квартальная охота

В медицинском центре стоит низкий, тихий гул, резко контрастирующий с хаотичной, влажной какофонией джунглей. Воздух прохладный и пахнет антисептиком, что Кими находит для себя странно успокаивающим. Здесь минималистично и чисто. Здесь всё предсказуемо. Он лежит на высокой узкой кровати, устремив взгляд в потолок. Ему не хочется двигаться. Ему не хочется разговаривать. Каждый раз, когда он закрывает глаза, он видит затылок Джорджа Рассела, свет падающий на его волосы, пока тот стремительно несётся через заросли. А затем поляна. Грязь. И то, как глаза Джорджа становятся темными, хищными… Рука Кими дёргается под тонкой простыней. Мышечная память о встрече всё ещё свежа на его нервах. Она не просто разливается физическим ощущением в теле, она отдаётся в каждом участке мозга психическим эхом. Тень присутствия Джорджа, кажется, усиливается с каждой минутой, заполняя весь мир, пока не остается ничего, кроме тепла его кожи и резкого, ошеломляющего запаха. Тяжелая дверь в акклиматизационную палату с щелчком открывается. Размеренные и бесшумные шаги по линолеуму затихают у изножья кровати. Кими медленно поднимает взгляд, хотя это и не обязательно. Походку тренера по физической подготовке он узнал бы из сотни. На Льюисе не спортивная форма, в которой его обычно привыкли видеть курсанты, а просторный черный свитер и темные брюки. На лице маска сдержанной профессиональной озабоченности и усталого понимания. Он ничего не говорит, сначала проверяет показания цифрового монитора, а потом переводит взгляд на Кими. — Ты в норме. — Голос Льюиса звучит четко и спокойно. — Нико сказал, что уровень твоей чувствительности всё еще повышен, но уже возвращается к базовому. Кими кривит губы в подобии улыбки и отворачивается. Ему не надо этой хладнокровной оценки его состояния. Он прекрасно знает, как чувствует себя сейчас. Как будто с него заживо содрали кожу. — Слышать стук чужого сердца в соседнем крыле это не норма, — произносит он, стараясь подавить напряжение в голосе. Ему всё ещё тяжело удерживаться в реальности из-за обостренности чувств. — У каждого своя норма, Кими, — отвечает Льюис со вздохом и облокачивается на спинку кровати. — Твоя определяется этим. — Он наклоняет голову, его вгляд смягчается. — Сейчас твоя система перенастраивается. — Перенастраивается на что? — Кими моргает. Потолок растворяется в пологе темных капющих листьев. — Перенастраивается на новый уровень калибровки, — поясняет Льюис. — Твоя способность существует не для комфорта. Она существует для эффективности. И мы поможем тебе с этим. Я помогу. Кими переводит на него взгляд и складывает руки на груди, обнимая себя. — Вы не можете мне помочь, — он пожимает плечами и больше ничего не говорит. — Посмотрим. — Льюис выпрямляется. — Постарайся ещё отдохнуть. Вечером будет собрание. Будь готовым ко всему, что скажут. Кими стискивает зубы и плотно зажмуривается, слыша как дверь снова щёлкает, а затем звук шагов растворяется в коридоре. Быть готовым ко всему? То, что почти невозможно сделать в данных обстоятельствах. Он остается прижатым к матрасу, руки скрещены на груди, пальцы впиваются в тонкую ткань футболки. Потолок больше не белый. Он — меняющаяся мозаика теней и призрачного дождя, галлюцинаторный навес, пропитанный холодной, темной влагой острова. Каждый вдох — борьба с самим воздухом, который кажется густым и вязким, тяжелым от металлического скрежета вентиляции и стойкого, призрачного запаха раздавленной полыни. Кими пытается последовать совету Льюиса, но сон — хищное животное, которое отказывается быть пойманным. Вместо этого его тело вибрирует паразитической энергией, низковольтным током, который держит нервы на пределе. Он слышит отдаленный, механический стон лифта, отчаянное скрежетание ручки в трех дверях от него и размеренное, мучительно медленное капание протекающего крана в общих душевых. Кими поднимается, устраиваясь на краю кровати, а потом полностью встаёт. Кожа кажется слишком натянутой, словно резина, растянутая до предела. «Перестройка», о которой говорил Льюис, — это не плавный переход, а насильственное переустройство его реальности, принудительная эволюция, из-за которой он чувствует себя чужаком в собственном теле, настроенным на частоту, которую остальной мир даже не думает замечать. Кими проводит рукой по лицу, будто, пытаясь стереть напряжение, сковывающее нервы, и выходит из палаты. Душевая представляет собой симметричную коробку с белыми кафельными стенами, освященную лампами дневного света. Кими склоняется над раковиной, сжимая фарфоровую чашу так, что пальцы начинает покалывать от напряжения. Мотнув головой, он наконец включает кран и плескает холодной водой себе в лицо. Не помогает. Влага лишь тонкой пленкой прикрывает жгучие ощущения, атакующие его органы чувств. — Какое дерьмо, — произносит Кими, поднимая взгляд на своё отражение в зеркале. Большие, темные глаза смотрят на него из-под лобья, резко выделяясь на бледном лице. Дверь позади со скрипом отворяется и Кими даже не нужно видеть вошедшего. Воздух в небольшом пространстве мгновенно меняется, наполняясь знакомым прохладным ароматом озона и мыла. Джордж Рассел входит, двигаясь с той же непринуждённой грацией, с которой он передвигался среди зарослей в джунглях. Он выглядит удивительно собранным для человека, которого меньше суток назад эвакуировали из зоны боевых действий — волосы влажные, вероятно, после недавнего душа, и на нём чистая спортивная форма Академии. Кими не ждёт. Он не задумывается, а за пару шагов пересекает небольшое пространство и с металлическим грохотом прижимает Джорджа спиной к ряду шкафчиков. Он использует своё тело как оружие, придавив Омегу весом и сжимая руки по обе стороны от его головы. Джордж не сопротивляется и даже не выглядит удивленным, а просто прислоняется головой к шкафчику с выражением мягкого, почти скучающего любопытства на лице. Его глаза, ясные и голубые, обводят безумные черты лица Кими. — Ну что ж, — произносит Джордж ровным голосом, в котором нет ни капли адреналина, в котором сейчас тонет Кими. — Ты выглядишь намного лучше, чем когда я видел тебя в последний раз. Более… вертикальным. — Тебе весело? — шипит Кими низким, опасным шёпотом. Его обоняние улавливает запах Джорджа, даже не смотря на пластырь, который снова аккуратно красуется на шее кадета. Жалкое напоминание. Его хочется сорвать. — Так, стоп. — Голос Джорджа приобретает стальные нотки. — Давай ты успокоишься и вспомнишь, что мы больше не в лесу. — Позовешь на помощь? — Кими прищуривается, не отрывая взгляда от острой линии подбородка. — Нет, — отвечает Джордж, — в этом нет необходимости. На его губах мелькает едва заметная улыбка — не насмешка, а холодное знание. Кими сжимает шкафчики ещё сильнее, металл скрипит под давлением его пальцев. Эти слова звучат как настоящее издевательство, мысленно отбрасывая в лес, на сутки назад. И в этот момент Джордж поднимает руку, смыкая пальцы на его дрожащем запястье. Движение, направленное на то, чтобы удержать в реальности, действует как ожог. Кими выдёргивает руку и отступает назад. Его зрачки расширяются, отражая мерцающий свет ламп, словно в тёмном, треснувшем стекле. Он всё ещё смотрит на Джорджа, чувствуя, как его начинает тошнить от собственной эмоциональной катастрофы. Джордж ничего не говорит, а просто опускает руку обратно. Адреналин, бурлящий в горле Кими, растворяется, сменяясь опустошающей усталостью. Ему неожиданно становится всё равно. Он скользит взглядом мимо Джорджа, по белой плитке на стенах, по аккуратному ряду металлических шкафчиков, будто, только сейчас замечая где находится. Не говоря больше ни слова, он разворачивается и идёт к выходу. Ему просто хочется оказаться сейчас подальше от места, которое ощущается, как поле боя.

***

Дверь за Кими с шипением захлопывается, становясь финальной точкой в напряжённой, удушающей тишине. Джордж остаётся неподвижным на долгое мгновение, по-прежнему прижимаясь спиной к холодному металлу шкафчика. Его грудь поднимается и опускается в такт размеренному дыханию, а пальцы едва заметно, мелко дрожат. Он делает долгий, контролируемый выдох, ощущая, как воздух помещения пропитан присутствием ушедшего Кими. Острым, пронзительным, с оттенком неприкрытого отчаяния, которое цепляется за плитку, словно дым. Джордж закрывает глаза, позволяя себе на миг проявить слабость. Его челюсть напрягается, мышцы на шее дёргаются, когда он пытается заглушить странную пустоту внутри. — Идиот, — бормочет он себе под нос, точно не зная кого именно имеет ввиду Кими или себя. Джордж отталкивается от шкафчика, поводя плечами, чтобы избавиться от напряжения, и подходит к раковине. Холодная вода, которой он ополаскивает лицо, отрезвляет, смывая остатки неуправляемых чувств. Когда он смотрит в зеркало, его отражение выглядит спокойным — бледная кожа, острые скулы, едва заметные тени усталости под глазами. Он с тщательной точностью поправляет пластырь на шее, следя за тем, чтобы он был идеально выровнен, затем проводит рукой по влажным волосам и направляется к двери. Коридор снаружи — длинный, пустой проход, залитый резким белым светом ламп. В воздухе витает запах дезинфекции и слабый аромат переработанного воздуха. Шаги по линолеуму звучат почти бесшумно, а мысли уже переключаются. Джордж обдумывает следующие действия, разбор полётов, неизбежные последствия, но не проходя и десяти шагов, замечает их. Макс Ферстаппен стоит, прислонившись к стене, скрестив руки на широкой груди. Его лицо — холодная маска, скрывающая тлеющую враждебность. Карлос Сайнс рядом в более расслабленной позе, но с острым взглядом, отслеживающий каждое движение Джорджа. Эстебан Окон находится в нескольких шагах, руки в карманах, челюсть напряжена. Все трое образуют стену пассивной агрессии, немую блокаду, наполняющую узкий коридор ощутимым электрическим напряжением. Макс отталкивается от стены, делая медленный, намеренный шаг вперёд. — Расселл, — говорит он низким голосом. — Какая неожиданная встреча. Думали, ты всё ещё где-то в кабинете Нико, собираешь себя по частям. Карлос наклоняет голову, на его губах мелькает безрадостная улыбка. — Или прячешься в какой-нибудь норе. Слышали, что на этот раз у вас всё прошло не по плану. Эстебан молчит, но его взгляд холодный и оценивающий. Он самый тихий из этих троих, но Джордж знает, что его не стоит недооценивать. Если Макс — прямолинейная сила, которой не нужно скрывать свои намерения, чтобы быть эффективным, то Эстебан — тот, кто наблюдает, ждёт и наносит удар, когда его меньше всего ожидают. Джордж останавливается. Не смотря на возникшую ситуацию его поза остается расслабленной. Он не отступает, не вздрагивает, а встречает взгляд Макса прямо, с выражением вежливого безразличия на лице. — Ферстаппен, — произносит он. — Сайнс. Окон. — Джордж по очереди кивает каждому. — Прекрасный вечер для прогулки? Или вы трое просто слоняетесь, потому что вам больше нечем заняться? Макс останавливается, слегка приподнимая брови. На его лице не видно явного гнева, но Джордж чувствует, как он бурлит в груди под натянутой тканью футболки. — Кажется, мы уже говорили о том, что нужно меньше играть в оппозицию, — говорит Макс, понижая голос. — Или тебе всё-таки нужны проблемы? Карлос в это время делает размеренный шаг в сторону, будто, занимая пространство слева своим энергетическим полем. Эстебан заходит справа с обманчивой расслабленностью в позе. Джордж следит за перемещениями и языком тела всех троих, чувствуя, как нарастает агрессия. В отличие от безумной ярости Кими, она не разбавляется ничем другим, представляя собой постоянную потребность сохранить контроль над территорией и устранить угрозу. Он остаётся на месте, замерев в центре коридора, словно неподвижный ориентир в сгущающейся атмосфере. Руки по-прежнему в карманах, поза кажется расслабленной, но всё тело напряжено и готово к действию. Он ощущает перемены в воздухе. Эти трое действую сейчас как слаженная группа, стая, которая окружает одинокого Омегу. Джорджу уже доводилось видеть и чувствовать подобное. Академия, возможно, проповедует равенство, но в такие моменты старые иерархии проявляются с пугающей ясностью. — Проблемы? — повторяет Джордж, его голос звучит легко и почти насмешливо. Он слегка наклоняет голову. — Я не думаю, что это я создаю проблемы, Макс. Скорее, ты просто злишься, потому что правила изменились, а ты узнал об этом слишком поздно. Челюсть Макса напрягается, на коже дёргается мускул. Он делает ещё один шаг вперёд, сокращая расстояние до менее чем двух метров. — Правила не изменились, Расселл. Просто ты как обычно считаешь себя особенным, тем, кому всё сходит с рук. — Он прищуривается, обводя высокую фигуру пристальным взглядом. — Но ты не особенный. Ты — помеха. А помехи надо устранять. Улыбка Джорджа не дрогает, но в глазах мелькает что-то более тёмное — холодная, расчётливая грань, которой раньше не было. Он не отступает, а вместо этого слегка наклоняется вперёд. ​— Ты прав, — произносит он спокойным, ровным голосом, который, тем не менее, разрезает напряжённую атмосферу, как лезвие. — Я не особенный. Просто я лучше играю в эту игру, чем ты. — Хватит болтать, — выплёвывает Карлос, вступая в разговор. — Ты чувствуешь себя уверенно только потому, что долгое время никто не ставил тебя на место, Джордж. — Взгляд Альфы становится острее. — Так что… —… тронешь его хоть пальцем и тебе пиздец. Голос прорезает коридор, словно холодный ветер, спокойный и размеренный, с ноткой властности, от которой трое Альф замирают на полувздохе. Ландо Норрис появляется из соседнего коридора чётким силуэтом на фоне флуоресцентного света. Темная ткань стандартной формы Академии облегает его подтянутое тело, влажные вьющиеся волосы откинуты назад, а взгляд ясен и сосредоточен. Ландо подходит ближе и останавливается в паре шагов рядом с Джорджем. — Макс, — произносит он обычным разговорным тоном. — Думаю, ты высказал свою точку зрения. Теперь уходи. Челюсть Макса напрягается, глаза сужаются, когда он поворачивается к Ландо. — Это тебя не касается, Норрис, — произносит он низким, дрожащим от ярости голосом. — Не лезь. Ландо остается на месте с нечитаемым выражением на лице. — Меня беспокоит, когда трое Альф зажимают в коридоре военной Академии Омегу, — выражение лица Ландо остается непроницаемым, — Так что нет, Макс, меня это касается. Карлос переступает с ноги на ногу, выпрямляя спину. — Ты не знаешь, что он… — Я знаю, — перебивает его Ландо, голосом, который всё ещё спокоен, но теперь в нём звучит острая, режущая нотка. — Я там был. И я говорю вам — уходите. Наступает долгая, напряжённая пауза. Кулаки Макса медленно сжимаются и разжимаются, тело дрожит от сдерживаемой энергии. Но в глазах Ландо сейчас та тихая, непоколебимая решимость, что заставляет его сомневаться. Он смотрит на Ландо, затем на Джорджа, потом снова на Ландо. — Это ещё не конец, — наконец бросает он и резко кивает Карлосу и Эстебану. — Пошли. Карлос на мгновение задерживается, его взгляд с холодным принебрижением останавливается на Джордже. Затем он поворачивается и следует за Максом. Эстебан уходит последним, провожая взглядом обоих соперников. Ландо наблюдает за их уходом, с лёгкой напряженностью в позе. Только когда все трое исчезают за углом, он медленно, контролируемо выдыхает, опуская плечи, и поворачивается к Джорджу. Выражение его лица нейтральное, почти отстранённое. — Нас вызывают на собрание. Решил найти тебя, прежде чем кто-то другой отправиться за тобой. Джордж медленно кивает, внимательно изучая лицо Ландо. — У тебя тоже есть право злиться, знаешь ли, — произносит он тихо. — Даже больше, чем у них. Челюсть Ландо напрягается. Он отводит глаза, устремляя взгляд куда-то вглубь коридора. — Может быть, — отвечает он. — Может быть, я хочу оторвать тебе голову. — Он делает паузу и его голос становится тише, сдержаннее. — Но, в отличие от них, — кивок в сторону, где исчезла компания Макса, — я понимаю, что значит выполнять приказ. Это не делает всё проще. Не делает то, что произошло менее… херовым. Но я понимаю. Наконец он снова поворачивается к Джорджу. В его взгляде сквозит твердость, но не враждебность. — Так что пошли. Нас ждут.

***

Малый зал для совещаний залит тёплым светом потолочных люстр. Тото Вольфф сидит во главе стола из полированного обсидиана, сцепив руки в крепкие тиски. Рядом с ним Нико Росберг окидывает курсантов холодным, расчётливым взглядом, словно хирург, оценивающий поднос с загрязнёнными инструментами. Зак Браун стоит в дальнем конце, словно безмолвный монолит, в то время как Льюис Хэмилтон откинулся назад, скрывая взгляд под тяжестью усталой настороженности. Кадеты сидят в ряд в неестественно прямых позах. Они — линия хаотичного смешения подавленной агрессии и травм, столкнувшихся в ограниченном пространстве. — Собрание не долгое, — произносит Тото низким голосом, обводя каждого из присутствующих медленным взглядом. — Есть несколько объявлений, которые стоит сообщить вам всем лично. — Он выдерживает паузу, а затем продолжает. — Эксперимент завершён. Ваши физиологические показатели стабилизируются, возвращаясь к базовым требованиям Академии. Однако, учитывая… нестандартный характер решения, вы все официально отстранены от активных тренировок и останетесь под медицинским наблюдением на период реабилитации. Слово «реабилитация» повисает в воздухе, словно холодная и беспощадная угроза. Стул Ландо с визгом скользит по полу, когда он резко наклоняется вперёд, вцепляясь пальцами в край стола. — Отстранены? — голос Ландо дрожит, полный неверия. — Это наказание за то, что мы не могли контролировать? Кими не смотрит ни на Ландо, ни на Тото. Его взгляд медленно, словно у хищника, скользит по столу, пока не останавливается на Джордже, который сидит совершенно неподвижно, как статуя, олицетворяющая самообладание. Губы Кими складываются в тонкую, изломанную линию — улыбка, лишённая тепла, с острым, как лезвие, оттенком горечи. — Результаты оказались слишком… грязными, не так ли? — его голос звучит низко и ядовито, заглушая нервную вспышку Ландо. Кими откидывается назад. Его глаза сужаются, скользя по безупречной форме Джорджа и задерживаясь на том месте, где меньше суток назад их обоих коснулась лесная грязь. — Похоже, некоторые приказы плохо отстирываются от одежды. Напряжение в комнате трескается, как сухая ветка. Кими резко встаёт, его движение плавное, но дёрганное, стул с глухим стуком отъезжает назад. Он поворачивается спиной и тяжёлым, размеренным шагом направляется к выходу. — Антонелли, — мягко, с предостережением в голосе, окликает Льюис, протягивая руку, будто, хочет дотянуться до младшего Альфы. Кими не сбавляет шага, его рука уже тянется к биометрическому замку. — Пусть идёт, — холодным и окончательным тоном вмешивается Нико, не отрывая глаз от данных на планшете. Дверь с шипением открывается, в комнату врывается поток прохладного воздуха, и Кими исчезает в темноте коридора, не оглядываясь. Тото скрещивает руки на груди. Его присутствие — непроницаемая стена бюрократической непреклонности, не поддающаяся юношескому негодованию. Он смотрит на пустой дверной проём не с гневом, а с отстранённым, почти научным подтверждением своей теории, а потом переводит взгляд на Ландо. — Вот по этому, — произносит он спокойным, непоколебимым голосом, — и отстранены. Это не наказание. Это ради общей и в первую очередь вашей безопасности. Ландо резко вздыхает. Его сине-зелёные глаза широко раскрыты и сверкают от смеси предательства и смятения. Он переводит взгляд с Тото на пустой проём и обратно, открывает рот, будто желая что-то возразить, но потом закрывает его и опускает голову. Рядом с ним Джордж сидит, словно изваяние изо льда, совершенно не тронутое словами Кими, направленными в первую очередь на него. Оскар остаётся невозмутимым и спокойным в конце ряда. Его тёмные глаза внимательно следят за каждым изменением в выражении лица Тото с сухим, аналитическим хладнокровием, скрывающим глубокую усталость, проступающую на его чертах. — Если вопросов больше нет, то вы свободны, — произносит Тото и встаёт. Следом за ним поднимаются и все присутствующие.

***

Кими сидит на кровати, прислонившись спиной к стене и закрыв глаза. Информация об отстранении стала для него тонкой иглой, пронзивший натянутые нервы. Он говорил, не думая о субординации, просто читая пространство, которое было заполнено тошнотворной смесью чувств других людей. Сожаления за сказанное нет, но весомый груз ответственности уже опустился на его плечи. Дверь позади открывается. Полоска света из коридора прорезает пол в темноте. Кими опускает голову. — Только давай без нотаций, хорошо? — тихо говорит он, предупреждая слова Ландо, которые вот-вот обрушатся на него. — Возможно, я сказал лишнего. — Возможно? — голос, который совсем не принадлежит старшему Альфе, заставляет Кими замереть. — Ты совершенно не контролируешь себя. Кими медленно поворачивается и затем встаёт с кровати. Джордж стоит в нескольких метрах от него. Он смотрит всё так же спокойно, но теперь Кими улавливает в его взгляде что-то ещё. Что-то новое, что-то до чего всегда так сложно добраться. — Зачем ты пришёл? — Кими сдвигает брови. — Прочитать мне лекцию о контроле? Джордж склоняет голову на бок, окидывая Кими взглядом с головы до ног. — Слова — пустой звук для тебя сейчас, — произносит он. — Это я уже уяснил. — Прекрасный анализ, — Кими усмехается. — Присоединяйся ко всей веселой аналитической компании. Нико выдаст тебе халат. Джордж вскидывает голову и дёргается с места, пересекая комнату. Он подходит почти вплотную и резко толкает Кими в стену, прижимая к ней. — Достаточно, — шепчет он низким голосом. — Просто… закрой рот. Кими не успевает ничего ответить, потому что слова теряются в поцелуе. Это вовсе не нежность, а столкновение. Губы Джорджа сминают его губы, язык прорывается в рот на вдохе. Кими машинально поднимает руки, хватая Джорджа за плечи. Прикосновение опять обжигает, но это не важно, потому что сейчас он может чувствовать только жар. Блокаторы бесполезны. Внезапная химия между Альфой и Омегой заполняет комнату от пола до потолка. Джордж отстраняется ровно настолько, чтобы сделать вдох, замирая в миллиметре от губ Кими. Его пальцы сжимают воротник футболки, притягивая Альфу ещё ближе. — Не кусать, не царапать, — тихо произносит он. Черты его лица выглядят заострёнными в полумраке. Кими качает головой. Его руки скользят с плеч Джорджа на талию, сжимая так сильно, что едва не оставляют синяки. Он ничего не отвечает, а прижимается лицом к изгибу шеи Джорджа, вдыхая запах, который тонкой, ели уловимой струйкой сочиться сквозь ненавистный пластырь. Движение быстрое, с которым он в следующую секунду разворачивает и грубо толкает Омегу вперёд. Тот спотыкается о край кровати и падает на руки. Вид изогнувшейся спины, впечатавшихся в матрас коленей, заставляют Кими мгновенно устремиться следом. Он набрасывается, прижимаясь сзади, не давая даже на миллиметр изменить положение. — Мне всё равно, что это у тебя сейчас, — хриплый шёпот прямо возле виска. Его руки плотно сжимают бёдра Джорджа. — Жалость, вина или какое-то извращённое чувство долга. — Он проводит носом по шее, чувствуя как под кожей медленно начинает ускоряться пульс. — Я просто хочу… Он не заканчивает фразу. В этом нет необходимости. Его руки уже рвут футболку Джорджа, стягивая её через голову, обнажая бледную, подтянутую спину. Джордж не сопротивляется, замирая на месте. Кими наклоняется, прижимаясь грудью к его спине. Губы снова находят изгиб его шеи. Он чувствует запах — сухие травы, иней и что-то ещё, более тёмное, от чего у него кружится голова. Зубы скребут по пластырю, и в груди поднимается волна раздражения от желания наконец сорвать его и попробовать на вкус кожу под ним. Но в этот самый момент он вдруг чувствует это. Не звук, не мысль, даже не запах. Что-то глубже, что-то, что минует все его чувства и проникает прямо в самую душу. Это пульс, вибрация, безмолвное сообщение, наполняющее его разум чужими образами и эмоциями. Вместо горечи вины или приторного послевкусия жалости, в сознание Кими прорывается… желание. Не та отчаянная, грубая потребность, которая владеет сейчас им самим, а что-то более тихое, более уязвимое. Жажда быть увиденным, найденным, принадлежать тому, кто понимает, слышит. В сознании Джорджа бушует шторм противоречий — страх и вожделение, контроль и покорность, гордость и уязвимость. Но сквозь всё это ясно и неоспоримо проступает правда — он хочет этого. Кими замирает, чувствуя, как дыхание застревает в горле. Его руки, прежде грубые и требовательные, теряют всю свою энергичность, медленно расходясь по рёбрам Джорджа. — Ты… — выдыхает он, чувствуя напряжение в чужих мышцах, замерших в ожидании. Он снова сосредотачивается, вслушиваясь, ловя каждый грамм эмоций, искрящихся вокруг него. Так оно и есть. — Джордж… — Кими утыкается, пряча лицо в плече Джорджа. Он замирает так на долгое мгновение, чувствуя, как всё услышанное гасит пламя внутри него, оставляя после себя глубокое, тёплое свечение. Кими отстраняется, отделяясь от ровной поверхности спины Джорджа, и яростная энергия покидает его окончательно, сменяясь чем-то размеренным, осознанным и иступленно нежным. Руки уже не сжимают, а скользят очерчивая острые линии рёбер, впадинку талии и изгиб бёдер. Прикосновение, принадлежащее изучающему новый, священный ландшафт. Пальцы подцепляют пояс брюк и тянут их вниз, обнажая остатки скрытой кожи. Кими наклоняется, прижимаясь губами между лопатками Джорджа и чувствует, как тот выдыхает, оседая от этого движения. Он опускается ниже. Дыхание скользит по пояснице, уходя дальше, в самый низ. Здесь запах другой, более насыщенный. Томный аромат высушенного цветения, дополненный глубокими нотами утренней росы и чистой теплой кожи, от которых начинает кружится голова. Кими коленом разводит бёдра Джорджа, укладывая ладони на округлости ягодиц. Большие пальцы мягко надавливают на ямочки сверху и он опускает голову, глубоко вдыхая, наполняя лёгкие чистой, неразбавленной сущностью Омеги. У Джорджа перехватывает дыхание, пальцы крепко вцепляются в простыни, но он поддаётся, открывая себя для исследований Кими. Язык Альфы выскальзывает, очерчивая тёмную, потаённую ложбинку и ведёт медленную, влажную линию снизу вверх. Кими разводит ягодицы в стороны большими пальцами, обнажая тугой розовый бутон в центре, и обводит его языком, чувствуя, как мышцы сжимаются и трепещут в ответ. Джордж дёргается, его спина изгибается, а приглушённые стоны теряются в смятых простынях. Кими чувствует их тихой надрывной вибрацией под своими губами и сжимает бедра Джорджа крепче, удерживая его, пока погружает язык внутрь. Самообладание Джорджа рассыпается. Плотина его сдержанности, выстроенная годами дисциплины и воздержания, рушится под напором устойчивого, преданного внимания. Он ожидал чего угодно — грубости, силы, жестокости — но не этого. Неожиданной перемены, которая режет по нервам как раскаленный нож. — Чёрт, — выдыхает Джордж, упираясь лбом в матрас, — Кими… Кими отвечает языком, облизывая чувствительную кожу, пробуя на вкус солоновато-сладкий сок. Каждое движение его языка — вопрос, каждый судорожный вздох Джорджа — ответ. Тело Джорджа больше не просто изгибается, оно начинает двигаться в отчаянном, жадном ритме, стремясь к скользкому теплу губ Кими. Он задыхается от ощущений, скручивая простыни между пальцами в узлы. Кими чувствует момент, когда Джордж вот-вот полностью потеряет контроль. Он делает последний, глубокий глоток, собственнически проводя языком на последок, а затем медленно отстраняется. Поднимаясь по дрожащему телу, он смотрит на Омегу, на изгибы его тела, на бледную кожу. Его собственное возбуждение упирается в заднюю сторону бедра Джорджа. Кими опускает руку на поясницу, мягко поглаживая, и занимает позицию у входа, который так бережно подготовил, прижимаясь головкой члена к влажной, податливой теплоте. Джордж чувствует это давление и издаёт низкий, пронзительный звук, в котором смешиваются страх и отчаянное предвкушение. Он открыт, скользкий и готовый. Кими наклоняется, его губы касаются уха Джорджа, застывая, и он проникает в него медленно, с намеренным давлением, которое оказывается почти более сокрушительным чем карающая сила. Джордж резко вздыхает, когда Кими заполняет его, растягивая, становясь его частью, а потом на какое-то время замирает, давая им обоим привыкнуть к этой близости. Он полностью погружён в Омегу. Воздух наполнен их общим ароматом — резкий, стальной запах Кими переплетённый с нежной горечью полыни Джорджа. Кими прижимается к спине Джорджа, плотно прилегая грудью к горячей коже, словно воплощение преданности. Он начинает двигаться в медленном глубоком ритме, направленным не на то, чтобы разрушить, а чтобы забрать. Свободной рукой он обхватывает Джорджа за шею, притягивая его ещё ближе. Ладонь лежит на сердце, ощущая бешеный ритм под кончиками пальцев. Его губы снова находят затылок Джорджа и он ведёт ими вниз, шепча что-то невнятное, но полное восхищения в такт учащённому пульсу. Джордж теряет связь с реальностью. Всё, что он может, — это чувствовать: восхитительную наполненность, плавные движения бёдер Кими, нежное прикосновение губ, тяжесть тела, пригвоздившего его к кровати. С его губ срываются низкие, мелодичные стоны, снова и снова повторяющие имя Кими, как молитву. Темп усиливается, становится быстрее. Толчки Кими теперь более настойчивые, каждый из них направлен в одну точку глубоко внутри, от чего всё тело Джорджа напрягается. Кими чувствует, как Омега дрожит, а первые признаки его оргазма нарастают, словно буря. Это ощущается в том, как сжимаются мышцы вокруг него, слышится в высоких продолжительных стонах. Он приникает губами к плечу Джорджа и почти невесомо кусает, оставляя нежный, любящий след, а потом в последний раз глубоко входит в него, чувствуя, как собственный оргазм сжимается в животе. Он замирает на краю, пока Джордж медленно и неумолимо распадается под ним.