Она с метлой, он в черной шляпе

Во сне было темно. Темно и тихо. Спокойно. Наверное, как такового "сна" на самом деле-то и не было, но Никита впервые за долгое время по-настоящему отдыхал. Ему редко снилось что-то хорошее, и он уж точно никогда не засыпал и не просыпался, как просыпались герои вылизанных фильмов шестидесятых, лениво потягиваясь и обязательно с улыбкой: обычно он, слишком усталый, просто проваливался в чернильную пустоту и также быстро из нее выбирался, когда приходило время. В той пустоте не было ни тепла, ни холода, не было проблем и мыслей, и, Никита вряд ли бы хоть кому-то в этом признался, она определенно была лучшей частью многих его дней. Сейчас пустота отчего-то казалась уютной. Более мягкой и… приятной, что ли. Просыпаться не хотелось. Особенно сильно и оттого совсем паскудно. Нежась в спокойствии, Никита упустил момент, когда в пустоте появились звуки. Далекие и нечеткие: шорох колес по асфальту, стрекот птиц, суета и гомон утра... Все это всегда появлялось перед тем, как предстояло встать и открыть глаза, но Никита замер, усилием задерживаясь на границе. Слышимое было далеким и безопасным, а значит... Шаги. Мягкие, легкие, тихие. Кто-то маленький и слабый почти крался, стараясь не потревожить его сон. …И все-таки это были шаги. Пустота задребезжала, как стеклянные бутылки в авоське, щелкнула затворившейся дверью, заспорила неразборчиво, зашумела водой из открытого крана, наполняясь окружающим миром, и Никита вынырнул. Всплыл, как и всегда резко, в один рывок, не раскрывая глаз и не сбиваясь с дыхания. Последнее вышло хуже прочего: его встретила боль. Обжигающая. Такой силы, что он едва удержал позорный всхлип. Боль была везде. Буквально в каждой частичке его тела: пылала и тлела. Биологичка в восьмом классе любила говорить, улыбаясь и помахивая указкой: "в пересчете на целого человека почти и нет того, что может болеть". Не зря он ей тогда не верил. Другое приходило постепенно: он признал, что лежит на спине, подтянув плечо к голове и неудобно скрючив руки, стараясь не потревожить ребра (наверное, он так и заснул); разобрал ощущение чего-то теплого и мягкого, коконом обернутого вокруг его тела. "Что-то" пахло свежим порошком и укрывало его до самого подбородка. Если Никита правильно помнил, в нос ему вчера не прилетало (он честно пытался беречь лицо, чтобы Софа наконец-то перестала ломаться), и, значит, не могло мерещиться: запаха крови не было. Да и кожу не стягивало и не хотелось почесать. Авантюра Адидаса сработала? Тот, не переставая, бормотал что-то про первоклассную помощь и то, как совсем скоро станет легче, пока тащил Кащея по узким улочкам. В любом случае, диван, как и подушка, явно были много мягче того, что хоть когда-то бывало в Никитином доме или в их качалке. Шаги и разговор все еще слышались, но стали намного тише, совсем неразборчивыми: наверное, ушли за закрытую дверь. Если слух его не обманывал, примерно в той же стороне шумел чайник и что-то тихонько булькало. Как крышка кастрюльки прыгала... Помедлив, Никита приоткрыл веки. По-утреннему яркое солнце обожгло глаза: он сразу же сморщился и дернулся в безотчетной попытке защититься. Мышцы отозвались жжением, и Кащей позорно захныкал, бессильный противостоять этому. Пришлось считать от десяти до нуля и обратно, перед тем как попробовать снова. Первым, что он увидел, был потолок. Белый и гладкий, без щербатых трещин и водяных разводов. Он осторожно выровнял голову, не обращая внимания что-то горячее, лизнувшее шею, и обежал глазами комнату, насколько мог. Большое окно с белой рамой, разделенное несколькими планками и утопленное в стену; широкий подоконник, на котором сгрудились кривоватые башенки книг; тяжелые шторы в пол, прихваченные нитками из золотых бусин... Справа и слева, подпирая стены – длинные светлые шкафы, протянувшиеся до самого верха, явно импортные или сделанные на заказ, со стеклянными дверцами и завитушками узоров на дереве. За стеклом на полках угадывались очертания по меньшей мере пары сотен корешков книг, и Никита не мог не поразиться их количеству: наверняка, они стоили целое состояние. Ему, всю жизнь существовавшему в опостылевшей голодной бедности, тут же сделалось злобно-неловко; одновременно захотелось поскорее убраться отсюда и навсегда остаться здесь жить. Примерно то же он испытывал каждый раз, заглядывая к Адидасу, так что ощущения не были новыми. …и все-таки у Вовчика была другая хата. Никита плохо помнил вчерашний день, то, что было после драки – так и вовсе урывками. Это не было чем-то удивительным, он всегда дрался как в последний раз и мало задумывался о конкретностях: в таких случаях это было излишне сложно. Судя по его состоянию, помесились они вчера неплохо. Никита осторожно перевалился на бок, прижался спиной к спинке дивана и замер. Плавающий взгляд спустился к журнальному столику. Аккуратный, со стеклянной крышкой, он стоял, почти касаясь позолоченной ногой подлокотника, и Никита легко мог бы дотянуться до стакана с водой, если бы захотел. Чуть дальше, ближе к центру, лежал огрызок бумаги с белым кругляшом таблетки. Буквы на ровных клетках плясали вкривь и вкось, и слова совсем потерялись. Иду-про-фен? Обездоливоннее? Почерк был более, чем отвратительным. Никита с трудом сглотнул вязкую слюну, и она шершаво прокатилась по глотке. "На, пей. Вторая тоже тебе," — сказал чей-то голос вчера. Он был приятным и заботливым. Никита, видимо, послушался. Кого? На этот вопрос ответа не было. Заинтересованный, он приподнялся на локте. Взгляд заскользил по комнате, обшаривая пространство. Окружающему не доставало педантичной аккуратности увиденного ранее: съехавший и собравшийся волной ковер, расправленное кресло со сбитым одеялом и двумя подушками, разбросанные тапки, груда грязных тряпок, сваленных у ножного конца его дивана... Из кучи торчала крупная золотая пряжка, и Никита с удивлением узнал свой ремень. Любимый ремень, который он заработал потом и кровью, а не деньгами. Резкий порыв сесть разбился о головокружение. Он выдохнул раздраженно, обеими руками упираясь в мягкую обивку и усилием задерживаясь сидя. Локти дрожали, как у пятилетки, впервые поднявшего отцовскую гантель. Подумав, Никита все-таки потянулся за стаканом и таблеткой. Хотели бы прикончить – не стали бы помогать вчера. Он покрутил в руках стакан. Красивый, из синего стекла с золотым тиснением узоров и какой-то птички. Наверняка из дорогого набора, который, возможно, стоил больше, чем Никитины ботинки. Назло всем захотелось запустить стаканом в стену. Было в этой квартире хоть что-то дешевое? Если и так, Никита никак не мог этого отыскать. Наверное, такое место было даже логичным. Для Вовы. Тот с детства крутился в обществе богатеньких деток, спасибо папе-директору оборонного завода. Никита не сильно вникал, но был уверен, что Адидас так или иначе за руку знаком почти со всем новым поколением казанской элиты, далекой от улицы: визиты вежливости, застолья на выходных, корпоративы и праздники в лучших ресторанах города, на которые Вовочку таскали стабильно раз в две недели, играли свою роль. Другой вопрос, в чью берлогу он мог приползти сам и притащить Кащея зализывать раны? Из всех возможных имен, Никите в голову приходило только одно. Он покрутил головой, разминая шею и выискивая подтверждение своим мыслям. Рамка для фотоснимков стояла на одной из полочек, через три стекла вверх по диагонали от телевизора. Девчонка с фотографии улыбалась во весь рот, хвасталась медалью и второй рукой крепко прижимала аттестат к груди. Крылышко школьного фартука сбилось, изломав глаженную линию, и флажок комсомольского значка оказался у самой кромки белого, почти слился с чернотой ткани. Снимок не передавал цвет, но Никита легко мог вспомнить одинаковые оттенки бордового: и значка, и аттестата. Надежда Дмитриевна Гурия. Умница, отличница, активистка, золотой фонд школы. Лучшая выпускница 1981 года и прочие сахарные сопли школьных училок. Без мишуры – мелкашка с дурацкими косичками и в строгих юбках, плоская как доска и такая же деревянная и скучная. Зато с родителями повезло: папочка-академик с регалиями и мамка-хирург. Тоже какой-то хитровыделанный, Никита не запоминал. С Надей по школе его часто сравнивали. Понятно, в чью пользу. Никите вообще не повезло родиться с "юной звездочкой" в один год, но она хотя бы училась двумя классами старше, а не в параллели или, упаси господи, с ним. Как, сколько и кому ее предки пихнули за то, чтобы дочь взяли в школу в пять с половиной, Никите не было интересно, но все учителя писались под себя от счастья с этой Наденькиной особенности. "Восходящая звезда отечественной науки, точно пойдет по стопам отца!" Гадость какая. Обычно после этого всегда добавлялось: "А с тебя что взять, Никита?", и становилось совсем муторно. По его памяти, только физрук таким не страдал, но с Анатолича и спрашивать было нечего, он всегда оставался мужиком ровным. А еще была Зинаида Николаевна, но про нее вспоминать не хотелось. Хорошая тетка, и хвалила его всегда искренне. "Что значит, ты не умеешь рисовать, Надя? Почему, вот, Никита не говорит мне, что он не умеет?" "Потому что у него получается. Хорошо получается." "У тебя тоже получалось в первом классе. И во втором, и в третьем, только к девятому резко перестало. Я не спорю, Никита очень одаренный мальчик, и мне повезло с учеником с такими талантами, но ты..." По ощущениям Никиты, эта Надя вообще ничем кроме учебы не занималась. За все восемь лет Кащей ни вполуха не слышал о существовании у нее хотя бы подобия личной жизни. То ли мелкой была (хоть где-то эти ее два года были минусом), то ли просто недоразвитой: ее не интересовали ни прогулки, ни кино, ни держания за ручки, ни, уж тем более, поцелуи и прочие шуры-муры. Никита подозревал, что ее просто никто и никуда не звал; слишком невзрачная и неинтересная, серая мышь, а не человек. Вечно занятая и загруженная, то учится без продыха, то по олимпиадам гоняет, то в Комсомоле мается, галстуки пионерам завязывает. Ботанка, одним словом. С другой стороны, а что еще с нее было взять? Судьба вообще Надю человеческими качествами обделила, не пожалела только мозгов. Ни тебе жилки творческой или спортивных успехов, ни даже красивого лица: черты заостренные, губы узковаты, улыбка зубастая, конопушки по щекам. Про фигуру и говорить нечего было: какая девчонка станет кутаться в безразмерные тряпки, если у нее будет, что показать? Короче, понимал Никита пацанов из ее параллели. Не на что было там вестись и нечего было ловить. Тухлая и скучная, гордость таких же тухлых и скучных родителей. Старших Гурия он тоже не любил, хотя и видел всего пару раз в жизни. Одной майской субботой они с Адидасом, после стрелки, завалились к Суворовым домой, отдохнуть от по-летнему теплой парилки и отпраздновать победу. Завалились, как были: чумазые, с содранными костяшками и бессчетным количеством свежих синяков и ссадин. Прятаться было не от кого, накануне Вовины родители собирались по очередным гостям и должны были вернуться к позднему вечеру. Адидас настаивал на этом, но первым в коридоре споткнулся о чужую обувь. Замер испуганным зайцем, цапнул Никиту за плечо и смешно зашипел, прижав палец к губам. Дверь за их спинами захлопнулась особенно громко. "Вова? Ты уже пришел?" — Диляра, вопреки обычности, не вышла в коридор. Никита даже немного расстроился: она ему нравилась, приятная и ласковая. Хорошая. Вова сморщился, как от зубной боли: "Да, с Никитой! Мы на секунду заглянули, сейчас опять гулять пойдем!.." "Владимир, а зайти и поприветствовать гостей ты не хочешь? Или позволить твоему другу сделать то же самое?" — голос Кирилла Александровича, вмешавшийся в разговор, оказался неожиданностью. Вовин отец редко появлялся в доме и всегда казался чересчур занятым или уставшим, чтобы вести беседы. Если подумать, вряд ли они и десятком слов с Никитой обменялись за все время. Вова беспомощно заозирался. Было что-то обреченное в его движениях. Через мгновение он решительно повернулся к коридору, ведущему в ванную: "Сейчас, мы руки вымоем..." Никита, следующий за Вовой по пятам, успел сделать ровно два шага. "Кирилл, что ты так сразу парней третируешь. Мы и сами..." Что там "они сами", никто так и не узнал. Адидас резко затормозил, и Никита едва не влепился в его спину. Перед ними возник мужчина. Худой и не очень высокий, лет пятидесяти на вид. Будь Никита девчонкой, наверное, он даже мог посчитать его красивым, если бы не глаза: холодные и странные. Неживые. "Здравствуй, Вова, — мужчина протянул раскрытую ладонь и пожал Адидасу руку, ни капли не поменявшись в лице, будто и не заметив крови и грязи. Никита так удивился, что едва не упустил момент, когда протянутая ладонь обратилась и к нему. — Добрый день, молодой человек. Дмитрий Сергеевич, приятно с вами познакомиться." Рукопожатие вышло неожиданно крепким. "Ка... Никита," — получилось неуверенно и даже смущенно. Никите тогда было двенадцать, и он совсем не знал, как себя держать перед людьми. "Добрый день, Вова. Привет, Никита, — незнакомая и очень ухоженная женщина не вышла, а выплыла из гостиной, и Никита почувствовал себя совсем не к месту. Ее взгляд, излишне понимающий и сочувствующий, скользнул по нему сверху вниз каким-то оценивающим манером. — Я – Светлана Александровна. И мне тоже очень приятно". Никита краем глаза заметил, как Вова юркнул за его спину, сделал пару шагов к входной двери, и отвернулся, рассматривая сумки на полках, будто и не при делах. Стало обидно: Кащей не умел и не любил общаться с такими цацами, но сейчас ему приходилось. В одиночку. Во всех смыслах именно из-за Адидаса. Дмитрий Сергеевич в этот момент улыбнулся как-то особенно странно, почти по-отечески, глядя на Никиту, и скользнул обеими ладонями по женским плечам. Светлана Александровна привычным жестом накрыла его руки. Никита совершенно бестактно уставиться на их переплетенные пальцы: женские, белые и гладкие, с аккуратным маникюром, и мужские, тонкие и длинные, не успевшие потерять изящество, но непреклонно стареющие. Тонкие ободки золотых колец на безымянных пальцах их правых рук смотрелись насмешкой. Никита почему-то только сейчас особенно остро понял, насколько молодой выглядела Светлана Александровна: ей нельзя было дать и тридцати пяти. И все-таки она и этот Дмитрий Сергеевич, без сомнения, были мужем и женой. И никого вокруг не волновало. Она только Никите казалась чересчур юной для такого... почти старика? Кащей с неохотно перевел взгляд на мужское лицо: и посеребренные виски, и сетка морщин в углах глаз совсем перестали казаться чем-то мужественным и привлекательным. Последнее очарование слетело с человека напротив, и он показался до отвращения мерзким, ни то полумертвой рыбиной, ни то высокомерным оленем; одним из тех гадов, что выбирают женщин помоложе, лишь бы выделить свое и без того высокое положение. Никита понял, что не смог бы винить его жену, если бы она действительно наставляла такому мужу рога. "Ты, должно быть, представлен с нашей дочерью, Надей?" — сделав вид или действительно не заметив заминки, продолжил Дмитрий Сергеевич, и его взгляд тоже сделался каким-то знающим и жалостливым. Никита хмыкнул. Ну конечно, они были Наденькиными родителями. Ничьими больше просто не могли оказаться. В чертах женщины быстро отыскалась повзрослевшая зубрилка: нос и подбородок, тот же разрез глаз, те же веснушки... "Нет, Вова нас не успел познакомить," — ответная улыбка Никиты вышла оскалом. Супружеская пара обменялась понимающими взглядами. "Жалко... Она очень хорошая девочка, ваша дружба пошла бы на пользу... обоим," — Светлана Александровна споткнулась на последнем слове и поджала губы, выдавая ложь. Разбираться, пошла бы дружба на пользу только Никите или вообще никому, не хотелось. Его вдруг замутило, и он решил, что родители Нади друг друга стоили и никого из них жалеть было нельзя. Мерзость. Они были мерзкими: оба делали вид, будто знают все о его судьбе и безумно сочувствуют. Святоши без церковного сана. Это было не просто оскорбительным, – противным и чем-то до глубины души личным. Такого унижения Никита ни от кого не был намерен терпеть. Но тогда ему все еще было двенадцать, и он никак не мог придумать, как укусить в ответ: только стоял, бессильно сжимая и разжимая кулаки, вынужденный выслушивать щебетание дурной мамашки об успехах Наденьки. Будто ему в школе этого было мало... Обстановку разрядила Диляра, все-таки выглянувшая из гостиной и рассмотревшая Вовин фингал. Она не на шутку перепугалась и совсем расчувствовалась. Вдвоем с Адидасом (Никита его почти простил: сам бы не хотел лишний раз разговаривать с такими змеями) пришлось спешно выкручиваться и выдумывать отмазки, – на этот раз они спасали кошку от дворовых хулиганов, – и конфликт оказался замят, но не забыт. Уходя домой, Никита по-детски высыпал пару кнопок в ботинки Дмитрия Сергеевича. Кажется, это не помогло. Как и то, что в другие разы Никита выглядел не в пример лучше первого: новыми травмами не светил, был вполне опрятен и ухожен. Лицемерная игра в благодетелей продолжалась каждую новую встречу и от случая к случаю становилась все более тошнотворной. В первый раз, не выдержав, Никита по-взрослому попросил Дмитрия Сергеевича "больше не лезть ко мне и моим делам", а во-второй, когда и разговоры не сработали, просто стащил его золотые запонки. В отместку. Не дожидаясь положенного срока, сразу же заложил в ломбард соседнего района и купил себе новую куртку. Третьего раза, как и последующих, не было. К счастью, или к сожалению, Никита так и не решил: из-за тех выходок он стал гораздо менее желанным гостем в доме Суворовых. ...определенно, у него было причина не любить старших Гурия. Вероятно, даже больше, чем их дочь, которой, после сегодня, Никита еще и должным остался. За... лечение? За сон? За то, что она просто не выкинула его из квартиры, как только увидела?.. За все это и приличное количество другого, если подумать. Быть должным Никита никогда не любил, а ходить в должниках у таких как Наденька или ее родители - и вовсе боялся. Где-то внутри сделалось совсем пакостно. Он аккуратно вернул стакан на стол и опустил взгляд на свое тело. Наверное, никогда в жизни на утро после драк он не выглядел настолько по-человечески. Он был вымыт и переодет в чистое, каждая царапина и ссадина укрылась пластырем или повязкой, и, даже если и болела, то болела не так, как болят загноившиеся раны: без противной теплоты или ощущения припухлости (за время он действительно научился различать). Нога, на которую Никита вчера и наступить-то не мог, сегодня чувствовала себя не в пример лучше, затянутая в эластичный бинт. Таблетка, выпитая со стаканом воды, наконец-то подействовала, и боль укрылась пуховым одеялом и перестала надоедать так сильно. Сервис, мать его. Как в больничке побывал. Теперь было понятно, почему на Адидасе все заживало, как на собаке, когда сам Никита маялся еще недели две, зализывая раны. Где-то хлопнула дверь, глухо ударилась в стену и зазвенела стеклами. — Надя!.. — Вовин голос, до того остававшийся участником неразборчивого разговора, внезапно обрел четкость: незнакомый и почти виноватый. — Не злись, ладно? — Я уже сказала: мне не нужны извинения, Вов, — ответ был быстрым и резким, брошенным будто на ходу, и Никита подумал о том, что на его памяти Надя никогда не звучала так: более чем устало и раздраженно. — Да я... и не собирался! — Адидас сбился в начале, но тут же обиженно ощетинился, отстаивая незамаранную честь. — Чу́дно. Теперь мы точно можем отложить завершение разговора. У меня на сегодня невероятно много дел, и ты серьезно облегчишь мне жизнь, если прихватишь этого... — она споткнулась, будто вспоминая имя, но Никита отчего-то точно понял: все это было притворством. — Кащея... или Змея Горыныча, или кто он там вообще, и вы отсюда уйдете. Я очень и очень устала быть хорошей хозяйкой и заботливым доктором и точно не хочу больше участвовать в этой вашей дурости даже опосредованно: давай, сейчас твоя Царевна-Лягушка позавтракает, и вы отсюда испаряетесь? Никита почти задохнулся от возмущения. Зазнавшаяся, – он поискал приличности, но не нашел, – сука. Что эта богачка могла понимать в жизни, чтобы пытаться поучать их с Адидасом? О чем он там думал? Благодарность и благородство? Она точно не считает их не то, что такими, даже просто подобными себе. Пусть катится! Вопреки ожиданиям, Адидас только пробурчал: — Надь, не ерничай. — Не ерничать? Может, тебе еще и леденец предложить? — судя по звуку, Вова шумно выдохнул полузадушенное "че?..". Никита подумал, что на его месте такое отношение к себе терпеть бы ни за что не стал даже от (спасительницы) (большой любви): давно бы научил подружку уму разуму, разъяснив, какие слова можно говорить, а какие нельзя. Наденька, между тем, только распалялась, и ее голос наполнился яростью: — Постоянные отмазки и недомолвки, "я не могу тебе рассказать, потому что..." и список имени тридцати трех причин! И это несмотря на то, что и после года тишины я продолжаю находить тебя избитого в моем доме! Да я до сих пор не знаю даже имени твоего дружка, не говоря уже о причинах ваших... травм. И я точно уверена, что мне не понравится то, что я узнаю. Если узнаю. В голос Адидаса вернулась обида: — Ну конечно, Надь!.. Мы же с ним утырки и обмороки и с нами и нашими интересами вообще считаться не надо. Здесь же только ты правильная, куда бы деться. Москвичка прогрессивная... Сама пососи сначала, потом другим советуй, — и наступила гробовая тишина. Никита напряг слух, но не смог разобрать ни единого звука. Пауза безбожно затягивалась. Он легко представил, как Вова и Надя стоят друг напротив друга: сверлят взглядами, и воздух между ними ножом резать можно. Кащею отчаянно захотелось, чтобы Наде приходилось унизительно запрокидывать голову, стараясь достать взглядом глаз, и смотреть снизу вверх, а не наоборот. Наверное, так и было. — Еще одно слово, Суворов, и ты больше никогда не появишься в моей квартире, — ее интонации совсем сбились и теперь напоминали змеиное шипение. — Даже если на пороге подыхать будешь. Он ест, вы выметаетесь, и это последнее слово. Дядя Сережа все еще дома, и там, где мне не хватит силы тебя с лестницы спустить, у него получится. Они снова замолчали. Никита успел досчитать до десяти, прежде чем Вова попробовал осторожно начать: — Я... перегнул, Надь... — он затормозил, но так и не сказал то слово, которое Наде и не было нужно. Попробовал сменить тему на безопасную: — А ты прикалываешься или правда его не помнишь? Кащея? Не получилось. Надя фыркнула, явно огорченная и обиженная стычкой или ее исходом. Ответила резко и злобно: — А должна? По-моему, нет. Я тебе вообще больше ничего не должна, мне кажется. Никита задумался. Разговор, в котором он не участвовал, отдавал чем-то совсем неприятным. С обеих сторон: как ни крути, Надя, хоть и была виноватой, оставалась девчонкой. Обижать, даже таких дурных, как она, не было принято. Вероятно, именно это и было общей чертой всех Гурия: каждый из них лез туда, куда его не звали и старался дать ценный совет, о котором не просили. Какая-то часть Никиты отвратительно захотела ее знать всего сказанного, но что-то менять абсолютно точно было поздно. Никита еще не успел придумать, как ему теперь следовало вести себя с Надей, когда двойные двери зала распахнулись. Человек сделал шаг внутрь, но так и остановился, скрытый полутенью коридора. Это не был Вова: сильно худой и низкий. Да и на заучку не походил: Никита разглядел строгие серые брюки, костюмную жилетку, из-под которой торчал белый воротничок явно глаженой рубашки... Дмитрий Сергеевич?.. Если да, то он мало изменился с их последней встречи: уставший без меры властелин придуманного мира. Человек сделал еще два шага, на ходу узнаваемо личным жестом оправляя короткие волосы; солнечные лучики подсветили его лицо, и Дмитрий Сергеевич... оказался Надей. Она наморщила нос и шагнула обратно в тень. У Никиты перехватило дыхание, и он замер, до крайности смущенный собой. — Утро. Не слишком доброе, судя по всему. Но я правда рада, что ты выглядишь лучше, чем вчера. Надеюсь, понимаешь, что на ногу, нельзя будет наступать еще неделю, — Надя прошлась по кромке тени, заложив руки за спину, и привычным движением поправила перекрутившиеся золотые бусины на шторе. Никита один раз видел украдкой, как точно также ходит ее отец. — Я не тупой, — ответил он через губу. — И ногу не впервые растягиваю. Надя пожала в ответ плечами, будто это ее вовсе не заинтересовало. Переместилась к одной из полок, приподнялась на цыпочки и вытащила коробку. Не оборачиваясь, продолжила тем же ровным тоном: — Лекарства дам, как и бинты. Денег за них не нужно, и не пытайся вернуть: я не возьму. Сейчас напишу, как перевязываться, и что делать. Никита совсем потерялся, наблюдая за тем, как Надя ставит коробку на стеклянный столик, и ее руки перебирают склянки и упаковки. — Записка твоя? — спросил, чтобы просто спросить. — Да. — Отвратный почерк, — слова вырвались прежде, чем он успел их обдумать, и Никита услышал, как Надя хмыкнула. Все также как-то устало. — Да, согласна. Тогда Вова тебе объяснит. Он тоже не в первый раз в такой ситуации. Костыль сейчас найду, он, само собой, безвозвратно твой. Минут через пять Вова должен еды принести. Поешь, и... Не знаю, как вы будете спускаться с пятого этажа, но думаю, также, как поднялись. Она закончила составлять на столе, видимо, уже не ее лекарства и захлопнула крышку аптечки. Легко подхватила коробок и вернулась к шкафу, спрятала за одним из стекол. Никита в очередной раз удивился плавности и точности всех ее движений: ни одного лишнего, все будто продумано на три хода вперед. Однажды он уже видел такое. В движениях Дмитрия Сергеевича. Кажется, кто-то слишком отчаянно пытался приблизиться к своему лучезарному отцу. Никите стало ее почти жаль. Надя вдруг повернулась к нему лицом и обежала взглядом всего, от макушки до пяток. Кивнула. Кажется, она уже собиралась уходить. Пересиливая себя, Никита спросил: — Что я тебе должен? На ее лице отразилось искреннее непонимание: — Что?.. А. Да. Просто больше не появляйтесь здесь и оставьте меня в покое. Найдите себе нового бесплатного доктора и зализывайте раны в любом другом месте. Оба условия обязательны к выполнению, и будем считать, что мы в расчёте, — и Надя улыбнулась так солнечно, что у Кащея дыхание перехватило. Злость внутри него снова подняла голову, заклокотала где-то в горле. Никита нахмурился и уже открыл было рот, но не успел. Надя ушла.