Свет во тьме.

Счастье в коридорах «Case Basilico» длилось совсем недолго. Тень, упавшая на них, была холодной и тяжелой, как могильная плита. — Илья, в номер! Сейчас же! Голос Романа не дрожал. Он был мертвенно-спокойным, и от этого Илье стало по-настоящему страшно, холодок пробежал по спине. Он почувствовал, как пальцы Аделии вздрогнули в его руке. — Здравствуйте, — Аделия попыталась сохранить достоинство, выпрямив спину. — Мы просто разговаривали.. Роман даже не взглянул на неё. Он шагнул вперед, схватил Илью загривок, как провинившегося пса, и дернул так сильно, что у него хрустнула шея.  — Послушайте! — Аделия преградила ему путь, её глаза горели возмущением. — Вы не имеете права так с ним обращаться! Роман остановился и медленно перевел на неё взгляд. В его глазах не было ничего человеческого — только ледяная ярость и гнев.    — Послушай меня, девочка, — процедил он сквозь зубы, слегка наклоняясь. — Ты — мусор в его жизни, ты ничего не стоишь для него. Если ты еще раз подойдешь к нему, я сделаю так, что твоя светлая карьера закончится быстрее, чем ты успеешь доехать до дома. Исчезни с моих глаз и не лезь не в свои дела. Он толкнул Илью вперед. Тот едва не упал, но послушно побрел к лифтам, не смея даже оглянуться. Он видел боковым зрением, как Аделия замерла, бледная от шока и гнева, провожая его взглядом полным ужаса. Роман тащил его за руку в номер, сжимая её с такой силой, что кости ныли. А проходя мимо поворотов и пустых участков, он резко дергал за руку, а после с силой толкал Илью в спину.  — Ты вообще соображаешь че ты творишь?! Сколько в тебя вложили, столько сил, столько лет вложил я! А ты... ты готов все это променять на ее улыбочку?! Может тогда и спать с ней будешь?! — ярость в голосе Романа была настолько концентрированной, что Илье казалось, будто она обжигает его кожу. — Это Олимпиада, Илья! Это был твой единственный шанс! А ты решил именно в это время увлечься девочками?! Илья молчал. Ему было стыдно, но не за себя, а за отца. Стыдно за то, что Аделия это видела. Он чувствовал жгучее желание вырваться, закричать, но он знал, последствия будут только хуже. — Ты понимаешь, она тебя просто использует, — голос Романа стал вкрадчивым. — Эти девки только и ждут, когда ты оступишься. Они видят в тебе только славу, и пока ты лучший – ты ей нужен. Думаешь, она будет с тобой, когда ты станешь никем? А? Эти слова, сказанные с такой уверенностью, пронзили Илью до глубины души, сердце больно кольнуло.  Как только за ними захлопнулась дверь отельного номера, вся ярость вырвалась наружу. — Ты серьезно думал, что я не узнаю обо всём? — Роман сорвался на крик, и первый удар пришелся Илье по ребрам. Он согнулся, хватая ртом воздух. — Ты проиграл золото! Ты упал! И всё из-за этой.. этой никчемной девки! Удары посыпались один за другим. Профессионально, жестко — туда, где синяки можно будет скрыть под одеждой, но боль будет парализовать каждый вдох, каждый кусочек тела. Илья не защищался. Он лежал на полу, свернувшись калачиком, и единственное, о чем он думал — это о тепле руки Аделии, которое всё еще чувствовалось на его ладони. — Я выбью из тебя эту дурь, — прорычал Роман. Он выхватил телефон Ильи из кармана и с размаху разбил его о край стола. Экран разлетелся вдребезги. — Ты больше не выйдешь из этой комнаты. Никаких банкетов, никаких интервью и никаких лишних разговоров. Завтра утром мы улетаем частным рейсом. В Вирджинии я запру тебя на катке, пока ты не забудешь, как дышать без моего разрешения, ты меня понял?!  Он вышел, с грохотом заперев дверь на ключ снаружи. Илья остался один в темноте, корчась от боли. Лицо горело, ребра ныли, а в голове пульсировала лишь одна мысль: «Это конец. Я никогда её больше не увижу». Он лежал на полу, не в силах пошевелиться. Каждый вдох причинял невыносимую боль. В голове стучало, кровь из рассеченной губы стекала по подбородку. Он осторожно потрогал скулу – она уже начала опухать. Ребра жгло, словно он горел изнутри. Это были не просто синяки. Это были клейма, выжженные на его теле чужой волей. Слезы хлынули из глаз. Горячие, обжигающие, которые он так тщательно прятал годами. Он плакал не только от физической боли, но и от бессилия, от ужасной потери, от осознания того, что он, возможно, потерял единственного человека, который видел в нем не инструмент и не машину, а живого человека с искалеченной душой. Но сейчас, когда его тело ныло, а каждая мышца пульсировала, он чувствовал лишь полное опустошение. Его мир, который только что начал наполняться красками, вновь погрузился в безжалостную черно-белую реальность. Он был один. Совсем один. И эта мысль была страшнее любого четверного акселя.