Цепи наших желаний

Бесит. До зубного скрипа сводит челюсть от необходимости тащиться в это чертово здание. С последнего раза оно стало лишь хуже. Грязнее, вонючее и разрушенние. Еще и лифт, черт его дери, перестал работать. Приходится подниматься по лестнице, с каждым шагом чувствуя все нарастающее раздражение. Расчищая путь, Санзу отпихивает блестящим носком своего ботинка пивную бутылку, и та, медленно откатываясь к краю, с него срывается. Через секунду лестничную клетку заполняет звук разбившегося стекла. Он отскакивает от стен, разносится эхом и приятно звенит в ушах. Губы расплываются в улыбке. Хоть что-то веселое за этот день. Майки идет за ним следом. Отстает всего на пару ступенек, и Санзу чувствует его шаги за своей спиной. Но он хочет ощущать их близость не так. Хочет вернуться в утро, укутаться одеялом и прижаться к его руке. Будь его воля, он ни за что бы не вылез из кровати до поздней ночи. Развел бы Майки на продолжение ночных игр и задержался бы не в своем доме на недельку другую. Но нет. Они поднимаются по чертовой лестнице к нему. К призраку его прошлого. А ведь казалось бы столько лет прошло. Святоша Ханагаки должен был уже позабыть о своем бывшем друге и оставить их в покое. Его и Майки. Зачем вообще спрашивается он снова приперся? Выискивал, разнюхивал? Чертова липучка, как мерзкая жвачка, застрявшая в волосах. Это из-за него Майки теряет себя. С того самого момента, как им сообщили, что этот чертов Ханагаки его ищет, Майки сам не свой. Злее, грубее себя обычного. У Санзу синяки на запястьях от их прошлой ночи, и болят от скрутки плечи, а ведь он даже в шутку не сопротивлялся! Майки точно не в себе, но, сколько не пытается, Санзу не знает как привести его в чувство. А тут еще и эта встреча. Ханагаки одним своим упоминанием перевернул его жизнь с ног на голову, а от разговора с ним Санзу не ожидает совсем ничего хорошего. Подойдя к выломанному проему входа старого боулинга, Санзу набирает полные легкие воздуха и, немного помедлив, бесшумно направляется к одинокой фигуре, всматривающийся в разбитые окна. Везет, что бестолковый Ханагаки повернулся к входу в бывшее помещение мафии спиной. И он либо полнейший идиот, либо настолько беспечен, что не понимает, как тяжело приходится Санзу сдержать рвущееся наружу желание избавится от него здесь и сейчас. Чтобы этот ублюдок ни слова не успел сказать, чтобы даже взглянуть на Майки не смог. Из кобуры, пристегнутой к ремню идеально выглаженных брюк, Санзу достает заряженный патронами пистолет и наводит на темноволосую макушку, представляя, как пуля проходит ее навылет. — Не двигайся, — велит он, спуская предохранитель. — Рыпнешься — ты труп. Ханагаки вздрагивает, вжимаясь в пластиковое сидение. Эффект неожиданности на их стороне. И от той силы, с которой впиваются в подлокотники пальцы его пойманной в прицел мушки, по телу Санзу пробегает приятная дрожь. Он мечтает пристрелить его прямо сейчас. Одним выстрелом, отдав дань уважения Майки. Он даже откажет себе в удовольствии потешится над скорчившимся от боли телом и лишит его жизни совсем безвкусно, слишком пресно для человека, отравившего всю жизнь. Он преподнесет этот сюрприз Майки и освободит его от тянущих прямиком в прошлое оков, но тогда… вероятнее всего, сам окажется в одной с Ханагаки яме, а потому, подавляя рокочущее в душе желание покончить со всем, держится. — Как же ты меня затрахал, Ханагаки, — приставляя дуло пистолета прямо к виску, шипит, спуская пар, Санзу. — Всю жизнь под ногами путаешься. Все нас в покое оставить не можешь. Когда уже поймешь, что Майки не принадлежит одному тебе... — Хватит, Санзу, — раздается за спиной холодный голос, и щекотливое чувство вседозволенности исчезает. Майки опускается на сидушки ровно позади их незваного гостя и жестом показывает Санзу отступить. Тот цокает, убирая от виска свой главный аргумент, отходит на пару шагов и рефлекторно ловит запущенные в его сторону наушники. — Всунь в уши, — командует Майки, и Санзу передергивает ровно также, как пару секунд назад Ханагаки. Он хмурится, прожигает взглядом зарядный кейс, но, прежде, чем успевает открыть рот, Майки повторяет: — Всунь в уши, или выгоню. Черт бы побрал этого Ханагаки! Никогда прежде, ни в одном деле Майки ничего от Санзу не скрывал. Только на самые секретные встречи он отправлялся один, оставляя всех, включая Санзу, довольствоваться лишь оглашенным итогом. Однако, в этот раз все идет наперекосяк. Все до чего дотрагивается этот чертов Ханагаки рушиться. Извечные правила, их молчаливые договоренности и разделенные на двоих убеждения. Неужели Майки до сих пор находит Ханаки важнее Санзу? Неужели то, о чем он собирается с ним разговаривать, нельзя услышать даже… ему? В горле застревает ком. — Хорошо, мой командир, — щелкает, открывшись, пластиковый коробок, и наушники поочередно оказываются в ушах. Совсем не глубоко, так, чтобы попытаться подслушать. — Готово. Майки кивает, достает телефон и подключает его к наушникам. Уведомление о синхронизации звучит громко, но в следующий за ним миг Санзу оглушает рок на максимальной мощности. Даже голова от неожиданности идет кругом. А затем… он ничего не слышит. Лишь одну дурацкую песню за другой, без возможности разобрать что-либо при смене композиций — Майки настраивает плеер так, что начало одной песни находит на конец другой. И пока Санзу стоит, словно манекен в витрине, его единственный разговаривает с самым ненавистным человеком во всем мире. С тем, кто раз за разом лишал Майки покоя. С тем, кто выбивал его из колеи и заставлял погружаться в прошлое. С тем, рядом с кем он уже не чувствует былого воодушевления и радости. Майки давно отрекся от себя прежнего, а это напоминание со своими мерзкими не расчесанными волосами все о чем-то говорит и жестикулирует. И если бы только Санзу умел читать по губам, если бы видел рожу Ханагаки, то непременно бы собрал картинку целиком, но его взгляду доступно было лишь лицо Майки. Майки шевелит губами, прожигает в затылке перед ним дыру, откидывает голову назад, сцепляет руки в замок и скалится, явно о чем-то предупреждая. И с каждым словом чертового Ханагаки Майки распаляется. От его напускного спокойствия не остается и следа. Его точно разрывает на части, и Санзу слышит, как трещат от давления едва ли склеенные вместе куски его сердца. И этот звук разрывает на части и его душу. Руки дрожат от желания заставить этого самоназванного добродетеля заткнуться. Навсегда закрыть свой поганый рот и не молоть очередную чепуху, после которой Майки придется собирать заново. Его Майки… Потому что его прекрасный Майки так и не отпустил. Так и сходит с ума при одном только его виде. И вот что в этом Ханагаки того, чего нет в Санзу? Чем он хуже? Да он просто не в силах причинить Майки столько страданий, как этот гребаный урод перед ним! Мерзкий святоша. Белый, чистый, невинный. Проповедник, мать его. Внутри с каждой секундой скручивается в узел чистейшая ненависть. Всепоглощающая, затмевающая разум и придающая сил. Ханагаки стоило грохнуть уже давно. Тихо, без свидетелей, убрать эту надоедливую муху и стереть с лица земли. Лишь бы только Майки вновь не пришлось его видеть. Санзу чувствует свою ярость. Он скалит зубы, впивается ногтями в ладони и понимает, что может разорвать Ханагаки голыми руками, но с каждым изменением на лице Майки его, как магнитом, притягивает к спусковому крючку. Эта встреча дорого им будет стоить. И исход, при котором Ханагаки больше не вмешается в их жизнь, безумно привлекателен, но Майки ведь не простит, а потому, сцепив до боли зубы, Санзу отбрасывает огнестрел в сторону, привлекая к себе внимание двух пар глаз. — Я сказал тебе не двигаться, — не слышит Санзу собственного голоса, но усмехается Ханагаки прямо в лицо. — Мерзкая крыса, — выдавливает он в эти слова весь яд, и вдруг музыка в ушах стихает. Сердце пропускает удар стоит Санзу взглянуть на Майки. — Тебе я, помнится, не разрешал разговаривать, — будто сквозь пелену воды слышится его голос. — Впрочем, — Майки встает, делает всего два шага и оказывается в поле зрения их гостя, — так даже лучше, — замирает на его губах пугающая усмешка, и от его вида пробирает даже Санзу. Кажется, дела обстоят еще хуже, чем можно было предположить. — Ты хотел быть на его месте? — нагибает он голову в бок, обращаясь к ублюдку, что довел его до грани. Санзу не понимает смысла этих слов, без общего контекста его не уловить, но то давление, что исходит от Майки, заставляет его сглотнуть. — Так посмотри, Такемучи, от чего ты отказался! Посмотри и высеки себе на лбу, что твоя жизнь — рай, — от его голоса бегут мурашки. — Раздевайся, — оборачивается Майки к Санзу. И тут сердце замирает. В ушах после музыки все еще гулко, но произнесенные слова звучат громко и ясно, придавливая своей тяжестью к полу. — Раздевайся, — холодно повторяет Майки, не дожидаясь ответных действий. А Санзу хочет не расслышать его. Хочет вновь воткнуть в уши наушники и оставаться в неведении, злиться, желать спустить прямо в тупорылый лоб роковую пулю, но только не тянуться немеющей рукой к галстуку. Ведь он здесь не причем. Это не его разговор, и не его партия, но, кажется, он связан с Майки слишком сильно, чтобы оставить его одного. И потому Санзу продолжает. Ханагаки в ужасе таращится на него, следит как медленно расстегиваются пуговицы на его рубашке и как проглядывают сквозь щель тканей участки белесой кожи. Раздеваться перед ним — отвратительно. Санзу корёжит от каждого его взгляда, но вскоре он доходит до последней пуговицы и сам бросает не менее молящий взгляд на Майки. Неужели ему действительно придется обнажаться перед этим ничтожеством напротив? У Майки ведь никогда не было такого фетиша, так что случилось сейчас? Зачем весь этот спектакль? Но ответ приходит сразу — стоит взглянуть на лицо командира. Майки с наслаждением наблюдает за ужасом Ханагаки. Он усмехается и замечает Санзу только тогда, когда этот мерзкий муравей перед ним, отойдя от шока, шевелится. Он переводит взгляд — Санзу пронзают два черных омута его глаз. — Чего замер? Этот холодный его голос точно рассекает разделяющее их пространство надвое. И в этой новой реальности Санзу остается один. Между ними точно залегает трещина, а по коже пробегает холод ощутимого пренебрежения. Инстинктивно ему хочется сжаться и зажмурить со всей силы глаза. Только не видеть бы этот темный взгляд и не чувствовать той разницы, с которой обращается Майки к нему и к этому таракану рядом с ним. Но Санзу остается непоколебим. Ведь как бы тяжело ему не было, он все равно ближе. Лишь он один знает Майки всего. Какой крепости кофе тот любит пить по утрам, как крепко спит, как долго предпочитает мыться и как любит пушистые тапочки в виде панд. А еще он обычно чересчур безразличен. Многое готов спустить с рук, но, когда чем-то по-настоящему заинтересован, терпеть не может ожидание. И потому, проглотив тугой узел завязнувшей обиды между ребрами, Санзу сбрасывает на пол рубашку вместе с жилеткой и остается наполовину обнаженным. Ханагаки передергивает. То ли от звука упавшей пряжки на жилетке, то ли от вида его торса, всего в отметинах после прошедшей ночи. Майки действительно вчера не сдержался — кусал его до боли, сжимал так сильно, что остались синие пятна, но потом осторожно выцеловал каждую оставленную метку, заглушая страдания. А, ведь, он мог и вовсе ничего не делать — Санзу уже весь принадлежит ему. Его душа, его тело, все его мысли и вся преданность. Он верен одному лишь Майки, и лишь он один понимает, как его успокоить и как приласкать. И потому Санзу, как никто другой, знает, что любовь к Майки приносит боль, но… никогда еще он своими глазами так четко не видел, как любовь отравляет самого Майки. И оттого становится больнее. Каждый укус на теле начинает ныть, синяки гудят, а горло стягивает от несправедливости. Негнущиеся пальцы тянутся к бедрам. — Майки, пожалуйста, останови это! — в обрушившийся тишине вдруг выпаливает Ханагаки, когда расстегивается ширинка. — Это касается лишь нас. Не стоит никого втягивать. Его хочется задушить. Из-за него Санзу для Майки всего лишь игрушка. Сколько бы он не делал. Сколько бы не стонал, не убивал, не прикрывал его спину, но Майки продолжает смотреть лишь на барахтающегося Хнанагаки-червяка перед ним. А ведь Санзу на самом-то деле и не против показать кому-нибудь свое тело. Оно у него красивое, сильное, складное, и по праву может привлечь восторженные взгляды, но сейчас на него смотрят лишь с ужасом. Эти противные свинячьи глазки, мелкие, глубоко посаженные и трусливые. Ханагаки не сдерживает эмоций. Хмурится, пытается отвести взгляд, но раз за разом возвращается, и Санзу мечтает, если не убить, так хотя бы выколоть ему глаза. Но он только стягивает с бедер штаны, и те валятся на грязный пол. Если так Майки показывает их близость, то в принципе Санзу даже рад. Путь у Ханагаки не останется сомнений. Пусть он наверняка узнает кто разделяет с Майки постель и кто скрашивает его полные переживаний ночи. Так исчезнет все недопонимание. Так у Санзу появится больше прав. И пусть сейчас Майки смотрит лишь на Ханагаки, но следы его любви украшают именно Санзу. Наступает молчание. Из разбитых окон доносятся звуки стройки — рядом заколачивают сваи для крытого бассейна, в бетоне которого Санзу предлагал как-то замуровать двух пиздлявых шавок. Гудки машин разносятся в пустых стенах приглушенным эхом, а пол и потолок дрожат от проходящего под зданием скоростного поезда. Полуденная жизнь кипит, и только они втроем застыли в безмолвной тишине. Все заведенные, накаленные до предела и болезненно сломленные. Каждый из них терпит присутствие здесь кого-то другого, но зачем-то все продолжается. Вероятно, чтобы закончить, наконец, всю историю, но… в какой это, мать его, уже раз? Сколько их было? Со сколькими людьми из прошлого Майки им пришлось попрощаться? И почему же они все, черт их дери, такие приставучие? — Ты не разделся, — нарушает едва обретенное Санзу спокойствие Майки, и острые, как игры, мурашки покрывают тело Санзу вновь. Значит, на этот раз придется пойти дальше? — Майки, прошу… — лепечет следом Ханагаки, — Остановись. — Я тоже когда-то просил тебя остановиться и не искать меня, — в голосе Майки сталь холоднее замерзшего океана. — Просил, не обращал на тебя внимания, игнорировал, но ты добился своего, — он делает шаг и медленно приближается к съежившийся перед ним крысе. — Мы здесь. Твой чертов рот не закрывается, а ты сам, кажется, совсем не понимаешь с кем имеешь дело. Я не хочу даже знать о тебе, — Майки наклоняется к его уху и начинает шептать, но его голос достаточно громок, чтобы различить каждое слово, — если только ты не готов заменить мне Санзу. Кажется, в этот момент происходит землетрясение, потому что пол шатается у Санзу под ногами. Грудь его резко сдавливает, точно в нее прилетает безжалостной силы удар, а обнаженная правда выворачивает наизнанку. Они с Ханагаки не равны. Никогда и не были, но Санзу осмеливался надеяться, что стал для Майки неплохой альтернативой. Он вверил себя его рукам и подозревал, что эти самые руки в очередной раз придушат его, но никогда не думал, что именно слова оставят в его теле сквозную рану. А ведь каких только эпитетов за всю жизнь не приходилось ему слышать в свою сторону и от друзей, и от Майки, и от очередных их противников-уебков. Что он подстилка, шлюха, пидор и мерзкий гомик, и все то, за что обычно начищают морду до стесанной кожи и гудящих кулаков, но в Санзу все эти выплюнутые с ядом или произнесенные с усмешкой слова не вызывали злости. Зачем злиться на правду? Вот только… на этот раз почему-то глаза жжет от влаги, а кисти болезненно стягивает синими ободками-метками. — Санзу, — разносится эхом голос Майки. Пальцы послушно тянутся к плавкам. Одно быстрое движение — и самым чувствительным участком тела Санзу улавливает дыхание сквозняка. По коже пробегает озноб, а ведь на улице тепло… весна в самом разгаре, и цветут цветы. Все из-за Ханагаки. Из-за этого мерзкого, ублюдочного червяка, что отворачивается, жмурясь так, будто увидел что-то тошнотворное. И от его реакции одновременно противно и глубоко в душе даже радостно. Обычное мужское тело, даже испещренное узором любви, не может вызвать у нормального мужика столько эмоций. А значит Ханагаки ненормальный. Значит он совсем не лучше Санзу, а может и того хуже — самому себе не признающийся в своей сути гомик. Но этого латентного гомика Майки хватает двумя пальцами за подбородок, с силой тянет его лицо обратно и заставляет смотреть, против воли удерживая на месте. — Встань на четвереньки, — велит он Санзу, не удостаивая его и взгляда. — Это абсурд… — вторя его словам раздается писк трепещущегося червяка. — Заткнись. Санзу опускается на пол. Его чистые ладони послушно ложатся на многолетнюю грязь, а колени соприкасаются с мелкими крупицами песка, вонзающимися в кожу. Ощущения отнюдь не из приятных, но куда болезненнее откликается в его душе картинка, что застывает у Санзу перед глазами — губы Майки осторожно соприкасающиеся с мочкой уха Ханагаки. И возможно, это неловкое его движение, занявшее всего долю секунды, не было преднамеренным и желанным, но этот почти поцелуй заставляет локти Санзу подогнуться, а расфокусированный взгляд устремиться к полу. Теперь перед Санзу лишь бетон. Высохшие оранжевые следы чего-то непонятного, прилипшая к грязным пятнам густая пыль и его руки, из которых, кажется, утекают все силы. Наверное, сейчас он как никогда выглядит жалким. Обнаженный, стоящий на четвереньках, и точно готовый расплакаться в любой миг. Но слезы для него — роскошь. Майки ненавидит слабаков, а силы в Санзу хоть отбавляй, но не когда дело касается самого Майки. С ним все сложнее. С ним они с Ханагаки точно меняются местами — и у Санзу подгибаются колени, а эта шавка находит в себе смелость открывать свой рот. — Майки… — голос загнанной хищником в угол жертвы становится тише, но, черт побери, совсем не выдает ее дрожи. Впрочем, чесать языком Ханагаки и раньше немного умел. — Я понял в каких ты с Санзу отношениях, но я не хочу заменять его. Пожалуйста, прекрати это, я же пришел за другим, — слова его не громки, но тверды. И это бесит. Майки же усмехается. Затем недобро шипит, спереди слышится возня, и Ханагаки стонет. И это слишком. В мыслях каша. Вокруг множатся омерзительно-тошнотворные стоны, раздается шуршание тканей, а затем все поглощает пустота. Она сдавливает сердце, царапает ногтями Санзу пол и с силой сжимает его веки. Спереди будто происходит драка, но даже, как предположение, эта догадка звучит абсурдно. Ханагаки и пальца Майки не стоит, но уж пусть лучше Майки его придушит, чем все продолжится. А то… тут стало вдруг слишком холодно для обнаженных игр. — Не хочешь, — усмехаясь, шепчет Майки, и Ханагаки вновь мучительно стонет. — А с каких пор ты решил, что все будет так, как ты хочешь? Правда бьет по ушам. Хочешь, не хочешь — сделаешь. Если так сказал Майки, если так он видит этот акт их разыгранного спектакля и так чувствует ритм. Спор заведомо бессмысленен, и ему и Ханагаки стоит это признать. — Скажи ему, Санзу, есть ли у тебя выбор? — словно в подтверждение истинности его мыслей заполняет пространство между ними вопрос Майки. И Санзу не медлит с ответом. — Нет. — На удивление его голос звучит достойно не кряхтит и не проваливается на тон выше, но Санзу… врет. Ведь в конечном итоге возможностей всегда бесчисленно много, и лишь допустимые последствия их выбора в разы сокращают это необъятное их множество. Так и Санзу находит из всего многообразия дорог лишь те, что ведут к Майки. — Тогда посмотри на Такемучи и погавкай. Пусть даже этот его выбор и заставляет вздрагивать от сквозняка, и падать в бездонную яму под коленями все ниже. Но что бы Майки не делал, сколько бы боли и унижения не заставил бы испытать, Санзу останется рядом с ним. А потому, вспоминать о гордости — поздно. Повинуясь приказу, Санзу поднимает глаза, взглядом впивается в стиснутую пальцами Майки рожу Ханагаки и запрокидывает голову вверх. Вытягивает шею и заливается лаем громким, бесстыдным, наблюдая за тем, как округляются свинячьи глазки и в их глубине разливаются ужас. — Хороший мальчик, — похвала Майки не лечит, но придает уверенности. — А теперь подползи к нам. Мы хотим получше тебя рассмотреть. И слова его смешиваются с повторяющимся “нет” от Ханагаки. Тот вертит головой, пытается выбраться из крепкого захвата, но можно даже не стараться — Майки не уступит. Акт разыграется до конца. И уж лучше отыграть свою партию с высоко поднятой головой, чем позорно сбежать со сцены. Но у Санзу тоже есть чувства. И потому он медлит. Собирается с силами, осторожно переставляет руки, нерешительно направляясь вперед, и тянет за собой по слою пыли спущенные к туфлям брюки. В ушах эхом разносится их шорканье и брякающий звон металлической пряжки ремня. Повсюду грязь. Она липнет к ладоням, остается на наглаженной перед выходом одежде, поднимается освещенными солнцем частичками выше и проникает в легкие. Но Санзу вдруг становиться безразличным все вокруг, ведь впервые с момента их прибытия в это здание Майки не отрывает от него взгляда. — Тебе придется понять, кем я стал, — произносят его красивые губы, едва ли не касаясь противной мочки, но в успокоение сдавливающая подбородок Ханагаки рука вдруг тянется к Санзу и треплет его по волосам, даря долгожданную ласку. — А хорошему мальчику нужно показать, как улыбаться и вилять хвостом перед хозяином. Теплая его ладонь скользит по лицу трепетно нежно. Майки наклоняется ближе, и Санзу раскачивает из стороны в сторону бедрами, имитируя радость. Он целует его пальцы, утыкается в них носом, втягивая въевшийся в кожу табачный дым, и закрывает глаза. А потом вдруг Майки оставляет на его губах легкий, почти невесомый поцелуй, и от места его прикосновения волнами расходится тепло. Дышать становится легче. Даже Ханагаки будто бы бесит уже не так сильно. — А теперь, мой песик, сделай мне приятно. — Да, хозяин. Приказы не обсуждаются. Властная рука опускается Санзу на затылок и с силой направляет его, заставляя воткнуться в складки брюк между ногами Майки. И движение это резкое, порывистое. Санзу почти теряет равновесие, но успевает переставить руки и удержаться, лишь болезненно зарываясь носом в сгиб бедра Майки и чудом избегая соприкосновения с яйцами. Ханагаки рядом совсем не театрально ахает, копошась на месте и пытаясь отстраниться, но Майки умудряется параллельно контролировать их обоих и удерживает беглую крысу от побега. — Боже, да за что ты так со мной!.. — срывается противный голос Ханагаки, и от его тона у нормальных людей пробежали бы мурашки, но Санзу с Майки ненормальные. Гребанные маньяки, увязшие в мире из липкого гудрона. — Я же хотел просто поговорить! Так почему ты делаешь все эти ужасные вещи и вынуждаешь меня смотреть?! — Наконец, его сдержанность трещит по швам, и, кажется, Ханагаки начинает понимать к чему идет дело, но… он не доходит до главного — причина всего происходящего его ублюдская реакция. Он напуган до усрачки, и этот чертов страх — упоение Майки. — У меня все больше складывается впечатление, что ты, Такемучи, совсем не понимаешь, куда и к кому пришел. Все верно. Ни один бы человек во всем мире не стал бы говорить с боссом мафии в таком пренебрежительном тоне. Но у Ханагаки инстинкт самосохранения отключен с детства — он идиот. Безмозглый мудак, что не осознает своего счастья остаться целым после столкновения с Санзу. Ведь если бы только не Майки, если бы не его холодные глаза, отдающие безмолвные приказы... Санзу связан. Его роль здесь не больше, чем у игрушки, но даже ее он отыграет с достоинством. Распластается перед Майки по полу, прижмется к нему спиной и начнет извиваться, прося почесать подставленное под руки пузо. Он будет сопеть и поскуливать. Но Майки возвращает его в реальность, веля другое — взглядом он указывает на свой пах. В зубах Санзу оказывается бегунок молнии на брюках. Он тянет его вниз, пока Майки помогает расправиться с ремнем и пуговицей. И настрой вершителя их судеб ясен, а действия его жестоки и бесхитростны. В них нет былой изящности и томительной сдержанности. В отличие от принявшего происходящее Санзу Майки охвачен раздражением, и его настроение порождает общую тревогу, в которой, кажется, все неминуемо скатиться к трагедии, а висящее на стене ружье обязательно выстрелит. — О каких ужасных вещах ты говоришь? — жесткие его руки спускают расстегнутую одежду к бедрам. — Ты же вроде вновь хотел дружить. Так вот мы с Санзу и показываем тебе естественный вид нашей дружбы. Но их связь, не дружба, — это яд, токсичный и опасный, разъедающий все органы и вызывающий зависимость. От него внутри Санзу отравляющей воронкой стягиваются все чувства: боль, обида, злоба и… принятие. Покорное подчинение написанным правилам. Майки не из тех, кто болтает попусту, а потому никогда прежде он и не обещал Санзу любви до гроба, не молил остаться рядом и не дарил себя. Его забота и признание лишь бонус, но не привилегия. И в ней нет почвы для обвинений. Майки честен, но сейчас из-за своей чертовой пред Ханагаки искренности, кажется, все глубже он погружается в себя. Ведь Майки не железный. Его спокойствие трещит по швам, и, чувствуя напряжение в его мышцах, Санзу жалобно скулит, привлекая внимание. Майки вновь весь в этом червяке. Смотрит на него, испытывает, да, черт побери, наверняка и думает только что и о нем! Но Санзу здесь не для развлечения Ханагаки. Он не антураж и не немой свидетель. Он пришел доказать, что Майки — его, и сделает все возможное, чтобы так осталось навсегда. — Не ври… — звучит Ханагаки почти жалобно. — Я знаю, что все наши друзья и я сам счастливы только благодаря тебе, но ты… — его ладонь осторожно тянется к Майки, к его покоящейся на подлокотнике кресла руке, но принявший игру Санзу дергается вперед и громко гавкает, скаля ровные зубы. Крысы должны прятаться в норах, а не тянуть свои заразные лапы к людям. В следующий миг Ханагаки, точно ошпаренный, отпрыгивает назад, а Майки заливается внезапным смехом. Его рот растянут в кривой улыбке, а глаза сощурены. Он возвращает к Санзу руку и обводит напряженные его губы большим пальцем, а затем проталкивает его внутрь. — Ты, конечно, молодец, но не стоит влезать в чужие разговоры, — Майки не сдерживается. Он весел, но его действия грубы — он давит на корень языка Санзу и заставляет его сначала сглотнуть и подавиться, а затем ощутить, как горло стягивает от рвотного позыва. Все происходит неожиданно быстро. Эмоциональная концентрация сменяется физической. Желудок скручивает, наружу рвутся звуки. И терпеть становиться сложнее. Содержимое кишечного тракта против воли подходит к горлу. Неизбежное становится все ближе, но в последний момент Санзу выворачивается из чужих рук. Он отодвигается, сглатывает, успокаивая внутренние органы, и смаргивает с глаз заполонившую вдруг их воду. — Прошу прощения, — срывается с его губ, когда дыхание выравнивается. — Мне сложно смотреть, как он тянет к тебе руки… В ответ Майки лишь нечитаемо странно усмехается. Его ладонь вновь оказывается на лице Санзу, закрывает ему глаза, а указательный и средний пальцы вытирают слюну о его веки. — Ну что за нехороший мальчик… — упрекает его Майки, оставляя два мокрых следа, растянувшихся от глаз к щекам Санзу. — Раньше ты не был таким жадным, — его пальцы обводят контур челюсти и уходят за ухо. — Кажется, я тебя разбаловал. Но мы это исправим, — обещает он, а затем одним жестким движением за волосы направляет Санзу к своему возбуждению. — Это… — Ханагаки рядом чуть ли не подпрыгивает, желая отодвинуться, — переходит всякие границы! Знаешь, мне, наверное, пора… — Соси, — не обращая на него внимания, Майки насаживает Санзу до основания, заставляя вобрать член до самого конца. И обычно Санзу может держать его во рту хоть вечность — у Майки не настолько большой, чтобы минет доставлял сложность, но после пальцев его рот раздражен, и даже самое легкое движение бедер заставляет его подавиться. Сжатое горло болезненно растягивает, корень языка ноет, а ладонь на затылке отнимает свободу действий, и только знакомый запах у его паха слегка успокаивает. Дышать становиться сложно. Каждый вдох сопровождается болезненным рефлексом, а паузы в движениях Майки настолько коротки, что в их промежутках невозможно перевести дыхание. Он засаживает слишком глубоко, отчаянно выбивая свое удовольствие. В итоге Санзу едва ли не чудом умудряется удержать свой завтрак в желудке. Все зависает на волоске от провала, когда его горло сжимающими движениями стягивает, а в глазах собираются слезы. Но Майки разрешает освободиться, убирая давление с затылка, и в этот же миг Санзу отпускает член, плюхается ягодицами на пол и закрывает грязными ладонями свой рот. Он выдержит. Все сможет, лишь бы только не опозориться при этом дрожащем ублюдке сбоку. И у него получается. Приступ проходит, и только полные слезной пелены глаза выдают все испытанное напряжение. Картинка мира в них плывет, с век соскальзывают капли, но даже сквозь туман соленой воды Санзу улавливает движение — Майки достает из кобуры на поясе пистолет и обращает свой интерес к их зрителю. — Поздно, — оттеняет спокойный его тон щелчок снятого предохранителя. — Теперь не уйдешь, пока я не разрешу. Наконец, окаменевший от ужаса Ханагаки отмирает и так некстати дергается, заводя и без того распаленного Майки лишь сильнее. Его наживка сработала. Теперь загнанная в клетку мышь лишь игрушка в руках грозного хищника. — Так посмотри же, с кем ты собрался общаться и с кем вновь захотел дружить, — с этими словами широкая ладонь вновь опускается Санзу на затылок и заставляет принять его полностью. На второй раз это выходит куда больнее, но Майки, словно заглаживая свою вину, нежно собирает с уголков глаз Санзу влагу, пока та набегает вновь. — Вы можете делать это как хотите, но наедине… — Да надо же! Разрешил! — передразнивает, перебивая Ханагаки, Майки, и Санзу корежит от осознания, что Майки, черт его дери, оказался абсолютно прав и ему физически тяжело делить его с кем-то, особенно с этим мерзким червяком из их прошлого. Но сейчас в руках Санзу козырь — нежным прикосновением языка он обхватывает твердый ствол во рту и лижет, возвращая себе чувство контроля. — Но, Такемучи, — продолжает Майки, и только его дыхание выдает нарастающее возбуждение. — Когда-то я сделал для тебя все. Подарил счастливое будущее, о котором ты мечтал, защитил от себя и вот от этого, — на этих словах его пальцы начинают перебирать пряди на затылке Санзу. — Но… ты отказался от меня. Ни на секунду не забывал о ней, но легко смог вычеркнуть из своей жизни меня. Пространство вокруг них вдруг накрывает купол. Пропадает городской шум с шуршанием автомобильных шин и гулом от железной дороги. Растворяется вдалеке пиликание светофора, и только Майки звучит отчетливо громко. Но он не спешит. Лишь молча оглаживает холодным дулом щеку Санзу, заставляя того невольно покрыться мурашками, и хмыкает, когда замечает его дрожь. — Двенадцать лет прошло, — вдруг оглашает Майки, и придыхание с оттенком возбуждения исчезает из его голоса, уступая место меланхоличной глубине. Он опускает пистолет, а в темных его глазах разливается океан непролитой тоски. — Я понимаю почему ты приперся сейчас, но… зачем?.. Грядет беда. И Санзу успевает среагировать быстрее этого тупого урода рядом. Его зубы слегка смыкаются на члене, стараясь удержать Майки в телесности, но тот теряет последнюю концентрацию и пропадает с земных радаров. Не спасает даже пару резких и быстрых движений головы. — Потому что мы все вместе, а ты тут совсем один, — произносит Ханагаки, и внутри Санзу взрывается вулкан. Он выпускает изо рта член, впивается полным ненависти взглядом в дрожащего ублюдка перед ним и прикусывает до крови язык, стараясь удержать его за зубами. Но молчать рядом с таким кретином худшее, что приходилось Санзу переживать. Давление в его ушах пищит, челюсть едва ли не трещит от концентрации внутренней злобы, а волосы на руках топорщатся, как у дикой кошки перед рывком. И еще одно неверное слово или действие Ханагаки, и несдобровать уже самому Санзу. Концентрация напряжения между ними превышена. Все готово полыхнуть от малейшей искры, но тут, подобно освежающему ветру в знойный день, остужает наколенного Санзу наклонившийся к нему Майки. — Тш… — мягкое шипение ощущается чужим дыханием на поверхности губ. — Не нужно, — ласкают слух непривычно теплые интонации, и на кончике носа остается легкий поцелуй. — Ты здесь не для того, чтобы ругаться, а чтобы после меня успокоить. — Его слова, как и действия, сладки, но от их вкуса внутренности Санзу стягивает в узел. Все вдруг становиться слишком нежным. Слишком непривычно теплым. — Я здесь по собственной воле, — продолжает все также мягко Майки, небрежным движением вновь наставляя пистолет на Ханагаки. — И я с Санзу, а ты с ней, — прижимает он не детскую свою игрушку к чужому лбу. — Так что тебя все еще не устраивает? Или во имя святой праведности ты хочешь отобрать у меня еще и его? — О, Боже, Майки, — шепчет Ханагаки, заметно вздрагивая и косясь на палец, лежащий на спусковом крючке. — Если бы ты только сказал мне, что счастлив, я бы оставил тебя в покое, — произносит он, и то, что в его теле находятся силы на продолжение разговора под дулом пистолета, указывает не меньше чем на безумство. Что же, они все здесь по-своему безумны, но, кажется, Ханагаки не понимает всей опасности своего положения. Воздух вокруг с каждым его словом тяжелеет. Дышать становится труднее, бетон давит в коленные чашечки, а Майки… словно уже и не здесь. Санзу возвращает ладони к его паху, гладит его, ласкает член и едва заметно карябает ногтями плоский живот — так, как ему не дозволено. Оставлять метки на хозяине — грех. Но погруженный в себя Майки не реагирует даже на явное нарушение их правил. Его взгляд расфокусирован, а концентрация потеряна. Ситуация окончательно выходит из-под контроля. И только от Майки зависит ее исход, но он, лишь накаляя нервы, ввинчивает дуло пистолета в висок Ханагаки, заставляя того скривиться от боли и увернуться. — А может тебе просто не терпится заполучить нас обоих? — тянет вдруг огрубевшим голосом Майки, продолжая какой-то свой одному ему известный монолог. — Как там? И рыбку съесть, и на хуй сесть? — растягиваются его губы в пробирающей до жути улыбке. — Мало мне всех моих бед, так еще и ты, чертов святоша, мечтаешь посадить меня на цепь. И мысли его точно оседают на плечи Санзу вязкой неизвестной субстанцией. Они схватываются с кожей, медленно стекают по спине и рукам и путают мысли. От них хочется избавиться, укрыться самому и укрыть Майки, но главный герой этих чувств Ханагаки. Придурок Ханагаки, который вместо банального сочувствия и утешения, начинает защищаться. — Да о чем ты?! Я бы никогда!.. — выпаливает он, и Санзу вновь до скрежета стискивает зубы. Он весь дрожит, а затем, понимая, что вот-вот сорвется и придушит этого наглого, ничего не понимающего, ублюдка, глубоко вдыхает и медленно через нос выпускает пар, отсчитывая до десяти. Былая сдержанность дается ему с трудом, но, поймав отголоски равновесия, Санзу вдруг чувствует прикосновение — чужая нежная ладонь закрывает от мира его ухо. — Не слушай, — шепчет ему Майки, не отводя от заносчивого ублюдка своего взгляда. Его пальцы мягко скользят по ушной раковине, пропуская ее край между ними, и этот теплый жест разбивает Санзу сердце. Он утыкает лицо в плотную ткань брюк у бедер Майки и молится всем известным богам, чтобы этот день закончился без пятен крови. Ведь стоит упасть на пол одной — все они посыпаться друг за другом, точно стены карточного дома. — Чего бы ты никогда, Такемучи? — Никогда бы не стал тебя ограничивать, — от сквозящей самоуверенности Ханагаки Санзу передергивает. Его челюсть вновь смыкается, а лицевые мышцы проступают под кожей. Одно движение — и весь этот фарс закончится. Один нажатый курок. Одна свернутая шея. Но не его… Черт побери, не его! Санзу может прикончить кого угодно в этом мире, но человека, что принес больше всего боли, он тронуть не в силах. — Но ты уже связал меня по рукам и ногам, — куда-то в пространство между ними тянет Майки. Его взгляд пустеет, а рука опускает пистолет на подлокотник сидения. — Тебе мало твоего счастья? Или что-то снова не устраивает? В темные углы разрушенного зала забираются густые, осязаемые тени. Они клубятся, питаются страхом и набирают свою силу, пока рожденная голосом Майки дрожь в телах становиться лишь заметнее. Проходят растянувшиеся в одну минуты, но вопрос его так остается без ответа. Ханагаки, набрав в рот воды, молчит, а Санзу лишь отчаяние вжимается в колени Майки, пытаясь показать, что его-то устраивает все. Лучше без Ханагаки, конечно, но в крайнем случае он смирится даже и с ним. — Так и знал, — разбивает вязкое их молчание Майки. — Ведь для тебя прошло всего лишь мгновение. — Не вини меня за то, в чем я не виноват, — вновь обретает голос Ханагаки, и Санзу чует неладное. Сомнения, точно с ноги, врываются в его голову, брови сходятся к переносице, но, взяв себя в руки, он гонит непрошенные мысли. Мало ли какие словесные обороты используют эти двое для выяснения отношений. И пусть эпитеты их пройденных друг без друга лет весьма странны, но не все же в этой жизни должно сводиться к одной лишь магии… — Не виноват… — вырывая Санзу из мыслей, зеркалит Майки чужие слова. — Тогда почему ты отказался от меня так просто? — указательным пальцем он точно невзначай обводит контур лежащего между сидениями пистолета, и тон его голоса все еще ровен, но уже глух. — Мне ведь… даже не пришлось отдаляться. Ты сделал все сам. Смотрел лишь на нее, целовался с ней и прыгал от счастья, вереща, что она согласилась стать твоей. Ты и сейчас любишь лишь ее. Так почему ты здесь? Заставить меня страдать сильнее? Заставить радоваться вашему счастью и нянчить ваших детей? — в конце своих же заданных вопросов Майки грустно усмехается. Затем качает из стороны в сторону головой, прикрывает глаза и заслоняет их от Такемичи и солнца ладонью. Его видит только Санзу, отчаянно наблюдая за тем, как с каждой секундой слабеют крепкие руки, как блестят чем-то влажным открывшиеся вновь темные глаза, и как взгляд Майки, устремленный куда-то в сплетение плеча и шеи Санзу, проваливается в пропасть. — Майки… — срывается с его губ мягкий шепот. Ладони мягко обхватывают колени Майки, и Санзу придвигается к его сидению как можно ближе, упорно игнорируя холод бетона под ягодицами. Как никогда прежде Майки выглядит ужасающе усталым. Под его глазами пятна-синяки с пол лица настолько глубокие и темные, будто-то бы он мучается бессонницей. А он ведь спит, питается почти правильно и не ведет ночной образ жизни — Санзу следит за его здоровьем, но отчего-то его лицо точно не здорово, точно он мучается чем-то невыносимо тяжелым. — Я с тобой… — заглядывая в два отрешенных омута родных глаз, произносит Санзу то единственное, чем может Майки поддержать. — Я рядом. — Эти слова не предназначены для посторонних. И уж тем более для Ханагаки, но разве какой-то Ханагаки важнее Майки? Важнее того, чтобы его чувства остались незамеченными? Чтобы он один тонул в этой холодной пропасти, высасывающей все эмоции? Слышится выдох, тихий и почти незаметный. — Я знаю, — отвечает, моргая, Майки, и все еще немного рассеянно треплет Санзу по голове. — Но не понимаю почему ты все еще со мной. — В его речах нет ответной заботы, они… точно окунают в холод. В бассейн прохладной воды, в зимний воздух без куртки. Но Санзу переживет. Он зажжет спички сам. Повернет вентиль газового баллона, растопит дрова, нальет горячей воды в купальный чан. Ему… не сложно. Ему бы только… не чувствовать сопротивление воздуха, не хвататься за пустоту и не разбиваться о гладь воды, вдыхая брызги. А все остальное… он переживет. Хоть сотню фиолетовых звезд, разбросанных по телу, хоть покрывающиеся коркой следы зубов, хоть тишину в доме до его возвращения. Все это неважно, пока Майки жив. — Я останусь с тобой навечно, — обещает в бесчисленный раз Санзу. На губах Майки появляться улыбка. Он хмыкает, будто все еще до конца ему не верит, а затем поднимает взгляд и за секунду становиться точно прозрачным, таким беспечно уязвимым, что его хочется от всего мира спрятать. — Мичи… — срывается с его губ непроизнесенное еще имя. — Давай закончим все, что между нами было, ладно? — просит как можно спокойнее Майки, но на этот раз слова пробираются через его горло, точно преодолевая тернии. — Я не хочу всего этого. Не хочу знать тебя и вспоминать, — признание дается ему с трудом, с не характерной интонацией, заставляющей Санзу заглядывать в его лицо обеспокоенней. — Ведь, каждый раз, когда я о тебе думаю, я срываюсь на нем, — оставляет Майки нежное прикосновение к щеке. — А он не заслужил. Ему и так слишком много досталось… Мозолистые пальцы скользят вниз и доходят до двух глубоких рытвин на коже у уголков губ. Не нежно, но и не грубо, они, надавливая, скользят, повторяя потресканный рисунок. Забираются в углубления, сминают выбившиеся из-под лезвия бритвы волоски щетины, и Санзу прикрывает глаза. — И он единственный, кого я могу назвать… своим. Сердце пропускает удар. Тяжело стукает в груди, а затем звуки в ушах затмевает пульс. Кажется, в печку под холодным бассейном подкинули дров, потому что как иначе объяснить от чего щеки Санзу разгораются пожаром? Не от признания же..? Он не настолько глуп, чтобы радоваться такой мелочи. Они с Майки слишком давно вместе, слишком переплетены друг в друге, слишком зависимы. Они вряд ли когда-то станут нормальными возлюбленными и отдадут друг другу всего поровну, но… возможно… даже их разбросанные по полу крупицы счастья, что осколками впиваются в ноги, после долгих лет смогут стать стеклянной крошкой? Возможно, только всего и нужно, что перетерпеть вонзающуюся в ступни боль, проследить за дыханием и не оборачиваться. И не смотреть на него. — Прости, — грозовым разрядом звучит голос Ханагаки. — Прости меня… Пальцы Майки соскальзывают с бороздки шрамов, и его лицо искажается смесью грусти и тоски. — Но ты ведь знал о моих чувствах… — возвращаются его руки к лицу Санзу, и следующими словами он точно вспарывает заживший некогда шрам. — Тебе тогда было двадцать шесть, Мичи. Двадцать шесть, а ты был едва ли умнее подростка! Двадцать шесть. Двадцать… Шесть… Осознание приходит почти мгновенно — интуиция Санзу никогда еще не подводила. Она уже составила воедино все недостающие кусочки пазла, состроив из них логичную картинку обострившихся чувств Майки, но разум упорно твердил, что молния в одно место дважды не бьет — как оказывается бьет и в природе, и в жизни. И по чувствам тоже прилетает, с размаху, грубо и обескураживающе. — Прости, — гулом в ушах разносятся очередные извинения Ханагаки. А ему бы помолчать. Дать Санзу пару секунд, чтобы переварить услышанное и избавиться от чувства дежавю, но он продолжает: — Я правда не хотел, чтобы так все получилось. Мне казалось, что твои чувства пройдут. Знаешь, как влюбленность во всех девочек из класса в младшей школе? Большей дурости Санзу в своей жизни не слышал. Мало того, что взрослый, как оказывается, мужик не способен был осознать всю глубину чувств и проявленного к нему доверия подростком, так еще и теперь порет настолько обесценивающую переживания Майки чушь в свое оправдание. — Боже, хватит, — прерывая Ханагаки, мотает головой Майки. Он реагирует быстрее Санзу, что, впрочем, не удивительно, его ведь не застают врасплох. — Я не был маленьким мальчиком, Мичи, — тон его голоса твердеет, и Майки, проморгавшись, точно очищает сознание и возвращается в реальность. Он расправляет плечи, откидывается обратно на спинку сидения и перемещает свой взгляд от Санзу к собеседнику. Кажется, этот разговор, наконец, перестает высасывать из него силы. — Да и ты, наверное, не стал бы целоваться с ребенком. Ханагаки тотчас бледнеет. — Я не воспринимал тебя как ребёнка, — произносит он, и силы покидают уже Санзу. И нет, это далеко не первый раз, когда он слышит об этом их поцелуе, но почему-то именно сейчас дурацкая ревность застилает сознание. Заставляет поджимать губы и переплетается в один ком с обидой. Наверное, Санзу совсем не такой железный, как ему бы хотелось. В его голове застряло слишком много мыслей, а тело сковывает от контрастности пережитых эмоций. И он чувствует, как неприятно стягивает его сердце, когда голос Ханагаки, звуча громче церковного колокола, разносит по округе неприятную правду: — Тогда мне и самому хотелось поцеловаться с тобой. Воздух выбивает из легких. И пусть слова эти не принадлежат Майки, не поменяют прошлое и вряд ли исказят настоящее, но, кажется, для Санзу наступает его предел. Заваливаясь вперед, он утыкается лбом в колено Майки, сминает ткань его брюк сжавшими переносицу бровями и вдруг чувствует, как теплая ладонь вновь ложится на ушную раковину, скрывая от всего мира. И, черт его побери, но поведение Майки сегодня угадать ему не под силу. Майки стал вдруг слишком непредсказуем и будто совсем к Санзу близок, что невольно с глаз его срываются соленые капли. Они резко заполняют глаза, туманят зрение и с края век капают вниз. Как у какой-то девчонки. Как у противного хлюпика. — Если бы тебе не хотелось целовать, ты бы, наверное, не возбудился, — не замечая его слез, отвечает Майки, и ладонями Санзу пытается стереть следы своей слабости. — Но ты же понимаешь, что, поступив так, ты дал мне надежду? Кожа рук вмиг становится влажной и липкой. Горечь то ли обиды, то ли ревности, то ли какого-то еще чувства, которое Санзу и сам не способен интерпретировать, с каждым услышанным словом распространяется все глубже и открывает кран соленого океана из глаз. И Санзу проклинает себя, проклинает свое сердце, что без права присвоило себе Майки, Такемичи и эту ублюдскую способность перемещения, но так и не может приказать слезам остановиться. Наоборот, с каждой секундой они подступают все больше и заполняют не только глаза, но уже и нос, заставляя его раздуться и наполниться соплями. Дышать становится труднее, а скрывать свое состояние глупо. Чем хуже Санзу будет выглядеть, тем сильнее опозорит Майки, а потому он, собрав в себе все силы, отрывается от его колена и, вскидывая голову, вымученно улыбается: — Кажется, я немного замерз, — произносит он, и темные глаза напротив округляются. — Напомни, пожалуйста, какое у нас было стоп-слово? — Санзу! — вскидывается Майки. — Нет, мое имя — точно не стоп-слово, — на изуродованных его губах застывает улыбка, а ощущение времени теряется. Две теплые ладони опускаются Санзу подмышки, заставляя его встать. Затем они же натягивают на бедра трусы, поочередно отрывают от пола ступни, вытаскивая пыльные края штанин из-под остроугольных туфель, и натягивают штаны к поясу, застегивая пуговицу и скрывая за тканью бледные ноги. Санзу же из-за водной пелены наблюдает за Майки, поливая его выбеленную макушку нескончаемым обрушившимся на Токио ливнем. Он послушно поднимает ноги, убирает руки, когда Майки поправляет посадку брюк на поясе, и только, глупо улыбаясь, кивает в ответ на его причитания о самочувствии. Санзу и сам не знает почему сейчас ревет. Почему показывает свою слабость перед заклятым соперником, но, кажется, от всех этих эмоциональных качелей он… немного сломался? Не прошел проверку на прочность и дал трещины. — Господи, да что теперь с тобой делать? — поднимаясь на ноги, вопрошает обеспокоенно Майки, но Санзу лишь в голос всхлипывает, заставляя его пойти дрожью. — Ты же знаешь, что я понятия не имею, как успокаивать людей! — раздражается он, заглядывая в красные глаза, но после лишь громко вздыхает и стаскивает с плеч свой объемный лонгслив. Вскоре тот оказывается на Санзу, и становится теплее. В целом, так жить уже можно. Только ноги немного гудят от долгого стояния на коленях, и коленные чашечки зудят, но это легко и перетерпеть, когда от одежды Майки пахнет его любимым одеколоном. Чуть сладковатым, цитрусовым запахом, тем, которого больше не выпускают, тем, которого остались невидимое глазу количество во флаконе. К горлу снова подступает ком. Санзу совсем расклеивается, и от мыслей, что Майки истратил последние капли духов для встречи с Ханагаки, становится так ужасающе обидно, что слезы льются сильнее. — Ну ладно, иди сюда, — Майки тянет Санзу вниз, заставляет уткнуться носом в сгиб обнаженного плеча, и принимает на себя мокрые капли. — Тише, — обнимает он тонкую талию. — Хочешь не буду больше ничего спрашивать? И, наверное, Санзу ужасающе глуп и смешон в своем желании, но он мелко кивает, лбом размазывая соленое море, собравшиеся в ложбинке у стыка плеча и шеи Майки. Если все это их мучение можно прекратить, то он не против стать первым, кто об этом попросит. — Хочу домой… — тихонько признается Санзу, говоря едва ли многим громче шума от пронзившего улицу гудка поезда, но Майки его слышит. — Тогда поехали, — его голос уже не так мягок, как парой минут назад, но он спокоен. Майки не злится и лишь легонько похлопывает Санзу по талии, каждым своим хлопком заново выстраивая под его ногами твердый пол. С его помощью эмоции угасают, уходят с плеч и растворяются в теле, рождая за собой пустоту. То странное спокойствие, что всегда наступает в горах после схода лавин, когда сотрясенные мощью склоны, обнажившись, остаются в тишине. Санзу отодвигается от Майки, кутается в приятный на ощупь лонгслив, но тот так некстати оказывается ему по размеру, что спрятаться в объемной на Майки ткани не получается. Наоборот, она, точно издеваясь, обтягивает крепкие руки и заканчивается ровно чуть выше синих ободков-колец на запястьях. Приходиться собраться. Тем более когда два черных омута его глаз смотрят так пронзающе. Время для сентиментальных глупостей кончается. — Вытрись, — велит, наконец, Майки. Санзу кивает, тянется грязными своими руками к лицу и тыльной стороной ладоней растирает липкую кожу щек. Он старается дышать ровно, через едва приоткрытый рот, заправляет за уши выбившиеся пряди волос и смаргивает скопившуюся в ресницах влагу. Готов. Ему бы правда еще глаза вытереть, но руки ужасающе грязные. — Блять, Санзу, — закатывает глаза Майки, видимо замечая его смятение, а затем резко задирает свой на Санзу лонгслив и двумя совершенно неаккуратными движениями убирает его краем из глаз остатки слез. — Покроешься прыщами — сам виноват. Нахера по роже всю эту рыготину с пола размазал? — раздражается он, но звучит совсем не угрожающе, наоборот слова его зарождают в груди Санзу вдруг из ниоткуда взявшийся смех. Тонкие губы на этот раз по-настоящему правдиво растягиваются в улыбке, и Санзу не удерживается, сначала хмыкает, а затем, прикрыв глаза, тихонечко хихикает. Прыщи — смешное слово. И ситуация не менее забавная. У Санзу действительно ужасно чувствительная кожа. Ее обжигают малейшие солнечные лучи, обветривает морозный и влажный воздух зимой, а еще она реагирует на смену воды, и в последнюю их вылазку в Китай Санзу покрылся шелушащимися пятнами со лба до подбородка, но никогда еще прежде Майки не отчитывал его за неосторожность. — Ты сегодня чокнулся, — смиряя смеющегося Санзу взглядом, констатирует Майки. И он прав. Чертовски прав, потому что этот день — апогей всех предыдущих — Санзу подкосил. Слишком много информации свалилось разово, перемешало мысли и перекосило эмоции. Отправляясь сюда, в этот заброшенный торговый центр, Санзу корежило от мысли, что они идут общаться. Не убивать — Майки одним своим взглядом пресек любые на этот счет мысли — а именно разговаривать. О чем? Зачем вообще поднимать какие-то темы спустя столько лет? Санзу распирала злость, затирала восприятие реальности и гасила правду — он ревновал. До чертиков боялся Майки потерять. Ведь Ханагаки — любовь всего юношества Майки — слишком опасный соперник. Непредсказуемый и упертый дурак, а, как говорит Коко, с такими сложно иметь дело. Впрочем, Коко и самого Санзу не слишком жалует, и, кажется, между ним и Ханагаки куда больше общего, чем хотелось бы. Например, у них обоих весьма хороший вкус на мужчин. — Раз пришел в себя, собирай вещи и пошли, — командует их хороший-вкус, и Санзу отмирает. Переводит взгляд на пол, находит ком грудой сваленных вещей; отброшенный безрассудно ко входу пистолет, наушники и, наконец, делает шаг. Ноги, все еще немного ватные, подгибаются в коленях, но в следующее мгновение Санзу подбирается. Он обязан уйти достойно. Уйти тем, кого Майки назвал своим. И так, чтобы у Ханагаки не осталось сомнений с кем ему придется иметь дело, если он вновь захочет Майки получить. В их мире ему нет места. В их мире нет ни слез, ни вопиющей жестокости, ни удушающей нежности. Они с Майки существует вполне мирно. Спят по нескольку дней друг у друга в кроватях, покупают один номер в гостиницах, знают что заказать на завтрак и когда кончается пачка сигарет. Майки курит крепкие, те, от которых сводит легкие и запахом пропитывается вся квартира, а Санзу предпочитает тонкие с ментолом. Их пепельница все время переполнена, на кухне нет столовых приборов кроме пластиковых, а кружки всего две: одна Майки с покоцанным изображением плюшевого кота, а другая Санзу — простая черная. Впрочем, они оба редко бывают дома, у Майки дома, если говорить точнее, — диван в офисе неплохо заменяет полноценное спальное место. — На этом тогда предлагаю закончить и отпустить друг друга, — произносит Майки, пока Санзу складывает наушники в зарядный блок. — У тебя своя жизнь, у меня теперь тоже. Поэтому, надеюсь, ты понимаешь, что распространяться о том, что ты здесь увидел, не стоит, — опускает он руки в карманы штанов. — И да, — с этими словами тон его голоса меняется на тот, каким обычно Майки выносит последние предупреждения, — дальнейший поиск контакта со мной, будет восприниматься Бонтен как угроза нашей деятельности. Ханагаки сглатывает, но в отличие от ожиданий больше не сопротивляется — лишь кивает. — Хорошо, — поднимает он свой наглый взгляд прямо на Майки, сводя к переносице брови, — если тебе так будет легче. И, пожалуйста, если сможешь, не держи на меня зла, — неловко облокачивается Ханагаки на свои колени, но взгляда от Майки не отводит. — Я виноват, что поддался чувствам и оставил тебя с надеждой, но, я правда не хотел причинять тебе боль. Это лишь моя ошибка, и я прошу за нее прощения. Ты не должен был страдать из-за меня, Майки. Поэтому… живи счастливо. Все это больше походит на лицемерие. Жестокую насмешку над судьбой человека, отдавшего себя во благо других. Ханагаки ни на грош не представляет через сколько ядовитых шипов прошлого Майки пришлось пройти и каким тяжелым следом ступала за ним неразделенная его любовь. Незнание — счастье. Так ведь говорят? И, если Ханагаки ни черта не знает, то пусть бы держал свой язык за зубами! Но, кажется, Майки реагирует на очередную вопиющую его бестактность проще. — Ладно, — только и отвечает он, поднимая вверх рычаг предохранителя и возвращая пистолет на законное место на поясе. — Готов? — обращается он уже к Санзу, смеривает взглядом опухшее его лицо и, дождавшись кивка, на пятках разворачивается. Очередная непонятно зачем устроенная встреча подходит к концу. Совсем не так успешно, как могла бы, но Санзу все еще идет рядом с Майки, а его нервный срыв навсегда останется в этих стенах. Не так уж и плохо на самом деле. Санзу и сам мечтает поскорее о нем забыть и высморкать забитый нос в очищающие салфетки, валяющиеся в бардачке машины. Он хочет приехать к Майки, отмыться, выпить чашечку кофе с ликером и проспать до следующего утра, чтобы завтра стать прежним собой. Чтобы спокойно разбирать бумаги под причитаниями Коко, чтобы подшучивать над их новым секретарем, которого Ран глазами разложил на всех горизонтальных поверхностях их офиса, и, возможно, спустить, наконец, пару другую пуль в оборзевших шестерок, распоясавшихся настолько, что информация из их фирмы постоянно утекает на сторону. Это дело беспокоит его сильнее остальных, и от воспоминаний об устроенной копами проверки их перегрузочного склада у Санзу в венах разгоняется кровь. Ближе к вечеру он точно уточнит у Сои как продвигаются его дела с расследованием, но сначала поест. Сначала удостовериться, что с Майки все хорошо, что в ближайшую неделю он будет работоспособен и трезв. — Прощай, — в дверях произносит его любимый и переступает границу проема. — Прощай. Санзу оборачивается, встречается взглядом с побитым, точно щенок, Ханагаки и только сейчас понимает, что чтобы не произошло завтра, что бы не случилось этим длинным впереди днем, но он победил. Отстоял свое право разделять с Майки каждый его вдох и выдох, так еще и наверняка узнал об ответных к нему чувствах. И ради этого стоило понервничать, стоило перетерпеть разъедающую изнутри жажду мести и отпустить Ханагаки невредимым. Если Майки так будет легче. Если тяжесть его ноши хоть на немного уменьшится. Санзу сделает так, как велит Майки, но где-то в ночных их разговорах, в выпитых бокалах вина и бесчисленных бычках сигарет он оставит невидимые подсказки и направит Майки своей мягкой рукой на те дорожки, которые подарят им свободу.