La vie est belle

Официально это был день открытия. Неофициально — очередной день, когда Rue La Fayette превращалась в стройплощадку с пафосом: шарики, ленты, букеты у дверей, люди, которые делают вид, что не устали, хотя спали по четыре часа. Мобиус смотрел из своей ещё не до конца обжитой кофейни на противоположную сторону пролома в стене, на витрину «L’ombre et la fleur», и думал, что ни за что в жизни не признался бы вслух, насколько она вышла красивой. Стекло вымыли до такого блеска, что отражалась не только улица, но и его собственное уставшее лицо. Внутри — светлый мрамор, высокий стол под срезку цветов, подвешенные на тонких тросах кашпо с плющом. На полу — вёдра с водой, набитые тюльпанами, розами, пионами. Это было немного слишком — но слишком ... красиво. У его «Rien de plus» внутри всё ещё пахло новой мебелью и обжаркой. Тёмно-зелёные стены уже успели впитать часть утреннего света, деревянная стойка тёпло поблёскивала там, где он недавно прошёлся маслом. Кофемашина глухо посапывала, периодически выпуская пар, словно старый кот, который только привыкает к новому дому. Он сделал себе капучино — не столько из желания выпить, сколько чтобы занять руки, мысли и не выглядеть человеком, который пялится в окно на соседей. ... Соседи, в отличие от него, шумели. Во-первых, фургон. Белый, с криво приклеенной надписью компании грузоперевозок, припаркованный чуть ли не вплотную к тротуару. Двери фургона были распахнуты настежь, изнутри вылезали коробки — длинные, широкие, тяжёлые. Во-вторых, Тор... Он как-то сразу оправдывал своё имя: крупный, громкий, с плечами, которые заполняли собой пол-фургона. На нём была рабочая куртка с отражающими полосками, джинсы с пятнами от краски и чёрная футболка, которая сидела так, как сидят вещи на людях, привыкших таскать тяжести и спорить с гравитацией. — Локи, я серьёзно, ещё одна такая «хрупкая коробочка», и я выброшу тебя вместе с твоими чёртовыми анемонами! — рычал он в фургон, подхватывая очередной ящик. Из глубины фургона послышался ленивый голос: — Это ранункулюсы, не анемоны. И если ты сломаешь хоть один стебель, я лично сделаю из тебя вертикальную клумбу для суккулентов. Очень модная сейчас вещь, между прочим... и ты хоть чем-то пригодишься. Мобиус непроизвольно улыбнулся в свою чашку. Голос он уже узнавал. Тембр, в котором всегда было чуть больше насмешки. Лёгкий, хорошо выученный "парижский" французский, которым бросаются, как монетами — не глядя. Он сделал глоток капучино, почувствовав на языке привычную горечь и мягкость молока, и вышел на улицу. Дверь за его спиной звякнула маленьким колокольчиком, который он повесил почти на автомате — сам не понимал, зачем ему этот звук, кроме того, что «так правильно». Снаружи уже было теплее, чем утром: солнце поднялось выше крыш, и Rue La Fayette на несколько часов превращалась в узкий коридор света. Тени падали косо, как стержни. По улице тянулся запах: смесь булочной за углом, городской пыли и первых цветов, которые сосед уже начал выставлять к витрине. Локи стоял внутри цветочного, напротив высокого стола, и резал стебли роз. Рубашка — сегодня цвета шампанского, полупрозрачная в том месте, где на неё попадал прямой луч солнца. Рукава закатаны до локтей, оголяя красивее предплечья. Свет ложился на ткань, и казалось, что он сам светится изнутри, как пузырьки в бокале. Он держал нож как хирург — уверенно, без суеты. Стебли под его руками отлетали ровно, без жалости. Каждый раз, когда лезвие проходило по зелёной, влажной плоти, Мобиус не мог отделаться от странного ощущения, что это жест не только про растения. Словно, если бы надо было резать не розы, он делал бы это с такой же спокойной точностью. — Чё застыли? — донёсся до него голос Тора. Мобиус моргнул, отрывая взгляд от шёлка и рук. Тор уже спустился с фургона с очередной коробкой и, слегка согнувшись, стоял рядом, ожидая, когда кто-то откроет ему дверь цветочного. — Смотрю, как Вы работаете, — сухо ответил Мобиус. — Спина ещё не отвалилась? — После того, как этот изящный господин решил, что ему надо «больше воздуха и света»? — Тор кивнул на вывеску «L’ombre et la fleur». — У меня спина отвалилась ещё вчера. Он выругался, поднимая коробку повыше. — Локи! — рявкнул он в дверной проём. — Тор... если ты ещё раз так крикнешь, я тебя не пущу даже на порог. — лениво ответили изнутри. — Здесь первый день после капитального ремонта, веди себя как человек, а не как тупой грузчик. Мобиус сделал ещё один глоток кофе, чтобы спрятать улыбку. Соседи явно не были сдержанными. Он перевёл взгляд на вывеску.

L’OMBRE ET LA FLEUR

Чёрные буквы на матовом стекле, тонкий шрифт. Под ними мелко — «atelier floral sur Rue La Fayette». По-современному, с претензией. Но, черт побери, красиво. «Ладно, — сказал он себе. — Хватит играть в тень, пора выйти и сказать нормальное человеческое “здравствуйте”» Он был старомоден в этих вещах. Соседи — это не просто адреса. В Руане он знал всех: пекаря, аптекаршу, библиотекаря, старика, который каждое утро пил у него чёрный кофе и молчал. Здесь, в Париже, всё было иначе. Но базовые правила не менялись: если через стену открывают что-то, от чего тебе, возможно, будет пахнуть розами — надо хотя бы представиться. Мобиус спустился с порога, прошёл несколько шагов по тротуару, пятясь от собственной неуверенности. В руке у него всё ещё была чашка капучино — он взял её как щит, и теперь уже нельзя было развернуться, не выглядев идиотом. Тор в этот момент как раз поставил коробку у двери цветочного, выпрямился и вытер ладонью лоб. Увидев его, чуть приподнял бровь, будто спрашивая: «Ну?» Мобиус вздохнул и, словно снова входя в жизнь после аварии, ступил к дверям «L’ombre et la fleur». Внутри было ярко. Стекло пропускало столько света, что мраморный пол казался почти белым. Столы были расставлены вдоль витрин; на одном стояли вёдра с розами, на другом — зелёные ветви эвкалипта, мятой, роскосными ветками чего-то колючего. Локи стоял, как и минуту назад, над розами. На поясе — тонкий ремень. На пальцах — те же кольца. Он держал стебель, лезвие ножа было на полпути, когда на пороге появился Мобиус. — Доброе утро, — сказал Мобиус, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я ваш сосед... Он даже шагнул внутрь, чтобы не стоять в дверях, как почтальон. Поднял чашку чуть выше, словно предлагая: вот он я, человек с кофе, не кусаюсь, не опасен. Локи повернул голову на голос. На долю секунды. Этого хватило, чтобы их взгляды снова встретились. И этого же хватило, чтобы Мобиус заметил все мелочи, от которых потом, возможно, будет зависеть его настроение на недели вперёд: как Локи чуть прищуривается, когда он кого-то оценивает; как в глазах промелькивает узнавание — «тот самый из кофейни»; как уголок губ делает крошечное движение, больше для себя. Потом он опустил взгляд на чашку, на руки Мобиуса, на его рубашку, на зелёные стены, которые отражались в стекле. И — сделал то, что умел прекрасно. Просто прошёл мимо. Ни слова, ни кивка, ни «bonjour». Он словно отодвинул Мобиуса в сторону, как ещё один букет из тех, что сегодня не встанут на витрину. Подхватил охапку эвкалипта со стола — густой, серо-зелёный, пахнущий лесом и аптекой. Сжал ветки в объятие так, словно держал в руках живой щит. И, не удостоив соседа ни взглядом, ни жестом, двинулся мимо. Только волосы блеснули на солнце: тёмная копна, чуть раскачавшаясь, когда он пересёк границу света и тени. Шёлк рубашки слегка задел рукав куртки Тора, когда тот отступил, пропуская его. Эвкалипт зашуршал, ветки задели плечо Мобиуса, оставив еле уловимый запах на его одежде. Мобиус остался стоять с чашкой в руке, с невысказанным «…jour» на языке. Слово так и умерло во рту, не дойдя до конца. В воздухе повисла короткая, неловкая пауза. — Не принимайте на свой счёт, сосед. — через пару секунд сказал Тор. Голос у него был тёплый, чуть хрипловатый, с тем особенным оттенком людей, которые половину жизни орут через шум моторов. Он стоял рядом, опершись рукой о дверной косяк, и смотрел не на Мобиуса, а туда, куда скрылся Локи. — Я и не… — начал было Мобиус, но поймал себя на том, что это звучит слишком быстро и слишком по-детски. Вдохнул. — Ладно. Тор фыркнул, нахмурился, но в глазах у него мелькнула улыбка. — Он как чёрный кот, — объяснил он. — Противный, шипит, смотрит так, будто Вы ему должны три жизни и все свои деньги. Но если гладить, даже когда царапается, привыкнет. Может даже сам начнёт приходить на кухню и воровать еду. Мобиус невольно представил Локи, заглянувшего на его кухню в кофейне, и тут же отогнал картинку, как слишком наглую для первого утра знакомства. — Ваш брат? — уточнил он, кивая в сторону, куда ушёл тот с эвкалиптом. — К счастью или несчастью, да, — усмехнулся Тор. — Я Тор, кстати. Компания грузоперевозок, — он кивнул на фургон. — Спасаю этого извращенца от всех его «поставок мечты» и «из Кении, без меня они ничего не довезут». А Вы…? — Мобиус, — представился он. Чуть запоздало понял, что это звучит как что-то между именем и прозвищем. Пришлось добавлять: — Просто Мобиус. Кофейня рядом. «Rien de plus». Тор оглянулся на вывеску его заведения, прищурился. — «Ничего больше»... — перевёл он, кивнув. — Скромно. — Зато честно, — ответил Мобиус. — У меня нет ни блестящего мрамора, ни кашпо по цене почки. Тор коротко хохотнул. — Это Вы ему не говорите, — кивнул он в сторону, где Локи уже исчез между вёдрами. — Он будет три дня лекцию читать про «эстетику пространства» и «динамику линий». Мобиус позволил себе ещё один глоток капучино. Пена уже осела, молочная дорожка прилипла к стенке чашки. Он почувствовал, как в груди чуть-чуть отпускает: Тор разбивал эту странную неловкость своей громкостью. — Значит, Вы… помогаете ему с переездом? — осторожно спросил он. — Я его таскаю по жизни, если Вы об этом, — честно ответил Тор. — Но да, компания моя. Машина моя. Цветы его. Витрина его. Нервы — мои и... Ваши, — он усмехнулся. — Привыкайте. Он протянул широкую руку. Мобиус пожал её — ладонь у Тора была тёплая, грубая, с мозолями. Человек, который действительно работает руками, а не только разговорами. — Если он Вас сегодня игнорирует, — продолжил Тор, отпуская его руку, — это не потому, что Вы ему не понравились. Он просто… волнуется. Для него сегодняшний день — как экзамен. Если клиент уйдёт с букетом и не улыбнётся, он будет считать, что провалил его. Мобиус чуть дёрнул уголком губ. — Я уже почувствовал, что у него высокая планка по части драматизма. — Это ещё Вы не видели, как он ругается с поставщиками по телефону, — вздохнул Тор. — Но… — он задумался, глядя на дверной проём, где минуту назад исчез младший брат. — Он хороший. Просто… с когтями. Мобиус кивнул, но осадок никуда не делся. «Bonjour, je suis votre... voisin» застряло где-то между глотком и выдохом. Человек, с которым он хотел хотя бы обменяться парой вежливых фраз, прошёл мимо так, словно Мобиус был частью декора: очередной фонарь на улице или мусорная урна. «Странное чувство. В сорок два тебя уже не так часто игнорируют в упор. Обычно к этому возрасту ты становишься либо незаметным совсем, либо достаточно значимым, чтобы с тобой считаться. Открывать кофейню рядом с человеком, который умеет так элегантно вычеркивать тебя из кадра — отдельный вид мазохизма» Он спрятал обиду туда же, куда прятал усталость от Руана и утренние сомнения: глубоко, под слоем иронии. — Ладно, — вздохнул он. — Передайте ему, что если он когда-нибудь захочет кофе, который не из автомата, он всегда может зайти ко мне. Я делаю скидку соседям… которые отвечают на приветствие. Тор хмыкнул. — О, так Вы ещё и язвите. Это хорошо. Он любит, когда есть чем огрызнуться. И да… — он чуть подался вперёд, понижая голос, будто делился секретом. — Я ему передам. Хотя, думаю, он сам к Вам припрётся. Рано или поздно. Не может жить без кофе и внимания. Мобиус кивнул, уже разворачиваясь обратно к своей двери. На выходе он ещё раз бросил взгляд через плечо. Локи уже снова был у стола. Эвкалипт, с которым он прошёл мимо, лежал теперь перед ним плотной охапкой. Локи лучше, чем кто-либо, знал, как обращаться с вещами, которые только что кого-то задели. Он аккуратно расходился по веткам, выбирая нужные, резал стебли под углом. Лезвие скользило быстро, иногда чуть агрессивно... Как будто кому-то действительно резал горло. Мобиус подумал, что ему, возможно, ещё не раз придётся оказаться на пути этого ножа — в переносном смысле. И всё равно… было в этом чёртовом цветочнике что-то такое, от чего хотелось не уходить, а задержаться и посмотреть, чем всё это кончится. Он вернулся в свою кофейню, дверь звякнула, капучино уже остыл. Но город просыпался, люди потянулись к утреннему кофе, и впереди был длинный день, в котором у него появился не только первый поток клиентов, но и первый сосед — как минимум один громкий, и один высокомерный. А это, честно говоря, уже было лучше, чем тишина Руана.