La vie est belle

Коробки два дня лежали, как чужая тайна. — Нет, Тор, ничего. Наверное доставщики перепутали адрес, или накладные. У меня только киллограмы кофе. В подсобке «Rien de plus» и без них было тесно: молоко, мешки с зерном, лишние стулья на случай наплыва, старые плакаты, которые «когда-нибудь пригодятся». Запах, который он не хотел чувствовать никогда... он почувствовал уже на следующий день. Сначала — еле заметный. Сладковатый, густой, как чужие духи в слишком жарком метро. Молоко так не пахло, кофе — тем более. Две большие коробки, которые он назвал как «Ничего» стояли тихо, как два молчаливых свидетеля. Он подошёл. Провёл пальцами по картону. Под ними — знакомый шершавый логотип поставщика цветов. Стикер с названием партии. Ещё один — с пометкой «fragile». Тот самый, который он вчера утром проигнорировал. Запах стал сильнее, едва он наклонился: не свежесть, не зелень, не лес. Сладость, которая уже перешла грань, — как фрукты, пролежавшие лишний день в тарелке. Он выпрямился резко, как будто его ударило. — Потом, — сказал сам себе. Снаружи звенела дверь, кто-то говорил «два капучино на вынос», кофемашина звала. Подсобка захлопнулась. Запах остался внутри. Второй раз он столкнулся с этим запахом вечером. Когда закрылся, выключил часть света в зале и пошёл за коробкой с сиропами, он снова оказался лицом к лицу с тем, чего не хотел иметь. В тесном пространстве подсобки запах уже не «еле заметный» — он лежал в воздухе плёнкой. Сладкая, тягучая, с пряной ноткой — красивой, если не слышать, откуда она. Мобиус опёрся плечом о стену. В голове всплыла картинка... утро, ещё до Тора, которое он совсем не помнил, пока не посмотрел на коробки: Локи, облокотившийся о стойку, короткий вопрос, который прозвучал «между прочим», но не был таким: — Вы ничего случайно не получали не на своё имя? Наш водитель иногда тупит по улицам. Он тогда был усталый. Утро смешался в кашу из заказов, поставок, накладных, вежливых улыбок и банковских звонков. — Нет, вроде бы, — махнул он рукой. — Всё для кофейни. «Вроде бы» теперь отозвалось в голове эхом. Он ударил ладонью по дверце старого холодильника, зло, но тихо. — Молодец, Месье Руан, — сказал себе вполголоса. — «Вроде бы»... Можно было в этот же момент взять нож, разрезать скотч, открыть коробки. Можно было выйти через минуту к Локи, который в этот вечер ещё долго пытался найти заказ по всей чёртовой улице, у кого только можно. Можно было сделать много правильных вещей. Он выбрал одну неправильную: — Утром, — буркнул он. — Утром, с ясной головой. Выключил свет, притворился, что запах — плод воображения. Утро не принесло ясной головы. Принесло поставщика молока, который перепутал процент жирности. Молодого бариста-стажёра, уронившего стопку тарелок. Две туристки, которые полчаса фотографировали меню, ничего не заказывая. Локи, проходящего мимо витрины — слишком быстро, чтобы их взгляды столкнулись. И Тор, заглянувшего на бегу: — Малой всё ещё бесится из-за этих цветов, — бросил он, забирая свой флет-вайт. — Готов убить лично «каждого виноватого и просто стоящего рядом». Мобиус сжал зубы. — Нашёл? — спросил он, делая вид, что интересуется буднично. — Пока нет, — вздохнул Тор. — Поставщик кричит «у нас подпись!», Локи кричит «вы все идиоты», водитель клянётся, что оставил «там, где сказали». Я между ними, как психотерапевт на семейной сессии. — Он хмыкнул. — Если вдруг у тебя в подсобке стоит что-то, что похоже на очень дорогую ошибку… лучше скажи мне первым. Я хотя бы сглажу, когда малой взорвётся. Тор смотрел своими голубыми глазами так, будто всё знал, но Мобиус всеми усилиями отгонял эту мысль. Мобиус чуть не произнёс «да сказал же — нет!». Чуть. Но язык застрял, наткнувшись на запах, который уже пробивался из-под двери подсобки. — Я снова посмотрю, — только и ответил он. Ещё полдня он ходил вокруг этой двери, как вокруг аварийного люка. Кофе, люди, гул улицы — всё шло по распорядку. Только где-то на краю сознания всё время маячила мысль: «Открой. Сейчас. Открой же» Он не открывал. Разобраться с хаосом в подсобке его заставила не совесть, а необходимость... На второй день у него банально закончилось место. Он пытался поставить ещё одну коробку с одноразовой посудой — и понял, что физически не может протиснуть её мимо тех двух больших коробок. — Всё, — выдохнул он, чувствуя, как внутри что-то сдаётся. — Хватит. Скотч поддался под ножом с неприятным, липким шорохом. Как будто коробки сопротивлялись до последнего. Крышка поднялась. В нос ударило сразу. Не просто сладко — приторно. Запах, который одновременно хотел понравиться и уже задыхался от собственного старания. Лепестки garden roses лежали плотными слоями, каждый — как сложенный из тонкой ткани. Но краешки у многих уже потемнели, стали коричневыми, ломкими. Белый стал не белым, а кремово-грязным, как платье, в котором кто-то прошёлся по лужам. Протеи, те самые, ради которых, возможно, кто-то готов был переплачивать, выглядели как маленькие мёртвые короны. Снаружи ещё красивы, внутри — влажные, потянувшиеся к гниению. Вода на дне вёдер была мутной. Стебли слизились. Мобиус сел прямо на ближайший ящик с посудой, как будто у него подкосило ноги. Взял одну rose — аккуратно, двумя пальцами. Бутон ещё держался. Если не смотреть на края, можно было притвориться, что всё в порядке. — Чёрт, — прошептал он. — Чёрт... В голове тут же всплыл голос Локи — тот самый, из позавчерашнего утра: «Вы ничего случайно не получали не на своё имя? Наш водитель иногда тупит по улицам» Его собственное «Нет, вроде бы» теперь звучало интонацией Лорана из Руана, который так же «вроде бы» подписывал контракты, не глядя, пока бизнес трещал по швам. Он посмотрел на бутон в руке. На потемневшую белизну. На зелень, которая ещё держалась. Мёртво-красивый. Если поставить его в вазу, он, возможно, простоит ещё день. Клиент, не разбирающийся в цветах, скажет «как из фильма». Но Локи увидел бы сразу. Он видел такие вещи издалека. — Ты получил не свои цветы, — сказал он себе. — Подписал. Не проверил. Два дня прятал голову в песок. Браво. Он положил бутон обратно, как будто боялся сломать даже то, что уже было сломано. Сладковатый запах въедался в горло. «Чёртов город», — звучало в голове чужим голосом. Запах гнили странным образом наложился на его собственные воспоминания: подсобка в Руане, где они когда-то хранили старые мешки с зерном «на потом», пока в углу не завелась плесень. Тогда он тоже «дотянул до выходных» с уборкой. Тогда это обернулось мышами, испорченным товаром и ещё одним пунктом в списке «почему нам не доверяют». История, похоже, любила повторяться. Он опустил локти на колени, провёл ладонями по лицу. Признаться Локи сейчас означало признаться не только в ошибке. Это было бы признание: «Я тебя подставил. Я знал, что что-то не так. Я два дня ничего не делал». Гнев Локи он мог себе представить — холодный, точный, с фразами, которые попадут в самое больное. Не крик — хуже: медленный, взвешенный, презрительный: «Конечно же. Вы понимали, что это может быть не Ваше, но даже не посмотрели». Ему вдруг стало физически холодно, как будто в подсобке открыли окно. — Извини, — сказал он в пустоту, сам не зная, кому. — Извини, что я не оказался лучше, чем есть. И не оправдал даже твои худшие предположения, чёрт возьми Он мог сейчас пойти и сказать всё. Выйти в цветочный, где Локи, скорее всего, пытался из ничего сделать «магию», и выложить: «Цветы были у меня. Они испорчены. Это моя вина. Я оплачу заказ, я…» Возможно, Локи бы кричал. Возможно, бросал бы что-нибудь в стену. Возможно, плюнул бы ему в лицо. Но это был бы честный скандал. А честные скандалы, как показывала жизнь, иногда заканчиваются примирением. Он сидел с этим знанием ещё пару минут. Потом медленно опустил крышку коробки назад. Не до конца — как будто оставляя себе щёлочку для воздуха. — Завтра, — выдохнул он. — Я скажу завтра. Когда… сформулирую что сказать, что бы он меня не придушил. Подсобка наполнилась приглушённым шорохом картонных стенок, вновь притёршихся друг к другу. Запах никуда не делся. Он вышел, закрывая дверь. Стоял пару секунд, прислонившись лбом к тёмно-зелёному косяку. В зале кто-то смеялся. Кофемашина шипела. Через витрину мелькнул силуэт Локи — быстрый, острый, как штрих карандаша. Мобиус выпрямился, натянул привычную улыбку, вышел за стойку. Клиентка у окна спросила: — У Вас всё в порядке? — Да, — ответил он слишком быстро. — Просто… много дел. Подгнившее чувство вины спокойно устроилось у него где-то под рёбрами. Признаться — значило выйти под ледяной душ Локи и, возможно, получить его вечную ненависть. Промолчать — значило жить с этим запахом гнили. Он же выбрал пару дней трусости... И Париж, как обычно, сделал вид, что ничего не заметил.