Красный платок

Солнце вставало медленно, как всегда, но в тот день оно было беспощадным. Лучи пробивали кожу, прожигали мышцы, добирались до костей. Музан Кибуцуджи чувствовал, как его тело рассыпается, словно сухая глина под жаром печи. Тысячелетие он бежал от этого света, ненавидел его всей своей сутью, а теперь оно наконец настигло его — и оказалось невыносимо ярким. Он не кричал. Гордость не позволяла. Но в последние мгновения, когда сознание начало тонуть в чёрной пустоте, он поднял взгляд — и увидел мальчишку. Танджиро Камадо стоял на коленях рядом, сжимая рукоять меча так, что костяшки побелели. В его глазах не было триумфа. Только усталость и что-то ещё — что-то, что Музан не ожидал и не умел назвать. Скорбь? Сожаление? Это было невозможно. Этот мальчишка должен был ненавидеть его больше всех на свете. — Останься… — вырвалось у Музана хрипом, едва слышным сквозь треск собственной плоти. Он сам не понял, зачем сказал это. Может, просто не хотел умирать одному. Рука Танджиро дрогнула. Он не ушёл. Сидел рядом, пока демон не превратился в пепел, уносимый утренним ветром над разрушенным замком. А потом наступила тишина. Музан открыл глаза от резкого запаха дезинфекции и монотонного писка аппарата у изголовья. Белые стены, белый потолок, белые простыни. Голова была пустой — ни воспоминаний, ни боли, только имя, которое кто-то произнёс над ним: Кибуцуджи Музан. Врач в халате говорил тихо, но слова доходили чётко: «четвёртая стадия», «метастазы», «прогноз крайне неблагоприятный». Музан слушал молча. Он не чувствовал страха — только странное, необъяснимое ощущение дежавю. Будто он уже умирал. Будто уже рассыпался в пепел под чьим-то взглядом. В другом конце Токио, в маленькой квартире на шестом этаже, Танджиро Камадо проснулся от собственного крика. Он снова видел это: тлеющее тело, протянутую руку, глаза, полные животного ужаса. Слышал хриплый шёпот: «Останься…». Каждый раз одно и то же. Он вскакивал, хватая ртом воздух, и долго сидел на краю кровати, уткнувшись лицом в ладони. Он помнил всё. Каждую смерть. Каждую потерю. Семью, Незуко, друзей, бесконечные битвы. И последнюю — с ним. Танджиро ненавидел себя за то, что не смог уйти тогда. За то, что сидел рядом до конца. За то, что до сих пор просыпался с ощущением, будто предал всех, кого любил, просто потому, что не смог ненавидеть до конца. Он пытался жить дальше. Учился, работал, улыбался людям. Но ночью воспоминания возвращались, и он снова слышал тот голос — отчаянный, сломленный, зовущий именно его. Иногда Танджиро ловил себя на мысли, что боится больше всего на свете: встретить его снова. И понять, что ничего не изменилось. Что судьба снова отнимет у него всё. Он не знал, что где-то в этом же городе человек по имени Кибуцуджи Музан кашляет кровью в белоснежный платок и смотрит в окно больничной палаты на серое токийское небо, ощущая необъяснимую тоску по чему-то, чего никогда не было.Пока что.