В каждом клане Сенджу есть свой Учиха.

Тадзима всегда отличался некоторой гордостью. Даже сегодня он привлекал к себе множество взглядов: в конце концов, такой соблазнительный мужчина, как он, мог только вызывать восхищение. Его волосы, черные, как самая глубокая ночь, глаза того же цвета, глубокие, как безоблачное небо, его бледная кожа, белая, как хрупкий фарфор, который достают лишь по особым случаям… да, Тадзима знал, что он привлекателен. Его муж, Буцума Сенджу, хотя и был стоиком, неоднократно хвалил его, даже несмотря на то, что редко говорил о своих чувствах. Тадзима же, расправив перья, гордо расправил их, расхаживал, словно павлин. Он знал, что другие завидуют ему, что многие хотели бы оказаться на месте Сенджу. И не только Учиха или Сенджу: со времен мира члены других кланов также отмечали исключительную красоту Тадзимы Учихи. Он даже радовался тому, что его дети унаследовали эту красоту. Изуне и Мадаре так повезло… --- «Папа, у тебя появился седой волос», — пробормотал Изуна, уплетая завтрак. От этого замечания Тадзима чуть не вывернул шею, резко повернув голову под таким углом, какого он и представить себе не мог, не сломав что-нибудь, словно сову. Он не успел отругать сына, как Мадара добавил: «Я бы сказал, белый, но это не имеет значения. Папа стареет», — заявил он, набивая рот едой. Тадзиме хотелось закричать, но Буцума категорически запретил ему повышать голос до девяти утра. Он даже не обратил внимания на Тобираму и Хашираму, которые только что присоединились к ним за столом. «Тадзима-сан, ваши блинчики подгорают», — спокойно доложил Тобирама. «Возможно, они слишком быстро стареют», — резко ответил Тадзима. «Что?» — пробормотал Хаширама в недоумении, бросив взгляд на Мадару и Изуну, которые лишь пожали плечами. В конце концов, у отца часто бывали странные реакции. --- Тадзима воспринял это очень спокойно. Ха! Он смеялся, по-настоящему смеялся. Мадара и Изуна были неправы. Блинчики были неправильными! Все были неправы! На самом деле… Тадзима поджег кухню. Дети тут же разбежались, заметив, что у отца начался легкий нервный срыв. Тадзима Учиха совсем не паниковал. Нет! Он не преувеличивал из-за седого волоса! Совершенно нет. Или всё-таки преувеличивал? А что, если это признак того, что он стареет? Хуже того: становится некрасивым! Неужели его больше никто не захочет? Хуже того — что если Буцума… нет, это невозможно… но что если его муж бросит его ради кого-то помоложе? Красивее? Без морщин и седины? «ХА ... Ему нельзя было драматизировать. Ни в коем случае. Всё это было ложью. Полной ложью. И всё же он захлопнул дверь ванной и начал рыться во всей косметике, словно её владельцы были предателями его дела. «Что со мной будет?» — прошептал он, драматично рухнув на холодную плитку. Он не смел смотреть в зеркало. Ужас! Морщины вокруг глаз. И эти седые пряди — неопровержимое доказательство его упадка! Изуна и Мадара были правы. Он был обречен. Он уже увядал. Он предался трагической сцене, словно театральный актёр, переигрывающий собственную смерть, распластавшийся на полу в ванной, готовый отдать свою душу… --- После своего небольшого экзистенциального кризиса Тадзима совершенно обезумел. Он смеялся в одиночестве, как сумасшедший, временами разражаясь рыданиями, а затем снова разражаясь истерическим смехом. Хаширама, проходя мимо ванной комнаты на первом этаже, даже не осмелился войти, услышав, как его тесть кричит, смеется и плачет в одиночестве. Боже мой… Затем Тадзима принялся перепробовать все возможные средства: маски для лица, кремы от морщин, лосьоны всех видов. Но этот седой волос — этот предатель — оставался на месте, наглый и неуничтожимый. Вооружившись пинцетом, он сосредоточился. Наконец он выдернул его и тут же почувствовал себя лучше. Спасен. Помолодевший. Почти победитель. Но когда он провел маленьким зеркальцем по всей голове, его мир рухнул. Зеркало разбилось вдребезги на пол, когда он увидел ужас: не один, а несколько седых волос. Целая колония! «Неттттттттт!» — завыл он, словно раненое животное. Его голос пронзил стены, разнесясь так громко, что он был почти уверен, что его услышал весь комплекс Сенджу-Учиха. Это был конец. Он был обречен. Падший. Изгой. Отступник красоты. Истекший. --- Дверь дома со скрипом открылась, и в коридоре раздался низкий голос Буцумы. "Я вернулся." Сделав несколько тяжелых шагов, он добрался до ванной комнаты. Дверь была приоткрыта, и перед ним предстало зрелище, которого он никак не мог себе представить. «Ах!» — воскликнул Сенджу, испуганно. «Ну, Тадзима… но… что это у тебя на лице?» Его муж лежал на полу, прислонившись спиной к кафельному полу, весь в слоях масок, с капающими кремами и обрывками ваты. Пол был завален опрокинутыми банками, кистями, открытыми горшками и маленьким разбитым зеркалом. «Что ты делаешь на полу в ванной, дорогая?» — недоверчиво спросил Буцума, нахмурившись, глядя на место преступления, связанного с косметикой. Тадзима медленно поднял голову, его взгляд был выразительным, на щеках виднелись полосы зеленой глины. В его темных глазах блестело отчаяние. «Буцума…» — вздохнул он с тяжестью умирающего. «Посмотри на меня внимательно. Твой муж — лишь тень самого себя… Я… с ним покончено». Он схватил прядь волос и поднял её, как неопровержимое доказательство. «Смотрите! Седые волосы повсюду! Я увядаю! Я становлюсь… старым!» Буцума застыл на несколько секунд, полуоткрыв рот, пытаясь понять, шутит ли Тадзима… или он действительно сошёл с ума. «Тадзима». Буцума уставился на мужа пустым взглядом. Скрестив руки на груди, он обдумывал каждое слово, его терпение уже было на исходе. «Любовь, я, кажется, не понимаю». Он действительно старался. Он прищурился, рассматривая разлитые банки, разбитое зеркало, капающую маску на лице Тадзимы. Ничего. Он не видел проблемы. О чём этот идиот вообще говорил? Тадзима же, в свою очередь, схватился за грудь, словно вот-вот должен был упасть в обморок. «Как ты можешь не понимать, Буцума?» — его голос дрожал, а затем повысился. — «Посмотри на меня! Я… иссохший, старый, покинутый природой! Морщины, седые волосы… развалина! Твой муж — всего лишь соблазнительный труп в ожидании!» Он театрально запрокинул голову назад, словно умирающий на сцене актер. Буцума вздохнул, потирая переносицу. "Ты серьезно?" «Серьезно?! Это конец эпохи, Буцума! Скоро мне придется покрасить волосы! Мне! Тадзиме Учихе! Человеку, которому поколения должны были поклоняться за его красоту!» Буцума помолчал несколько секунд дольше, чем следовало. Затем он произнес совершенно бесстрастным тоном: «…Ты настоящий идиот». Тадзима драматично ахнул, приложив руку ко лбу и снова заныв о своей участи. «Почему жизнь так жестока ко мне…» «Перестань плакать», — вздохнул Буцума, подойдя ближе. «Я вытру тебе лицо». «Нет!» — театрально отшатнулся Тадзима. — «Вы увидите мое ужасное лицо!» — Выглядит как обычно, — сухо парировал Сенджу. — Иди сюда, глупый муж. Не оставляя ему выбора, Буцума схватил его мокрое лицо и начал вытирать его тряпкой, тяжело вздыхая. Кремы и маски отслаивались пятнами, обнажая бледные черты лица Учихи… который извивался, словно его душу вырывали наружу. «Перестань двигаться, а то меня обрызгаешь», — проворчал Буцума. «Но ты не понимаешь! Я умираю!» — рыдал Тадзима, глаза его были красными, но он позволил ему продолжить, сетуя, словно трагическая актриса. Буцума коротко закатил глаза к небу и начал вытираться твердой, но на удивление нежной рукой. Наконец, он бросил промокшую тряпку в раковину и замер, наблюдая, как муж все еще притворяется обиженным. «Вот и всё. Ты чист». Тадзима скрестил руки и презрительно повернул голову. «Чисто, может быть… но все равно уродливый и старый». Буцума поднял бровь. Затем, без предупреждения, он положил большую теплую руку на его бледную щеку. «Ты смешной», — пробормотал он своим низким голосом, хотя его взгляд смягчился. «Даже с десятью седыми волосами… или сотней… ты все равно будешь самым красивым мужчиной, которого я когда-либо видел». Тадзима испуганно моргнул. Он открыл рот, но ни звука не вырвалось. «Н-но…» — пробормотал он, сильно покраснев. Буцума слабо улыбнулся, что было для него редкостью. Он немного наклонился ближе. «Так что прекрати свои глупости, Тадзима. Никто не сможет отнять меня у тебя. Даже время». Сердце Учихи бешено колотилось, дрожащие руки вцепились в кимоно. Губы его приоткрылись в недоверчивом вздохе. Он резко отвернул голову, не выдержав этого взгляда. «Идиот Сенджу…» — пробормотал Тадзима, его щеки горели, скрывая его смятение. Буцума тихо выдохнул. Он хорошо знал этот момент, когда Тадзима, несмотря на свою гордость, растаял внутри. Медленно он обнял его крепкой рукой за плечи и притянул к себе. «Эй! Что ты делаешь?» — воскликнул Учиха, широко раскрыв глаза. «Заткнись», — просто ответил Сенджу, завершая объятия. Наступила тишина, нарушаемая лишь дыханием Тадзимы — сначала нервным, но затем успокоившимся. Несмотря на бормотание протестов, его лоб в итоге прижался к груди Буцумы: «Я… я не старая, слышите? Я всё ещё привлекательная…» «Я никогда не говорил обратного», — тихо ответил Буцума, положив руку на темные волосы мужа. «И даже если ты состаришься, это ничего не изменит». Тадзима сжал губы, не в силах ответить. Сердце бешено колотилось, и он чувствовал, что проклятый Сенджу одним словом и объятием разрушил его кризис. Наконец он зарычал нарочито сердитым тоном, приглушенно прижимая голос к груди: "…Идиот." Буцума снова редко улыбался, крепче обнимая её. --- Тадзима готовил ужин в хорошем настроении. Он почти напевал себе под нос, все еще бодрый после дня: Буцума осыпал его лаской, поцелуями… и несколькими удачно поставленными засосами. От этого он чувствовал себя одурманенным, парящим, словно ходил по облаку. «Ужин готов!» — гордо объявил он, расставляя тарелки. «Ах, дети, приятного аппетита. И вам тоже, муж». «Папа, ты выглядишь лучше», — заметил Мадара, принимая свою порцию. «О, спасибо, Мадара…» «Почти заставляет нас забыть о твоем возрасте», — безжалостно выпалил Изуна. Тадзима подумал, что может умереть на месте. Вилка выпала у него из рук, и глаза мгновенно наполнились слезами. Буцуме пришлось действовать быстро: он посадил его к себе на колени и обнял. Его рука нежно погладила черные волосы, шепча, чтобы успокоить его, как расстроенного ребенка. Учиха позволил этому случиться, уткнувшись лицом в грудь мужа и дрожа, словно Изуна только что объявил конец света. Тем временем Буцума бросил на сына взгляд — безмолвный, молниеносный, который говорил сам за себя: из-за него ему предстояло провести ночь, слушая, как Тадзима сетует на свой предполагаемый «упадок». «Что?» — спросил Изуна, удивленный пристальным взглядом отца. «Щекотливая тема», — спокойно ответил Тобирама, уже привыкший к странностям своего тестя. «Тадзима-сан гораздо более эмоционален, чем кажется», — добавил Хаширама с обезоруживающей искренностью. Изуна пожал плечами, всё ещё недоумевая, а Мадара, едва сдерживая смех, смотрел на свою тарелку. --- Тадзима громко рыдал, свернувшись калачиком на коленях у Буцумы, терпеливо поглаживаемый мужем. «Для меня всё кончено…» — прошептал он. «Я старик… соблазнительный труп в ожидании… скоро ты бросишь меня ради кого-нибудь помоложе…» «Тадзима», — устало, но нежно вздохнул Буцума. «…Я эксееееееее!» — завыл Учиха, вцепившись в кимоно мужа так, словно от этого зависела его жизнь. Буцума закатил глаза. Неожиданно он наклонился и поцеловал его — настоящий поцелуй, глубокий и крепкий, мгновенно заглушивший стоны мужа. Тадзима замер, широко раскрыв глаза, затем сильно покраснел и расслабился, прижавшись к нему, замолкнув. Дети за столом замерли, разрываясь между смущением и весельем. Хаширама неловко откашлялся. Тобирама отвернулся, пробормотав «тц». Изуна сидел, разинув рот. Мадара разразился смехом, не в силах сдержаться. «Папа, ты красный как помидор!» Тадзима, все еще дрожа, закрыл лицо руками. «Но-но… сума… не при детях…» «Ты успокоился, не так ли?» — спокойно ответил Сенджу, продолжая есть рис, как ни в чем не бывало. Наступила тишина, пока Хаширама не разразился смехом, а затем и Мадара. Даже Тобирама слегка улыбнулся. Изуна, всё ещё пребывая в недоумении, нахмурился. «Я до сих пор не понимаю», — пробормотал он. Тем временем Тадзима продолжал прижиматься к мужу, все еще красный, как пион… но с умиротворенным сердцем. И в тот вечер, несмотря на проблемы с прической и седыми волосами, ужин закончился смехом и теплотой семьи, которая, несмотря на свои странности, оставалась глубоко сплоченной.