Свет во тьме.

Тренировочная арена Олимпийской деревни была огромной, пропитанная холодом и запахом свеже-залитого льда. Для большинства спортсменов это было место, где сбывались мечты, где каждый прыжок был шагом к мечте и славе. Для Ильи — это была очередная клетка, более просторная, но не менее удушающая. Он стоял на льду, его тело было в идеальной форме, позволяющей исполнять огромное количество четверных. В свои двадцать один год Илья уже умел блокировать боль, превращая её в фоновый шум. Но сегодня боль была острой, пронизывающей и просто невыносимой — последствия вчерашнего многочасового прогона произвольной программы. Каждое движение отдавалось сильной болью в ноющих мышцах ног и спины. Роман стоял у борта, скрестив руки на груди. Его взгляд, цепкий и требовательный, он не пропускал ни одной мелочи, исполняемой его сыном на льду. Рядом с ним, в идеально отглаженном спортивном костюме, стояла Татьяна. Её лицо было непроницаемым, но Илья чувствовал на себе её тяжелый, оценивающий взгляд. — Илья, заход на аксель, — голос Романа был, как всегда, сухим и без эмоциональным. — Нужно брать выше и быстрее. Вкручивайся сильнее, ты сегодня слишком расслаблен. Илья послушно кивнул, разгоняясь на прыжок, и чувствуя, как лед хрустит под коньками. Толчок. Четыре с половиной оборота. Приземление было чистым, но жестким, как отбойный молоток. Нога слегка ушла на зубец при выезде, но он устоял. — Это плохо, Илья! — резко выкрикнул Роман. — Спина прогнута на выезде, ось слетела, а с ногой вообще непонятно что, ты выглядишь здесь как любитель. Это Олимпиада! Здесь нет места ошибкам! Заново! Илья вновь вернулся к исходной точке. Легкие горели от холодного воздуха. Спина, которая уже не давала покоя несколько месяцев, ныла пульсирующей болью. Но он знал — жаловаться бесполезно. Это лишь вызовет гнев отца и укоризненный взгляд матери. А затем очередную трехчасовую лекцию в номере. Он вновь повторил прыжок. Затем еще раз. И еще. На пятом заходе его правое бедро дернуло резкой болью. Недокрутив и трёх оборотов, он свалился на лёд, прокатываясь и ударяясь спиной в борт. Звук падения эхом разнесся по пустой арене. — Вставай! — Роман не сделал и шагу к нему. — Что ты там разлегся? Что ты как девочка? Илья попытался подняться, но боль в бедре была невыносимой. Он снова рухнул на колени, придерживая рукой ушибленное бедро. — Папа… очень больно, — прошептал он, едва сдерживая стон. Роман медленно подошел к нему, через борт наклоняясь к нему. — Больно? — в его глазах читался гнев и холод. — Боль — это признак слабости, Илья. Ты не можешь чувствовать боль. Сейчас же вставай! Или ты хочешь, чтобы весь мир увидел, что «Бог четверных» просто хнычущий ребенок, который валяется на льду? Татьяна молча смотрела со стороны, её взгляд лишь усиливал давление. В нем не было сочувствия, только разочарование. Стиснув зубы, и превозмогая всю боль, он медленно поднялся. Каждая мышца протестовала. Он был на грани срыва. — Прогони программу. С самого начала и до последнего элемента. Без единой ошибки. Если падаешь — начнешь сначала. Оставшиеся сорок минут тренировки превратились в пытку. Илья катался через боль, через отчаяние. Все прыжки были технически чистыми, но в них не было души. В его глазах читалась лишь боль и усталость. Он выкатал программу до конца, но в его движениях не было ни грамма той легкости, которую он показывает во время выступлений. Когда тренировка, наконец, закончилась, Илья, хромая, направился в раздевалку. Отец бросил ему вслед: — Завтра в пять утра на льду. Ни минуты позже, надеюсь ты меня понял. Илья рухнул на скамейку. Его руки дрожали, когда он снимал коньки. Металлический привкус крови во рту и кровавое месиво на ногах. Ноги казались чугунными, а спина горела. Скинув термокостюм, он увидел на правом бедре огромный, багровый синяк. К нему добавился старый, желтеющий на левом плече, который он получил еще неделю назад. В раздевалке было пусто. Он был один. Но эта тишина была не спасительной, она будто душила изнутри и усиливала его одиночество. Илья опустил голову на руки, зарываясь в блондинистые пряди волос. Горячие слезы потекли по щекам, смешиваясь с потом. Это были не слезы боли от ушибов — это были слезы полного, непреодолимого опустошения. Он плакал от бессилия, от постоянного давления, от того, что в свои двадцать один год он не чувствовал ничего, кроме боли и усталости. Его мышцы ныли. Каждая клеточка его тела кричала. А слова отца ярко всплывали в голове, перемешиваясь с собственным невыносимым отчаянием. Он был на пике физической формы, но его душа была разорвана в клочья. Он так сильно хотел, чтобы кто-то просто обнял его. Просто сказал: «Всё будет хорошо, Илья. Ты можешь немного отдохнуть». Но он знал, что никто этого не сделает. В его мире не было места для слабости, сочувствия и любви. Только лед, прыжки и бесконечное, безжалостное «надо».