Свет во тьме.

При мысли о ней в груди что-то болезненно сжималось. В его идеально отлаженном,  чистом и не тронутом мире она появилась как системный сбой. Она была всем тем, что ему запрещали — она была эмоциональной, яркой и живой. Она была собой.  Илья прикрыл глаза, и перед ним тут же всплыл её образ на тренировке. Как она смеялась, откинув голову назад. Как легко она касалась льда, словно он был её другом, а не врагом. Как она с улыбкой подъезжала к борту, обсуждая ошибки с тренерами.  — Почему она не боится? — прошептал он в пустоту номера.  Его учили, что общение с девушками — это яд. Что они высасывают энергию, сбивают фокус, делают спортсмена бесполезным.  «Они — мусор в твоей голове, Илья», — часто повторял ему Роман.  И Илья всегда верил. До этого момента.  Сейчас, лежа на кровати, он чувствовал ужасающую путаницу, которая тянула его ко дну, всё глубже закапывая в собственных мыслях. Если она — «мусор», то почему после короткого разговора с ней его мышцы ныли чуть меньше? Почему её улыбка была единственным светлым воспоминанием за последние десять лет? Страх перед отцом смешивался с новым, еще более острым страхом — страхом упустить этот единственный шанс на жизнь?  Он представлял, как вечером, после проката, отец снова запрет его в номере. Снова проверит телефон. Снова будет диктовать каждое слово. «Я буду обязан подойти к ней. Поздравить и поговорить», — мысли в голове всплывали с новой силой. Но как? Охрана, геопозиция в телефоне, постоянная слежка отца, который, кажется, видит сквозь стены. Илья почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Ему было двадцать один, он прыгал сложнейшие прыжки в истории человечества, но сейчас он чувствовал себя маленьким мальчиком, который хочет украсть кусочек солнца из-под надзора охранника.  Его бросало в жар при мысли о том, что будет, если отец об этом узнает. Удары по ребрам? Увеличение нагрузок до изнеможения? Запрет на выход из дома в Вирджинии? Лишение телефона и любого контакта с другими?  — Пожалуйста, — прошептал он в пустоту, сжимая простыню так сильно, что побелели пальцы. — Пожалуйста, дай мне просто один раз почувствовать себя живым человеком. Не инструментом и не машиной для четверных. Он боялся. Боялся того, что она может увидеть его слабость, его синяки, его безусловное подчинение отцу. Но еще сильнее он боялся прожить всю жизнь, так и не узнав, каково это — когда тебя касаются теплые руки, которые не хотят от тебя рекордов и побед. Илья перевернулся на бок, сворачиваясь калачиком. Сейчас, в этом холодном номере отеля, он был просто избитым, одиноким мальчишкой, который впервые в жизни полюбил то, что ему было приказано ненавидеть. На лёд Олимпийского Милана Илья выходил с гудящей головой и болью в сердце. Но теперь это была не та привычная боль от нагрузок. Это была боль от унижения, от осознания собственного бессилия. Ещё на разминке он заметил Аделию, сидящую в зрительном зале, ее глаза буквально светились и были полны поддержки. И вдруг что-то внутри сломалось.  Его произвольная программа была не просто набором сложнейших элементов. Это был крик души. Его четверные были мощными, но каждый прыжок, каждое вращение были наполнены отчаянием и одновременно – новой, рожденной сейчас решимостью и силой. И под конец программы, последний каскад, он падет, ударяясь бедром о жестокий Олимпийский лёд, теряя множество баллов.  Но когда он задыхаясь, завершил этот тяжелый для него прокат, зал встал. Не потому, что он был идеален, а потому, что он был настоящим. Он выиграл серебро. И когда он стоял на пьедестале, сжимая в руке медаль, он посмотрел на отца. В глазах отца была ярость и разочарование от неидеального золота. Но в глазах Ильи была новая решимость. Вечером, после церемонии закрытия, когда все спортсмены возвращались в свои корпуса, чтобы отдохнуть, Илья пошел не в свой номер. Он направился в «Case Basilico», где они впервые встретились. Аделия ждала его, нервно дергая ногой. Первое что бросилось ей в глаза, когда он появился в поле её зрения — расплывшийся синяк на его скуле, который он старательно пытался скрыть.  — Илья... — прошептала она, подходя к нему. Он обнял ее. Неуклюже, неловко, как ребенок, который впервые учится проявлять нежность. Но в этом объятии было все, что он не мог сказать. Его тело дрожало. Он уткнулся лицом в ее волосы, вдыхая цветочный аромат. — Мне нужно уйти, — тихо сказал он. — Я не могу так больше. Аделия отстранилась, глядя ему в глаза. — Но куда ты пойдешь? — Я не знаю, — его голос прозвучал слишком измучено. — Но не с ним. Я не хочу опять в эту клетку. Она увидела в его глазах не страх, а ту же усталость и решимость, что была на льду. — Я пойду с тобой, — просто сказала Аделия, вновь заключая в теплые объятия. — Куда бы ты ни шел. Ты не один, Илья. Ее слова были настоящим бальзамом для его измученной души. Впервые за двадцать один год он почувствовал, что у него есть выбор. Что у него есть кто-то, кто видит его не как машину для четверных, а как человека. Что есть кто-то, кто готов подарить ему любовь и ласку, которых ему так не хватало. Миланский воздух был слишком холоден, но в их объятия разжигали пламя, согревая их сердца.  Будущее было неопределенным и непредсказуемым, полным вызовов, скандалов, возможного разрыва с отцом и всем, что Илья знал. Но впервые он не боялся. Потому что теперь у него была она. И ради нее он был готов бороться за свою свободу. За себя. Вместе они сделают свои первые, по-настоящему свободные шаги.