caritas mus

Он проснулся от режущего ощущения в животе. Барым не мог думать ни о чем кроме него, мысли то и дело возвращались к пульсирующей боли. Зато мог видеть: рядом с его койкой, спиной к парню сидел врач. Он молчал, кажется даже не замечая, что больной проснулся. Барым не расстроился. Разговаривать не хотелось, тем более корчить из себя кого-то, кем он не является.  Вчера ночью он приграл в битве. Но не в войне, правда? Барым был почти в ярости, насколько можно сказать про человека с нулевыми эмоциями. Он не успел убить человека, о смерти которого мечтал несколько лет. И помешал ему какой-то… Кто ему вообще помешал?  Зачем этот человек «обнял» его? Он сумасшедший или просто отчаянный? Барыма посетило странное ощущение настольгии, будто он уже задумывался об этом несколько лет назад. Он вспомнил о радостной улыбке и звонком смехе десятилетней давности. Каждый раз представляя лицо этого парня, Барым словно царапал старую рану. Язвочку на небе, которая зажила бы, если не касаться ее языком.  Сейчас он не знал, что чувствует по отношению к Нему. Убил бы Его Барым если встретил? Наверное нет. Зачем? Бок кольнуло так резко, что Барым не смог сдержать шипение. Доктор вздрогнул и напряженно обернулся. Он выглядел всполошенно и нервно, будто не спал всю ночь. Его глаза покраснели, под ними залегли темные синяки. — Уже проснулись?…— быстро спросил он, подскакивая на стуле и начиная суетиться по комнате, голова Барыма разболелась.  — Как я тут оказался? — без интереса ответил парень, пристально наблюдая за врачом. От него не укрылось, как тот облегченно выдохнул, услышав вопрос. Значит Барым не помнил о том кто его нес. — Вас принес какой-то парень. Всего в крови. Поздно ночью. Сказал, что вы подрались с пьяницами. Барым раздраженно дернул щекой. — Что за парень? Е Хан помолчал пару секунд.  — Плохо было видно. Темно же. — А вы что тут делали? — Ночное дежурство. Барым нахмурился. Что-то в ответах доктора его настораживало. Будто они были готовы заранее, а парень просто заучил их. Он задумчиво посмотрел на бейджик врача. — Доктор Сон Е Хан… когда меня выпишут? — задумчиво спросил Барым. Он знал это имя. Совпадение?  Е Хан заметил чужой взгляд. Под ним сьежился бы любой. Особенно тот, кто знает, что за человек на него смотрит.  —  Когда решу, что вы не умрете на улице. — он взял со стола личное дело пациента и сделал какие то пометки. — Ваша рана еще не зажила. — Серийный убийца которого мне нужно поймать — это достаточный повод, чтобы меня отпустить? Е Хан дернулся как от удара, еле успев вернуть хладнокровное выражние лица. Да как он смеет? — Убийца подождет. Или вы хотите стать его следующей жертвой прямо из больницы? — Подождет? Вы смеетесь? Может он еще убивать никого не будет пока меня из больницы не выпишут? — послышался едкий смешок.  — Почему-то я уверен, что не будет. Маньяки тоже бывают заняты. Или ранены. — холодно ответил Е Хан и тут же пожалел. Он заметил как блеснули глаза психа. Барым точно понял намек. Оба замолчали. Е Хан с преувеличенной заботой поправил подушку пациента, пока тот до ужаса пристально наблюдал за каждым его действием.  — Врачи знают лучше, офицер. — наконец сказал Е Хан, чтобы разбавить тягучую тишину. Барым ничего не ответил. Он просто продолжал смотреть. Не мигая. Как смотрят на подозреваемого, который вот-вот проколется. Или как смотрят на человека, которого не можешь вспомнить, но с которым вы были близки. Е Хан выдержал этот взгляд ровно три секунды. Потом отвернулся к столу, начал перебирать какие-то бумаги. Руки слегка дрожали. Он надеялся, что психопат не заметит. — Вы какой-то нервный, доктор. — голос с койки звучал почти лениво, но под этой ленью скрывалось что-то темное. — Не спали ночью? Или совесть мучает? — Работа у меня такая. — врач не обернулся. — Нервная. — Ага. — Барым помолчал. — И имя у вас такое знакомое. Сон Е Хан. Из-за того, что я уже допрашивал вас в подсобке? Е Хан замер на секунду. Потом медленно повернулся. Лицо — маска. Холодная, спокойная, профессиональная. — Вы были не в себе. Угрожали врачу. Я не стал подавать жалобу, учитывая ваше состояние. — Моё состояние? — Барым усмехнулся, и тут же сморщился от боли в боку. — Сука. — выдохнул сквозь зубы, не скрывая злость. — Моё состояние — это ловить маньяков, пока они не убили ещё кого-нибудь. А ваше состояние — это врать мне прямо в лицо. — Я не вру. — Врёте. — Барым приподнялся на локтях, игнорируя боль. — Я помню, как вы смотрели на меня в той каморке. Вы не испугались. Вы были готовы меня зарезать вашим же скальпелем. А теперь — «ой, бедный офицер, угрожал бедному врачу». Не надо. Е Хан молчал. Только желваки заходили на скулах. — И ещё. — Барым откинулся обратно на подушку, но взгляд не отпускал. — Тот парень, который меня принёс. Вы сказали — «плохо было видно». А я вот думаю: вы вообще не спросили, как меня зовут? Не проверили документы? Просто взяли и положили в постель? — Я без документов знаю ваше имя. Вы были без сознания. Я врач, моя работа — спасать, а не допрашивать.  — Красиво. — Барым кивнул, будто соглашаясь. — Прямо заучено. Прямо по бумажке. Е Хан шагнул ближе. Остановился у края койки. Теперь он смотрел сверху вниз, и в этом взгляде не осталось ничего от «обеспокоенного доктора». — Вы хотите меня в чём-то обвинить, офицер? — голос тихий, ровный, опасный. — Обвиняйте. Вызывайте следствие. Пусть приходят. Я скажу то же самое: я вас спас. А вы, вместо благодарности, пытаетесь повесить на меня убийства. — Я ничего на вас не вешаю. — Барым снова усмехнулся, но в глазах не было веселья. — Я просто пытаюсь понять, почему вы трясётесь, когда я на вас смотрю. — Я не трясусь. — Трясётесь. — Барым протянул руку и вдруг — быстро, почти незаметно — коснулся пальцами чужого запястья. Е Хан тут же отдёрнул руку, как от удара током. — Пульс. Сто двадцать ударов, наверное. Вы боитесь, доктор. Вопрос — чего? Е Хан сжал кулаки так, что побелели костяшки. В голове звенело: ударь. Ударь. Заставь его заткнуться. Один удар — и этот пустой взгляд хоть на секунду станет человеческим. Один удар — и можно выдохнуть. Он шагнул ближе. Барым даже не дёрнулся. Лежал, смотрел снизу вверх, и в глазах — ни страха, ни удивления. Только этот холодный, изучающий интерес. Как у ребёнка, который смотрит на жука перед тем, как оторвать ему лапку. — Ударь. — тихо сказал Барым. Губы растянулись в усмешке. — Давай. Я разрешаю. Е Хан замер. — Чего ты ждёшь, доктор? — Барым приподнялся на локтях, игнорируя боль. Лицо оказалось в опасной близости. — Хочешь ударить — ударь. Хочешь убежать — беги. Хочешь прикончить меня — валяй. Нож вон на столе. Он кивнул на инструменты. Скальпель блеснул под лампой. — Только не стой вот так. — голос Барыма стал тише, но от этого только страшнее. — Не смотри на меня, как будто я тебе должен. Как будто между нами что-то есть. — Между нами ничего нет. — выдохнул Е Хан. — Тогда почему ты меня спас? Вопрос ударил под дых. Е Хан открыл рот — и не нашёл слов. Барым смотрел не мигая. И в этом взгляде не было злости. Только любопытство. Голодное, детское, опасное. Он блефовал? — Почему, Е Хан? Собственное имя из его губ прозвучало как пощёчина. Как прикосновение к голой коже. Е Хан дёрнулся, шагнул назад, упёрся спиной в дверь. — Не смей. — голос сел. — Не смей так меня называть. — А как тебя называть? — Барым медленно сел на койке, свесил ноги, чуть морщась от боли. Рубашка задралась, открывая бинты на животе. — "Доктор"? "Гражданин"? "Подозреваемый"? Он встал. Шагнул к Е Хану. Тот вжался в дверь, но не отвёл взгляд. — Или, может, — Барым остановился в сантиметре, — «тот надоедливый мальчишка»? Воздух кончился. Е Хан перестал дышать. Потому что это было невозможно. Потому что он не мог помнить. Потому что это был провал всей операции. — Что ты сказал? — прошептал он. Барым наклонил голову, разглядывая его лицо так, будто видел впервые. Или будто вспоминал. — Не знаю. — вдруг легко сказал он. И в голосе впервые за всё время мелькнуло что-то человеческое. Растерянность. — Просто вырвалось. Вспомнил кое-кого. Они стояли вплотную. Барым — бледный, в больничной рубашке, с капельницей, торчащей из руки. Е Хан — прижатый к двери, с бешено колотящимся сердцем, готовый бежать или убить. Барым медленно поднял руку. Е Хан зажмурился, ожидая удара. Но пальцы лишь коснулись его щеки. Легко. Почти невесомо. — У тебя кровь. — заметил полицейский. Большим пальцем провёл по чужой скуле. — Снова. Е Хан распахнул глаза. Барым смотрел на свои пальцы — на них остался красный след. Потом перевёл взгляд обратно на лицо врача. И вдруг улыбнулся. Странно. Криво. И почти нежно. — Ты не изменился. — сказал он. — Всё такой же… — прищурился. — Неряшливый. Е Хан схватил его за запястье. Сжал так, что хрустнули кости. Психопат даже не сморщился. — Не трогай меня. — выдохнул Е Хан. Голос дрожал от ярости и ещё от чего-то, чему он не хотел давать название. — Никогда больше не трогай. — А если буду? — Барым не отнимал руки. Не вырывался. Просто стоял и смотрел. — Что ты сделаешь? Убьёшь? — Могу. — Попробуй. Врач дёрнул его на себя. Барым качнулся, чуть не упал, упёрся свободной рукой в дверь — прямо над плечом врача. Теперь они стояли ещё ближе. Грудь к груди. Дыхание к дыханию. — Ты хочешь, чтобы я тебя убил? — прошипел Е Хан. — Ты этого добиваешься? — Нет. — психопат говорил тихо, почти ласково. — Ты ведь не сможешь. Шавка, которая не может ослушаться хозяина. Врач сморщился. — Я убью тебя, даже если после этого убьют меня. — Обязательно убьешь. Только сначала перестань трястись от страха. Скальпель выронишь. — Заткнись. Е Хан ударил, не дав полицейскому ответить. Резко, коротко, в живот — прямо по свежим швам. Барым согнулся, но не упал. И вдруг хрипло засмеялся. — Да ну. — выдохнул он, поднимая глаза. — Драться научился за десять лет? Е Хан отшатнулся. Как от огня. Руки тряслись. Всё внутри кричало: беги. Беги, пока можешь. Почти животный инстинкт. Но ноги не слушались. Барым выпрямился. Вытер кровь с губ. Посмотрел на свои пальцы, потом на Е Хана. — Знаешь, —  его голос был тихим, задумчивый, будто он разговаривал сам с собой. — Я много раз представлял нашу встречу. Разные варианты. Где я тебя убиваю. Где ты на коленях просишь прощения. Где я просто смотрю, как ты горишь. Он сделал шаг вперёд. Е Хан вжался в дверь сильнее — но деваться было некуда. — Но чтобы ты меня спас, а я тебя — ударил... — Барым покачал головой, и в этом жесте мелькнуло что-то почти человеческое. — Такого варианта не было. — Я тебя не спасал. — голос Е Хана сел до хрипа. — Я выполнял приказ. — Чей? — Барым склонил голову, как собака, учуявшая след. — Кто тебе приказал меня не убивать? Или, наоборот, — спасти, чтобы убить потом? Доктор молчал. Просто смотрел в ответ — и в этом взгляде было всё: страх, ненависть, и что-то ещё, чему Барым не мог подобрать названия. — Ты всегда молчал, когда надо было говорить. — полицейский вдруг усмехнулся, но усмешка вышла кривой, почти болезненной. — Помню, я тебя спрашивал: "Почему ты не боишься?" А ты молчал. Или улыбался своей дурацкой улыбкой. — Замолчи. — А потом, — Барым говорил, будто не слышал, — ты просто исчез. В один день. Я приходил в тот переулок неделю. Две. Месяц. А тебя не было. Он замолчал. В палате стало тихо — только гул лампы и два тяжёлых дыхания. — Знаешь, что самое смешное? — Барым поднял глаза. В них не было злости. Только пустота и что-то похожее на... обиду? — Я не понимал, почему мне это важно. Почему я считаю дни. Почему я ищу тебя глазами в каждом проулке. Я думал, это эксперимент. Просто интересно, куда ты делся. Он шагнул ещё ближе. Теперь между ними не было расстояния. — А потом я перестал искать. Решил, что ты умер. Или сбежал. И мне стало... — он запнулся, будто слово застряло в горле. — Пусто. Не больно. Не страшно. Просто пусто. Как будто часть меня отрезали. Е Хан смотрел в его глаза. Вспоминал тот вечер. Мать, которая трясущимися руками собирала вещи. "Они не должны были допустить этого… Их чертовы эксперименты… Он убьёт тебя, слышишь? Он не человек, он монстр, я видела его глаза, когда он тебя целовал, это не поцелуй, это..." — Ты не имеешь права. — голос Е Хана дрогнул. — Не имеешь права говорить мне про пустоту. — Почему? — Потому что ты не знаешь. — он сжал кулаки до боли в костяшках. — Ты не знаешь, что было после. Что я думал. Что я... Он осёкся. Слишком много. Слишком близко. Барым смотрел не мигая. В глазах — холодное, голодное любопытство. — Что ты? — тихо спросил он. — Что ты делал, когда уехал? Думал обо мне? Искал? Или сразу забыл, как только мамочка увезла тебя подальше от страшного психа? — Не смей говорить про мать. — врач шагнул вперёд сам, сокращая расстояние до нуля. Теперь они стояли грудь в грудь. — Ты ничего не знаешь. Ни про неё. Ни про то, что она для меня сделала. — А что она для тебя сделала? — Барым даже не дрогнул. — Спасла от меня? Увезла в другой город, чтобы её сыночек не дружил с монстром? Е Хан дёрнулся, будто от пощёчины. Полицейский увидел это. И улыбнулся — той самой улыбкой, которой улыбаются, когда находят последний кусочек пазла. — Я прав. — вынес вердикт он. — Она тебя увезла. Из-за меня. — Из-за того, что ты сделал. — выдохнул Е Хан. — А что я сделал? — Барым склонил голову. В глазах — притворное недоумение. — Ударил? Толкнул? Приставил камень к горлу? Это было сто раз. Ты же не боялся. Ты сам лез. Е Хан молчал. Болезненные воспоминания заполонили голову. — Так что же такого я сделал, — Барым говорил тихо, почти ласково, — что твоя мать решила, что меня надо бояться больше, чем всех тех крыс и подвалов? Тишина. Длинная, тягучая, как смола. Е Хан смотрел в его глаза. В эти пустые, страшные, но такие знакомые глаза. И вдруг понял: он не помнит. Психопат правда не помнит.  — Ты серьёзно? — выдохнул Е Хан. — Ты не помнишь? Барым нахмурился. Впервые за весь разговор в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на растерянность. — Помню, что ты исчез. — медленно сказал он. — Помню, что искал. Помню, что перестал искать. А что было до — куски. Обрывки. Ты, крысы, закат... и какой-то... — он запнулся. — Какой-то момент. Тёмный. Я не могу... Он замолчал. Потёр лоб свободной рукой, будто пытаясь вытряхнуть воспоминание. — Это из-за удара? — вдруг спросил Е Хан. — Тот парень, тренер, он тебя... по голове бил? Барым выгнул бровь. — Откуда ты знаешь про тренера? — Я... Е Хан осёкся. Попался. Снова попался. Этот психопат вытягивал из него информацию, как нитку из клубка, а он даже не замечал. Полицейский улыбнулся. Медленно, довольно, как кот, укравший сметану. — Ах вот оно что. — сказал он. — Ты не просто меня спас. Ты там был. Ты всё видел. Или даже... Он не договорил. Но врач понял. — Я не убивал твоего тренера. — быстро сказал он. — Он сам... это был его выбор. — А кто сказал, что он мёртв? — Барым усмехнулся. Е Хан закрыл глаза. Всё. Провал. — Ладно. — психопат отступил на шаг. Сел обратно на койку, морщась от боли. — Давай по порядку. Ты знаешь меня с детства. Ты исчез десять лет назад. Ты работаешь в больнице. Ты знаешь про тренера. И ты меня спас, хотя мог дать умереть. Он посмотрел на Е Хана. В упор. — Кто ты, Е Хан? — Врач. — голос сел. — Просто врач. — Врёшь. — Не твоё дело. — Моё. — Барым встал, подошёл снова. Остановился в сантиметре. — Потому что ты единственный человек за последние десять лет, из-за которого у меня внутри что-то... — он ткнул пальцем себе в висок, — ...щёлкает. Когда ты рядом. Когда смотришь. Когда дышишь. Е Хан сглотнул. — Это не я. Это... это другое. — Что другое? Врач молчал. Он не мог сказать. Не имел права. Зэт. Эксперименты. Всё, что они сделали. Всё, что они сделали с ним. С ними. Барым вдруг поднял руку и коснулся его лица. Опять. Е Хан дёрнулся, но не отшатнулся. — Ты дрожишь. — тихо сказал псих. — Почему ты всегда дрожишь рядом со мной? Раньше не дрожал. Раньше лез обниматься. — Раньше я был ребёнком. — выдохнул доктор. — Глупым ребёнком, который не понимал, с кем связался. — А сейчас понимаешь? — Сейчас — да. — И что ты видишь? Е Хан посмотрел в его глаза. Пустые. Холодные. И в этой пустоте — отражение его самого. Бледного, затравленного, с бешено колотящимся сердцем. — Я вижу монстра. — сказал он. Барым кивнул. Спокойно. Будто услышал то, что ожидал. — И монстра ты решил спасти? — Я выполнял приказ. — Чей? — Не могу сказать. — Не можешь или не хочешь? Е Хан молчал. Барым усмехнулся. Убрал руку. Отошёл к окну. Встал, глядя на серое утреннее небо. — Знаешь, что я думаю? — сказал он не оборачиваясь. — Я думаю, ты меня не боишься. Никогда не боялся. Е Хан молчал. Но молчание было громче слов. — И что ты всё это время, — Барым шагнул к нему, — все эти десять лет, — ещё шаг, — думал обо мне. Искал меня. Ждал. — Нет. — Да. — Барым остановился прямо перед ним. — Иначе почему ты здесь? Почему ты спас меня? Почему смотришь так, будто я тебе должен? — Я ничего от тебя не жду. — Врёшь. Барым наклонился ближе. Их лица разделяли миллиметры. — Ты ждёшь, что я вспомню. — шепнул он. — Что я пойму. Что я скажу что-то, что сделает всё это... нормальным. Что я стану человеком. Е Хан дышал часто, прерывисто. Сердце колотилось где-то в горле. — Но я не стану. — Барым говорил тихо, почти нежно. — Я никогда не стану человеком. Не для тебя. Не для кого-то другого. — Я знаю. — выдохнул Е Хан. — И ты всё равно здесь. — Да. Барым смотрел на него долго. Очень долго. И в этом взгляде больше не было пустоты. — Тогда ответь мне на один вопрос. — сказал полицейский. Е Хан молчал, не в силах выдавить ни звука. Парень наклонился к его уху. Губы почти касались кожи. — Если ты так боишься меня, если я для тебя монстр, если я тот, от кого тебя увезли... Пауза. Длинная, как вся их разлука. — ...то что тогда насчёт того поцелуя? Е Хан замер. Воздух кончился. Время остановилось. Сердце пропустило удар. Барым отстранился ровно настолько, чтобы видеть его лицо. В глазах — холодное, выжидающее любопытство. И лёгкая, едва заметная усмешка. — Ну? — тихо спросил он. — Я жду. Е Хан открыл рот — и не нашёл слов.