ONSRA

Подъем в шесть тридцать. Крепкий кофе, прохладный душ, одинокая белая постель. Джисон всегда просыпался раньше будильника, вставал с постели, аккуратно заправляя ее и складывая поверх белого пледа — большие, такие же белоснежные подушки. Он открывает окна настежь , чтобы впустить прохладный утренний летний ветер. На улице уже вовсю шумит город, поют птицы и одинокие люди встречают свое утро с сигаретой между пальцев, вдыхая свежий воздух, стоя на балконе. Попивая свой утренний кофе, Хан делает несколько пометок в своем блокноте, где по пунктам расписана вся его неделя. Начиная с ужина с семьей Луны в это воскресенье и заканчивая тремя совещаниями во вторник, среду и пятницу. Он потянулся за мобильником, что был отложен на кухонную столешницу еще ночью, на нем больше пяти непрочитанных сообщений с подписью «Любимая» и два пропущенных звонка. Джисон смахивает уведомления, не читает смски и вновь откладывает телефон в сторону. День не обещает быть насыщенным. Скорее рутинным, обычным, скучным, прописанным до мелочей. Забрать Луну от родителей, подвезти ее до ресторанчика, где она обычно завтракает с подругами, доехать до офиса, проработать очередной день, наполненный бумагами и вечными созвонами, а следом — забрать возлюбленную с театра и поехать домой. Все четко по плану. Дорога до дома Луны было недолгой, она уже ждала его в ворот. Как всегда в светлом платье, маленькой сумочкой и на высоких каблучках. Ее волосы убраны в высокий пучок , а на губах красуется розовый блеск, придавая им сочный вид. — Привет. — холодно говорит девушка. Она все еще обижена. Джисон тянется, чтобы оставить на ее румяной щеке поцелуй, но она отстраняется. Гордо отвернувшись, она молчала всю дорогу до ресторана. Хан пытался несколько раз нарушить это душащее молчание, спрашивал про родителей, сестру, интересовался, во сколько ее забрать с театра и не хочет ли она пообедать вместе. Луна молчала, все время теребила подол платья и сжимала губы в тонкую линию, показывая свое безразличие, хотя обида внутри разрывала ее на части. Хотелось высказать ему все, за все обиды, за весь холод и отстраненность. Но она молчала. Мама учила ее быть сдержанной, прислушиваться к любимому и делать так, как он считает нужным. Молчать, быть терпеливее и не провоцировать скандал лишний раз. Она старалась. Изо всех сил она пыталась быть послушной дочерью, примерной ученицей и хорошей невестой. Ее так воспитывали. — Джисон хороший муж, ты должна слушаться его. — повторяла мама весь прошлый вечер, пока Луна перебирала еду в тарелке, так и не поев. — Он мне не муж. — тихо шептала девушка. — Это временно. Веди себя лучше, угомони свой характер. Ты выводишь его из себя, пока он работает на ваше будущее. — твердил отец. Луна закатывала глаза. Будь послушной, будь хорошей, будь терпеливой, нежной, красивой, ухоженной. Люби того, кто делает ради тебя все. Луна любила, чистой, искренней и нежной любовью. Обижалась, злилась, срывалась, но все равно любила. Даже когда он молчал неделями, даже когда он кричал на нее, даже когда игнорировал и пропадал. Она любила его будучи ребенком и будет любить до конца своих дней. Он ее первая любовь. Ее детские наивные чувства никуда не делись. В грубом и холодном Джисоне она все еще видела мальчишку, которого наряжали в нелепые костюмы с бабочкой и заставляли учить взрослые речи. Мальчишку, который целовал ее в щеки и всегда держал за руку, когда ей было страшно или грустно . Который играл с ней в куклы, хоть ему это и не нравилось, который восхищался ее бантиками и всем говорил, что она его. Она всегда будет принадлежать только ему. — Я заеду за тобой в восемь, хорошо? — Джисон смотрел на нее, целуя нежную руку и с легкой тоской. Он виноват, бывает перебарщивает, но никогда не извиняется. Ему проще сделать вид, что ничего не произошло и относится к любимой с той же нежностью, что и она к нему. Луна таяла, когда он целовал ее, когда смотрел с обожанием. Ей не нужны извинения , ей нужна его любовь. И эта любовь таилась во взгляде , в касаниях и поцелуях, в нежных объятиях и прозвищах. В заботе, в белых розах. — Хорошо. — охрипшим голосом сказала девушка и притянулась к губам напротив. Они на вкус как горечь, как боль и обида, как самая сильная любовь с оттенком металла и крови на языке. Ее губы были мягкими, сладковатыми и теплыми, такими правильными, с клубничным вкусом. Все так привычно и знакомо до боли. Джисон отвечал на ее поцелуй, автоматически, словно это очередной утренний ритуал, как чистка зубов и теплый душ перед началом рабочего дня. Луна целовала так , будто это ее единственная возможность быть как можно ближе, пока это позволительно, пока Джисон ее снова не оттолкнул. Руки парня сразу же оказались на тонкой талии любимой, он слегка сжал ткань ее платья и притянул чуть ближе к себе. Она не отрывалась, хваталась за каждую возможность ощутить тепло любимого и родного тела, грубость его сухих губ и терпкий аромат его парфюма. — Мне пора. — сказал Джисон, поцеловав ее в лоб и слабо улыбнувшись. Девушка кивнула, сильнее сжала сумочку в своих руках и вышла из машины. Офис встречал привычными лицами, что ярко улыбались своему начальнику. Джисон зашел в лифт, кивнул Феликсу, что устало потирал шею и зевал. — Твой отец в переговорной. Губы Джисона тут же превратились в тонкую линию, а кулаки сжались сильнее. Для красочности этой недели не хватало только визита отца со своими недовольствами и новыми правилами. Он же тоже имеет статус в этих стенах. — Как прошла ночка? — Джисон ухмыляется, заметив слабый красный укус на шее Феликса. Тот тут же прикрыл его ладонью и покраснел. — Не плохо. — начал Феликс, после небольшого неловкого молчания. — Хенджин вчера поднакидался и чуть не разбил машину. Пришлось уехать домой раньше положенного. — А что, ребята еще долго гуляли? Они вместе вышли из лифта и зашли в кабинет Хана, где он тут же разложил все свои вещи из рабочей сумки. Феликс присел на диван, откинувшись и еще раз зевнув. — Вроде да, не знаю. Мне Мия писала около шести утра и спрашивала где Чан. Джисон удивленно изогнул брови и сел рядом с Феликсом, позволяя отцу еще немного понервничать и посидеть в одиночестве, тихо матеря единственного сына. — Да, точно! Почти все разъехались, когда мы с Хваном уехали. Остались Чан, его танцор… — Феликс потер переносицу. — Минхо вроде. Еще остались девчонки и Чанбин. Он тоже перебрал вчера. — Ли усмехнулся. — Собирался гоняться с Чаном на его тачку. Помнишь, та что у него в гараже уже года три пылится? Минхо? Хан нахмурился. Он знал почти всех, кто приезжал на пляж. Даже тех, с кем особо не общался, но каждое из их имен хотя бы раз звучало в общих разговорах или отдаленно слышалось в гонках. — Минхо.. это вот этот незнакомый тип? Джисон вспомнил яркий взгляд с горящей искрой во взгляде, от которого тут же сердце забилось сильнее и перед глазами всплыл образ темного незнакомца. — Да. Он пару раз уже появлялся в нашей тусовке, ты его не видел? — Феликс хмурится и недоверчиво смотрит на друга. — Нет. Отец: Тебя долго ждать? Безответственность! Хан закатил глаза, встал с дивана, уже не особо слушая, что рассказывал Феликс. Он поправил манжеты рубашки и вышел из кабинета. Коридор казался длиннее обычного. Джисон шел увенно, прокручивая все возможные сюжеты их разговора. Каждый шаг отдавался глухим эхом, секретари опускали глаза в пол, сотрудники шли быстрее и почтительно кивали. Эти стены, эта империя. Тут он не просто Хан Джисон. Он наследник, глава, руководящее лицо, тот, кого боятся и уважают. Но не так, как его отца. — Ты даже не старался поторопиться. — возмущенно говорит Хан старший. Он сидел в самом конце длинного стола переговорной, переписывался с кем-то в телефоне и даже не взглянул на сына. — А ты куда-то спешишь? Джисон подошел ближе , сел на стул рядом и сложив руки в замок, взглянул на отца , который все еще был полностью безразличен. Он ткнул ручкой в парочку бумах, чтобы Джисон подписал их. — Ты тратишь много времени на песенки, показатели падают. Хан старший отложил телефон в сторону и указал на две бумаги, в которых красовались отчеты за прошлую осень и прошедшую весну. Он снял очки, потер переносицу, прикрыв глаза. — А еще мне звонил отец Луны. Сказал, что ты снова отправил её жить к родителям. Вы поругались? Парень пожал плечами, он откинулся на спинку стула и хмыкнул. — Ты же хочешь хороших показателей? Вот, я отложил то, что мне мешает, чтобы сосредоточится на работе. Отец громко ударил по столу, но Джисон даже не вздрогнул. Он продолжал безразлично смотреть на то, как Хан старший встает со стула и засунув руки в карманы, отворачивается к окну, всматриваясь в бесконечные офисные небоскребы. — Не позорься. Пусть Луна возвращается домой. Я не собираюсь чистить новости от ваших разногласий и слухов. Джисон цокнул. — В субботу вас приглашают на мероприятие, хочу видеть вас вдвоем. Счастливых и любящих друг друга! — мужчина поправил пиджак и вновь указал на папку с бумагами. — Подпиши. Его холодный взгляд прошел насквозь, пробирая до дрожжи. Джисон оставался безразличен. Он поставил несколько подписей и стал скучающе крутить ручку между пальцев , пока отец продолжал бурчать о каком-то позоре и недовольствах инвесторов. — Мне пора работать. — сказал Джисон, вырисовывая на столе невидимые круги. — Я тоже спешу. — мужчина выглянул на свои часы и поправив очки, подошел к двери, едва коснувшись ручки. — Если я еще раз увижу такие большие суммы, отправленные в агентство Бан Чана для спонсорства песенок, то буду урезать бюджет. Дверь хлопнула, Джисон продолжал сидеть на том же месте и играться с ручкой, одной рукой держать за голову. — Будто меня это ебет. Рабочий день тянулся бесконечно. Встречи, подписи, звонки. Он пропустил обед, вновь проигнорировав Луну, поставив телефон на беззвучный и закинув его в полку рабочего стола, лишь бы не мешал. Люди говорили, лица мелькали, перед глазами появлялись новые и новые папки бумаг, а глаза уже устали от бесконечного мелкого черного текста. Бан Чан: Заедешь после работы ко мне? Я послушал твою демку, есть некоторые мысли.

Вы:

Да хоть сейчас могу приехать.

Надо перезагрузится.

Бан Чан: Жду тебя, сладкий) Джисон слабо улыбнулся. Он скинул с плеч пиджак, что скрывал движения, снял часы, которые дарила ему Луна. Он сложил их в красивую коробку и спрятал в сейфе, вместе с некоторыми ценными бумагами. Он предупредил Феликса, что отвлечется и если вдруг ему напишет Луна, то пусть он прикроет его. Соврет, скажет , что Джисон очень занят работой и ему не до телефона. Его черная малышка пряталась в углу парковки , она словно летучая мышь скрылась в темноте, желая вот-вот показать себя громким ревом и скоростью. Музыка в машине играла тихо, но это все равно позволяло Джисону вслушиваться в бит, покачивая головой и постукивая пальцем по рулю, пока пейзажи города мелькали за окном. Легкий ветер проникал в машину через открытое окно, отрезвляя разум и уставшее тело. А солнечные очки спасали от яркого летнего солнца. Агентство Чана находилось всего в получасе езды от офиса. Джисон неспешным шагом поднялся на второй этаж, прошел вдоль ярких постеров и зашел в дверь, что находилась в самом конце коридора. Свет приглушенный, слегка фиолетовый от яркости подсвеченных деталей аппаратуры. Банчан сидел за огромным компьютером и прослушивал мелодию, отстукивая бит ручкой по столу, внимательно вслушиваясь. — Что-то задумал? — Джисон пугает друга, тот вздрагивает и ярко улыбнувшись, здоровается с Ханом. — У меня дня три не доходили руки до твоего трека, а середины весь день слушаю, не знаю что придумать. — говорит Чан, вновь отматывая трек к началу. — Я не собирался его продавать. — говорит Джисон, садится за стул и закатывает рукава. Он берет лист с лирикой Чана, вчитываясь в текст. — Я и не собирался его отдавать кому-то другому. Он написан в твоем стиле, под тебя, а не для кого-то. Давай вместе напишем лирику и выпустим? — видно, как Чан загорелся этой идеей. — на текст не смотри, он сырой, просто набросал, что в голову пришло. — Чан… — начинает Джисон, понимая, что он ни при каких обстоятельствах не сможет выпустить музыку под своим именем. Не подходит имиджу, не соответствует должности, не подходит под прописанный план. — Мы должны попробовать, Джисон.. — Чан умоляюще сложил руки и стал смотреть самым жалобным взглядом. — Ты понимаешь, как это стрельнет? Давай как в старые добрые? Джисон хмурится. Он не имеет право, хотя очень хочется. Они больше не в университете, чтобы баловаться с музыкой и играть в артистов. — Чан, я по поводу репетиции… — без стука, в дверном проеме появляется брюнет. В светлой футболке, спортивных штанах и кедах. Его волосы взъерошены, а на щеках все еще присутствует слабый румянец. — Ой, извините. Минхо. Тот парень с пляжа и неожиданно появившийся в агентстве Чана танцор. — О, Минхо. Репетиции обсудим позже. Помоги нам с Джисоном, послушай трек. Чан не успевает нажать на мышь, как Джисон накрывает ее первый, не позволяя включить музыку. Он жмурит брови, когда Бан смотрит на него с непониманием, но кивает, убирает руку и переводит взгляд на Минхо. — Пойдем, обсудим репетиции. Джисон чувствовал, как чужой взгляд прожигает спину и скрывается за дверью, что с громким щелчком закрывается. Хан включает трек, вслушивается в ноты, написанный им же, в басы и такт. Все это звучало гармонично, особенно заедало в глубине души и было действительно тем, что подходило Джисону. Хан прячет файл с музыкой в папку, скрытую в углу рабочего стола. Там, где хранились и остальные треки, оставленные до лучших времен. Некоторые из них с прописаной лирикой, с записанным репом, с проработанными деталями. Их слушал только Чан, никто больше. Он приходил к Чану раз в неделю, каждую ночь после работы, закрывался в самой дальней комнате, писал лирику, пробовал новые стили, выплескивал все то вдохновение, что копилось в нем с каждым днем все больше. Все страхи были прописаны в новых строчках, чувства скрывались под битами. Он жил этим, но не позволял, чтобы все это вылезало наружу. Джисон являлся анонимным совладельцем агентства Чана, был автором песен для начинающих артистов, он дарил этому месту вдохновение и силы, хоть и под чужим именем. Не попрощавшись с Чаном, Джисон вышел из студии через час, на улице уже успело потемнеть, небо затянулось тучами и начался мелкий дождь, моросящий, мерзкий. Пока Хан шел до машины, что стояла на стоянке, он успел слегка промокнуть , укладка развалилась и мокрые пряди спадали, падая в глаза и мешаясь, рубашка промокала все быстрее и быстрее, пока он искал ключ от машины в своих карманах. — Ты не очень похож на тех ребят, что приходят сюда песни записывать. — слышится бархатистый голос за спиной. — Они сюда в таких нарядах не ходят. Джисон поворачивается. Около красной Subaru, словно тень, стоял Минхо. Он ухмылялся, держа сигарету в тонких пальцах. Его мокрые волосы все еще взъерошены после тренировки, поверх белой футболки была накинута черная кожанка, та , в который он был прошедшей ночью. Минхо не смотрел на него, но будто бы даже так, Джисон ощущал на себе этот жадный, искрящийся взгляд. — А ты знаешь всех, кто сюда приходит? Минхо пожимает плечами, он прислоняет сигарету к губам и делает долгую затяжку, следом выпуская едкий дым в прохладный воздух. — Тебя я вижу тут часто. — томным голосом говорит он и поднимет свой взгляд. Он будто оценивает Джисона с ног до головы, а затем, смотрит в душу. У Хана воздух в легких заканчивается и земля под ногами почему-то становится сплошной ватой. Он чувствует, как пульс учащается, а дыхание становится сбитым. Он замечает каждый свой вдох и выдох, но с каждым новым, он будто бы забывает как дышать. — А я раньше тебя тут не видел. — Джисон старается говорить сухо, почти безразлично, но выходит плохо. Он делает шаг вперед и прячет промокшие руки в карманы. — Уверен? — Минхо хмыкает. На его лице появилась самодовольная улыбка, а взгляд стал еще более ехидный. Паника накрывала его одна за другой. Смесь всех чувств в один единый комок, застрявший где-то в легких, он кололся, рвался наружу и не позволял вымолвить и слова. Он видел этот наглый взгляд и раньше. Он прятался в темных коридорах студии, в углах его собственно офиса, в машине его лучшего друга. Эта искра в глазах, легкая ухмылка, жадность, все это пряталось в темноте его рутинных дней, расписанных по плану. Минхо молча докурил сигарету, выкинул на мокрый асфальт и прижал носком своих кед. Как пафосно и наигранно. Он сел в свою машину, завел мотор и тут же скрылся за поворотом, оставив Джисона один на один с чувством, будто его рутинность нарушило что-то. Треск был еле слышным, но отчетливо чувствовался в сдавленности легких и затаившемся ритме сердца. Пара карих глаз, преследовавшая его изо дня в день. Луна была проигнорирована и сегодня. Чат с ее именем был спрятан в архив, а бесконечные звонки были сброшены моментально. Джисон сидел в своей машине, стоя около собственного дома, но не имея возможности и сил, чтобы выйти и отправиться домой. Рубашка мокрая, волосы спутаны и превращены в крах, пиджак, рабочая сумка, документы, все осталось брошено в офисе. Он слушал, как каждый бит проникал в душу, он протекал по венам, питал, позволял оставаться в трезвости. Оценивающая пара карих глаз засела в мыслях, не позволяя думать о чем-то другом. Джисон привык быть тем, кто оценивает, кто контролирует. Кто смотрит и решает. Его взгляд всегда был сверху вниз, у него статус, должность, фамилия. А сегодня его считали, словно самую простую книгу из сотни страниц.