в которых плясало безумие. Видел мелкую сетку лопнувших сосудов на белках. Видел тонкие шрамы на скуле, скрытые тональным кремом, или это тень так падала? — Отвечай, пока я тебя не придушил нахуй. — Нил, — прохрипел Натаниэль Абрам Веснински. Голос выходил с трудом, сдавленный клюшкой. Воздуха совсем не было, лёгкие пылали. — Врёшь, — Эндрю надавил сильнее. В глазах у Нила начало темнеть. Края зрения поплыли, сузились до тоннеля, в центре которого было только лицо Эндрю. — Нил это маска. — Голос Эндрю доносился будто издалека. — Кто ты под маской? Говори, или я вырублю тебя и сам посмотрю. Нил собрал последние силы. Воздуха не было, но злость была всегда. Она жила глубоко внутри, там же, где шрамы и страх, и сейчас она вспыхнула, заливая всё яростным теплом. Он разлепил губы и ухмыльнулся. — Пошёл... ты... Эндрю замер, на его лице мелькнуло что-то вроде удивления? Интереса? Зрачки дрогнули, сузились на долю секунды, расширились снова. Пустота в глазах на мгновение сменилась чем-то живым. А потом он улыбнулся, могло показаться будто по-настоящему. И чуть ослабил хватку. Нил судорожно глотнул воздух. Лёгкие разорвало сладкой, живой, настоящей болью. Он кашлянул, хрипло, рвано, чувствуя, как саднит горло, как кружится голова. — Ты либо тупой, либо слишком смелый. Я еще не решил, — произнес Эндрю задумчиво. — Отвали, — выдохнул Нил. Голос сел, сорвался на хрип, но это было неважно. Важно было смотреть в глаза. Никогда не отводить взгляд. Это показывало слабость. Эндрю убрал клюшку, и Нил сполз по стене, хватая ртом воздух, чувствуя, как дрожат колени. Но взгляда не отвёл. Смотрел снизу вверх на этого светловолосого психа, который только что едва не задушил его клюшкой. Эндрю наклонился, упершись ладонью в стену над головой Нила. Теперь их лица были на одном уровне. Нил видел каждую пору на его коже, каждый миллиметр расширенных зрачков. — Слушай сюда, Нил. Я не собираюсь тебя убеждать. Ты просто будешь делать так, как я скажу. Эндрю навис над ним, Нил чувствовал себя маленьким. Таким, как в детстве, когда отец стоял над ним с раскалённым утюгом и ножом. Голос Эндрю звучал тихо, ровно, без эмоций. — Если тронешь Аарона, Никки, Кевина хоть пальцем, хоть словом, хоть взглядом, от которого им станет хуёво, я тебя найду. Эндрю склонил голову, разглядывая Нила, как кот разглядывает полузадушенную мышь. — И тогда никто тебя не спасёт. Ты понял? Нил смотрел в его пустые глаза и чувствовал, как холод ползёт по позвоночнику ледяными мурашками. Это не была пустая угроза. Этот человек действительно мог убить. И не поморщиться. — Понял, — прохрипел Нил. — Что ты понял? — Держаться подальше от твоих. — И сидеть на жопе ровно, — добавил Эндрю. — Не рыпаться, не высовываться. Быть хорошим мальчиком, каким ты прикидываешься. Нил молчал, в горле саднило, руки тряслись, но внутри, под слоем страха, закипало что-то другое. Упрямство, которое помогало выживать все эти годы. Эндрю выпрямился, через секунду он смотрел на него сверху вниз оценивающе, холодно. Потом усмехнулся той же жуткой улыбкой. — И да, бегунок. — Он вытащил из кармана куртки пачку сигарет и зажигалку. Покрутил их в пальцах, демонстрируя. — Ты куришь, я видел вчера у стадиона. Нил дёрнулся, внутри всё оборвалось и упало. — Примерный мальчик с сигаретой в темноте. — Эндрю щёлкнул зажигалкой, зажёг огонёк, погасил. — Забавно, мамочка знает, что её сыночек смолит по углам? Откуда он знал? Откуда он мог знать? Нил оглядывался, когда курил. — Я много чего вижу, — сказал Эндрю, будто прочитав его мысли. — И запоминаю. Так что помни: если ты что-то скрываешь, я узнаю, если ты опасен - я убью. Если ты просто мудак - я сделаю твою жизнь адом. Выбор за тобой. Он развернулся и пошёл к двери. Берцы тяжело ступали по линолеуму, и каждый шаг отдавался в груди Нила. Нил смотрел ему в спину, смотрел на светлые волосы, на чёрную кожанку, на повязки на руках, скрывающие неизвестно что. — Эндрю, — окликнул он. Голос сел окончательно, превратился в хрип, но Нил выдавил это имя. Эндрю остановился у двери. — Что? Нил медленно поднялся на ноги. Стена служила опорой, и он выпрямился. Посмотрел в спину этому психопату, который только что едва не убил его. — Хорошо, — сказал Нил. — Иди нахуй со своими правилами. Тишина повисла в комнате, густая, как воздух перед грозой. Слышно было только, как за окном стрекочут цикады, и где-то далеко играет музыка. Эндрю медленно повернулся. На его лице не было злости или удивления. Не было ничего, кроме лёгкого, едва заметного интереса. Он смотрел на Нила долго, целую вечность, показавшуюся Нилу бесконечностью. А потом улыбнулся по-настоящему, впервые за весь разговор. — О, — сказал он. — А в тебе что-то есть, Пиноккио. И вышел, закрыв за собой дверь, щелчок замка прозвучал как выстрел. Нил стоял посреди комнаты, прижимая руку к саднящему горлу, и смотрел на закрытую дверь. Смотрел долго, не в силах пошевелиться. Потом перевёл взгляд на свою кровать. На грязные следы от берц на покрывале, на клюшку, которая валялась на полу. Эндрю бросил её, уходя, Нил подошёл, наклонился, поднял. Дерево было тёплым от чужих рук. Лента всё та же, старая, выцветшая, но теперь на ней, кажется, остались следы от пальцев. Он прижал клюшку к груди и закрыл глаза. В горле пульсировала боль. Синяк, наверное, уже проступал. Завтра будет багровым, Кевин спросит, что случилось, и поэтому придётся врать. Нил открыл глаза и подошёл к окну. Эндрю уже вышел из здания и медленно шёл через парковку, зажигая на ходу сигарету. В его походке чувствовалась та же ленивая расслабленность, что и в голосе. Он не торопился, ему было всё равно. Нил смотрел, как светлая фигура исчезает за поворотом, и пытался унять дрожь в руках. Он не знал, что только что произошло. Не знал, почему этот психопат с пустыми глазами вдруг улыбнулся по-настоящему, услышав «иди нахуй». Но одно он понял точно, этот светловолосый монстр в чёрной кожанке только что объявил ему войну или что-то похуже. Что-то, чему Нил пока не мог подобрать названия. Он провёл пальцами по шее, нащупывая начинающий опухать синяк, и поморщился. — Ну, здравствуй, — прошептал он в пустоту комнаты. — Кажется, я нашел себе проблему. Ветер шевельнул занавески. Где-то далеко засмеялись студенты. Жизнь в кампусе шла своим чередом, не подозревая о том, что только что произошло в маленькой комнате на третьем этаже Лисьей Башни. Нил всё ещё смотрел в окно, на пустую парковку, на то место, где только что стоял Эндрю. Внутри, под слоями страха, боли и злости, загоралось любопытство, которое он ненавидел.