Перевёрнутый мир

Под землёй теплее и уютнее. Не слышно завываний метели, бушующей наверху. Не видно, как снег заметает кусты и даже деревья, как по несчастью оказавшиеся в лесу путники пытаются найти укрытие. Не слышно ничьих криков о помощи, потому что тут, под землёй, помогать никому не нужно — здесь и так безопасно. Это пристанище для тех, кто однажды потерял смысл. — Сегодня у тебя будет особый наряд? — спрашивает мужчина в чистой одежде, которую только-только погладили. Взгляд женщины, сидящей перед старинным зеркалом, не переметается, чтобы посмотреть на вошедшего в её небольшую комнату; она смотрит на своё отражение, словно любуется им, и поглаживает пальцами кончики собственных белых, как снег, волос — сегодня они будут распущены. — Праздник Метели не требует экстравагантных нарядов, — холодным голосом отвечает она, и в этот момент её светло-серые глаза опасно отблёскивают, но мужчина этого даже не замечает, очарованный её изяществом. — Иначе это будет лицемерием. — Лицемерием? — цепляется он за это слово, хмуря густые брови. — Александр, — произносит она его имя, растягивая губы в снисходительной улыбке, прорезающей её лицо, словно острый нож. — Как ты думаешь, почему люди наряжаются лишь на праздники? — смотрит на него через зеркало, приподнимая тёмно-серые брови с изломом, как если бы выражала небольшое удивление. — Потому что это праздники? — отвечает с вопросительной интонацией, пожимая плечами. — Не знаю, но все привыкли надевать что-то особенное в такие дни. Они ведь случаются не так уж и часто. — И кто же мешает этому? — с лёгкой усмешкой спрашивает женщина и отводит от него взгляд, на этот раз принимаясь расчёсывать волосы. — В праздники все показывают ту часть себя, которую так упорно подавляют, но на самом деле они притворяются. Особые наряды — вычурная маска. — Есть дресс-код… — Которому все должны подчиняться беспрекословно. Если же кто-то его нарушит, то не сможет посетить мероприятие, не так ли? — вновь смотрит на Александра, и в её глазах плещется чистой воды насмешка. — Тебе не нужно больше к этому возвращаться. У нас нет правил, каждый ходит в том, в чём ему комфортно, что ему нравится. В праздники, в обычные дни — это не имеет значения. Здесь мы не притворяемся и не прибегаем к лицемерию, помнишь? Она поднимается, возвышаясь тонкой фигурой, и его взгляд сам собой падает на её одежду: чёрная ткань платья свободно касается привлекательных изгибов тела, которые он однажды ненароком увидел без всяких тряпок, обвивает тонкие руки, закручиваясь ближе к запястьям и после расширяясь. Без излишеств, без украшательств — чёрный монохром, который позже она дополнит чем-то интересным. — Ты считаешь, что твоя одежда не подходит для Праздника Метели? — спрашивает она без угрозы в голосе, подойдя к нему практически вплотную, и окидывает взглядом его светлые льняные рубашку и штаны. — Я считаю, это самое комфортное, что я когда-либо носил, — искренне улыбаясь, отчего черты его лица становятся мягче, отвечает Александр, завороженный её близостью. — И переодеваться во что-то другое я бы совершенно не хотел. — Хорошо, — улыбается женщина, внутренне ликуя от собственной победы. Её глаза торжествующе светятся, как два маленьких ночника во тьме. — Нам очень важно, чтобы все чувствовали себя комфортно. Забота о ближних для нас на первом месте, — голос приобретает такую мягкость, что ещё немного, и она замурлычет, убаюкивая доверительной интонацией, внушающей ощущение безопасности и располагающей к откровенности. — А ты теперь один из нас. Она перестаёт моргать, одним лишь взглядом спрашивая, действительно ли Александр стал одним из них. Однако её не одолевают сомнения или неуверенность — напротив, она уже знает ответ, и сейчас ей важно, чтобы ответ знал и её собеседник. Тот, кто пустил их в сердце и вверил им своё. Его взгляд практически мгновенно теплеет, по которому становится понятно его осознание. Он действительно с ними. — Ты обещала рассказать о Празднике Метели подробнее, — напоминает он, не отрываясь от её чарующих глаз. — Я сказала, что ты узнаешь о нём чуть позже, — растягивает губы в хитрой ухмылке и отходит вновь к зеркалу, возле которого берёт костяное украшение. — Чтобы узнать, не всегда нужно слушать чьи-то рассказы, — надевает его на себя, но Александру не видно за её спиной отражения. — Больше терпения и меньше вопросов. Ответы найдут тебя сами, когда посчитают нужным показаться. Она снова разворачивается к нему, как бы невзначай демонстрируя украшение, покоящееся на груди и цепляющееся за шею: прямой позвоночник какого-то небольшого зверька, чуть отточенный и отполированный. Идеально выделяется на фоне чёрной ткани и создаёт впечатление мостика к белым волосам. Женщина, заметив, что собеседник не может оторвать от неё взгляда, самодовольно улыбается краешком губ, что ускользает от чужого внимания, и заходит за ширму. В мягком тёплом свете за ширмой видны тени женского тела, от которого Александр не в силах отвести взгляд. Он неотрывно наблюдает, как она разворачивается, чуть наклоняется и берёт в руки нечто огромное, ветвистое — это её та самая корона, больше похожая на сухое дерево, с которого осень уже сорвала листву. Осторожно надевает её на голову и приглаживает волосы, чтобы те ни за что не зацепились. И замирает: наверняка смотрится в небольшое зеркало, которое так же скрыто от глаз мужчины. Он воображает, какой у неё сейчас взгляд. Наверняка по-прежнему таинственный и такой насмешливый, словно кидает остальным вызов: попробуй узнай, что прячется за этими стеклянными серыми глазами, какой свет или тьму они за собой скрывают. Но разве она может нести в себе тьму? Александр теперь твёрдо уверен — о ней не может быть и речи. Эта женщина несёт в себе лишь свет, которым делится со всеми. С ним в том числе. Наконец она выходит из-за ширмы, показываясь собеседнику, чей взгляд тут же жадно цепляется за витиеватую корону, ветки которой в некоторых местах закручиваются, а в других, наоборот, ползут вбок, словно желают овладеть всем пространством. Линии грубые, но есть в них своё изящество. Такого не бывает на обычных деревьях — над этой короной усердно работали, чтобы воспроизвести идеально разлапистые ветки, которых больше нигде не встретишь. — Вопрос не исчерпан? — приподнимает она брови и замирает, как что-то неживое. Вопреки всем ожиданиям, от такого сравнения не хочется сбежать. Хочется подойти ближе и коснуться её плеча, волос, почувствовать дыхание — настолько силён её магнетизм. — Исчерпан, — кивает он, найдя в себе силы моргнуть. — Твоя красота притягивает… — тихо признаётся, и женщина элегантно усмехается, так фальшиво, но в то же время так искренне. Она соткана из противоречий. — Красота есть в каждом из нас, Александр, — подходит к нему ближе и останавливается всего в полушаге. — Добро тем и пленительно, что притягивает к себе. — До сих пор не могу поверить в то, что вы — мы — вынуждены скрываться! — с толикой возмущения восклицает он, вызывая у женщины внутреннее ликование, которое она умело скрывает: эмоции — неизменный признак подчинения. — Как бы мне хотелось, чтобы однажды все люди разом поняли, где есть настоящая правда. — Единый образ мысли и жизни — мечта и цель, к которой нужно стремиться, и мне приятно знать, что ты это понял. Но глупо полагать и надеяться, что в одну секунду все к этому придут. На это нужно время. Очень много времени, — она замечает на его лице тень печали и едва заметно сдвигает друг к другу брови. — Не нужно вешать нос, Александр, — легко касается его виска и очерчивает кончиками пальцев скулу, ведя ими до самого подбородка, своим невинным действием пленя его ещё больше. — Нас достаточно, чтобы изменить мир. — Но когда именно это изменение наступит? — нетерпеливо вздыхает он. — Не завтра, не через месяц и даже не через десятилетия. Я, ты, все, кто здесь сейчас находится, умрут задолго до всеобщего единения! — Твой пылкий характер не заставит вещи свершаться быстрее, — спокойно замечает она, не двигаясь. — Ты знаешь, что на нашем веку цель не будет достигнута, и ты принимаешь это всем сердцем, — последние слова произносит с нажимом, напоминая. — Но мы застигнем изменения. Мир к нашей кончине не будет таким же, какой он есть сейчас. И это ли не прекрасно? Видеть, как мелкими шажочками меняется сознание людей, как они друг за другом обретают истину и очищают мир от скверны? Александр сдержанно кивает, имея в виду, что все её слова понятны. Он ведь и сам с ними согласился совсем недавно. Все видели его принятие. И теперь он не хочет, просто не может, от этого отказаться. — Я понимаю, как мучителен процесс наблюдения за обманутыми, — с деланным сочувствием кивает она, и мужчина в очередной раз принимает её эмоции за искренность. Она и сама верит в это. — Но посмотри на себя: ты смог преодолеть эту ложь и впустить в сердце истину. Другие люди могут и будут следовать твоему примеру. — Не все, — взгляд карих глаз темнеет, и женщина тут же понимает, кого он имеет в виду. — Некоторым требуется больше времени. Другие же настолько окутаны всей этой гнилью, подменой понятий, что вытащить их из кокона лжи не представляется возможным. И она, — выделяет последнее слово особой интонацией, — относится к последней категории. — Праздник Метели очистит её разум, — кивает Александр, и женщина, мягко улыбнувшись, отворачивается и отходит от него, скрывая за добротой триумф от собственной победы. — Знаешь, до встречи с вами мне казалось, что я знаю разграничения добра и зла. Но теперь вижу, что это всё оказалось неправильным. Людям сверху так просто удобнее управлять остальными. Она не сразу отвечает. Медленно переставляет маленькие скляночки на столе, некоторые из них меняя местами на случай, чтобы никто из посторонних — коих здесь практически не бывает, но осторожность не повредит — не смог запомнить правильного расположения; делает это не так часто, но в этот раз таким образом пытается отогнать промелькнувший образ прошлого. Ей вспоминается жестокость людей сверху. Сейчас она — и все остальные — понимает, что открыто рассказывать им ничего нельзя. С последствиями такой ошибки все столкнулись, мало кого это не коснулось, и её родители не стали исключением. В какой-то момент разногласия обострились, и нужно было идти на крайние меры, чтобы прежде всего сохранить свою безопасность. Все, кто был причастен к тому конкретному конфликту, мертвы. И лишь некоторые хранят эту историю, как напоминание о цене ошибок. Она в том числе. — Они тоже хотят, чтобы все мыслили одинаково, так что их понять можно, — произносит женщина спустя несколько секунд молчания, по-прежнему не поворачиваясь лицом к своему собеседнику. — Понять, но не принять, — тон голоса сменяется на более ожесточённый. — Потому что у них своя лживая истина. Им не нужно, чтобы другие понимали суть и жили в гармонии, им важно, чтобы люди верили каждому их слову и оправдывали каждый их поступок. А как этого можно добиться, если не распространять ересь? Это самый доступный способ. — Но почему… она, — на последнем слове его голос надламывается, — не захотела даже выслушать правду? Разве мы так сильно отличаемся? — Похоже на то, — наконец женщина разворачивается к Александру, однако от стола не отходит. — Она получала всё, ей не нужно было задумываться о другой стороне жизни. Ей наверняка не было интересно, существует ли другая, более правильная, истина. Ты же был по другую сторону, хотя позже вы и обрели друг друга. Можешь считать, что твоё одиночество принесло ничего, кроме боли, но на самом деле именно оно привело тебя сюда и позволило пустить правду в своё сердце. — В одиночестве начинаешь думать обо всём, — задумчиво протягивает он, кивая и уже не смотря на женщину. — В том числе и о том, как может быть по-другому. — И в одиночестве на тебя никто не давит. Твой разум не затуманен ложью, которую люди сверху распространяют по миру, словно болезнь, — вновь приближается к Александру. — Никто не морочил твою голову, — смотрит на него, не моргая. Впивается взглядом в самые зрачки. — И потому ты смог нас найти. Удача искренне улыбается только тем, кто этого заслуживает. И я горжусь тобой, Александр. Останавливается в шаге от него и смотрит с такой любовью, как мать любуется своим дитя в первые дни его рождения. Восхищённо, с теплом и трепетом. И он верит этому взгляду, его сердце тянется к нему, желая почувствовать заботу и поддержку, которой не доставало с самого детства. И здесь, под землёй, в обществе без осуждения, он их обрёл. — На Праздник Метели я должна являться в сопровождении новоприбывшего. Не окажешь ли мне честь? — с надеждой спрашивает она, не переставая тепло улыбаться. Её корона, напоминающая раскидистое дерево, создаёт поразительный контраст с её натурой и поведением. Очередное противоречие, показывающее, что в этом обществе всё может сосуществовать в гармонии. — Это ты оказываешь мне честь, — учтиво кивает Александр, выпрямляясь, и от её глаз не укрывается, как это предложение подарило ему свет, льющийся изнутри. — Полагаю, нам уже пора идти? — спрашивает, и она кивает. — Тогда прошу, — сгибает локоть, и женщина, не без изящества, тут же берёт его под руку. В этому году Праздник Метели проходит раньше. С новыми людьми и новой жертвой, которую необходимо вверить в руки самой зиме, чтобы та не сердилась и не обрушала свой гнев на их блаженное общество. Всё должно пройти так же, как и всегда. Идеально.