пять минут до рассвета.

у ньюта руки — вечно холодные. даже когда солнце плавит воздух за стенами глэйда, превращая камень в раскалённую сковороду, даже когда пот течёт по спине и одежда прилипает к телу — руки ньюта всё равно холодные. будто он носит в себе зиму. будто где-то глубоко под кожей у него спрятан маленький кусочек северного полюса, который никогда не тает. томас одержим этими руками. он может смотреть на них часами — как ньют перебирает землю в саду, длинными тонкими пальцами выдёргивая сорняки, как поправляет волосы, убирая светлую прядь со лба, как тянется за кружкой с водой, и запястье на секунду обнажается, показывая синюю сетку вен, пульсирующих в такт сердцебиению. эти вены — отдельное. особенное. они лежат так близко к поверхности, такие хрупкие, такие беззащитные. томасу постоянно хочется прикоснуться к ним губами, провести языком по голубой дорожке, почувствовать, как кровь пульсирует под кожей — живая, тёплая, несмотря на холод пальцев. он иногда ловит себя на том, что смотрит на запястья ньюта с такой же ненасытностью, с какой другие смотрят на еду после недели голодовки. это пугает. это завораживает. это он.

***

ㅤㅤㅤ томас помнит, как впервые увидел эти руки. тогда, в первый день, когда его только подняли из ящика, и мир кружился, и в глазах темнело, и хотелось одновременно кричать и провалиться обратно в небытие — тогда эти руки протянулись к нему. холодные пальцы сомкнулись на его запястье. потянули вверх. — вставай, — сказал голос с акцентом, мягкий, но твёрдый. — сам всё увидишь. томас поднялся. и увидел. светлые волосы, пшеничные, как поля перед жатвой. глаза цвета вечернего неба — такие глубокие, что на них больно смотреть. и эти руки, всё ещё сжимающие его запястье. тогда он не знал. не знал, что именно эти руки станут его домом. его якорем. его единственной точкой опоры в мире, который рушится каждый день. просто почувствовал что-то. что-то, чему нет названия.

***

теперь он знает. теперь он может сидеть и смотреть, как ньют спит, положив руки на подушку. ладони раскрыты, пальцы чуть согнуты, будто во сне он всё ещё пытается кого-то удержать. томас берёт эти руки в свои. греет. дышит на них. целует каждый палец по очереди — от большого до мизинца, не пропуская ни одной фаланги. целует костяшки, выступающие под тонкой кожей. целует запястья, где пульс бьётся особенно отчётливо. ньют во сне вздыхает. придвигается инстинктивно ближе. и томас чувствует, как холодные пальцы сплетаются с его пальцами сами, на автомате, будто тело помнит то, что сознание забыло. будто они делали это тысячу раз. в тысяче других жизней.

***

иногда ньют просыпается и застаёт его за этим занятием. — ты опять? — голос сонный, хриплый, тёплый. — опять. — зачем? — не знаю. просто люблю. ньют краснеет. абсолютно всегда краснеет, как будто впервые слышит эти слова. заливается краской от ушей до ключиц, прячет лицо в сгибе плеча томаса, бормочет что-то неразборчивое. — дурак, — доносится из-под одеяла. — знаю. — невыносимый дурак. — знаю. — я тебя люблю. — знаю. и руки, холодные руки, тянутся в ответ. обнимают. прижимают. греются.

***

ньют вообще — весь соткан из нежности и тепла. это не сразу заметно. сначала он кажется просто спокойным, просто рассудительным, просто «старшим мальчиком», который знает, как решать проблемы. но чем дольше томас рядом, тем яснее видит — под этой оболочкой прячется нечто невероятно мягкое. когда ньют обнимает, он не просто кладёт руки на плечи. он гладит. водит ладонями по спине, по позвоночнику, считает остистые выросты, будто проверяет — все ли на месте, не потерял ли томас чего по дороге. когда ньют целует, он делает это так, будто томас сделан из стекла. будто одно лишнее движение — и он разобьётся на тысячу осколков, которые невозможно будет собрать. губы едва касаются. дыхание тёплое, тихое, почти незаметное. томасу хочется кричать от этой нежности. хочется трясти ньюта за плечи и орать: я не стеклянный! я выдержу! делай больно, делай грубо, делай что хочешь — только не исчезай! только не будь таким невесомым, будто растворишься из-за одного лишь прикосновения! но он молчит. потому что знает — это не про томаса. это про самого ньюта. про его страх. про его вечную готовность отшатнуться. про то, что он носит в себе.

***

иногда томас ловит взгляд ньюта в толпе. среди других глэйдеров, среди шума и гама, среди бесконечных проблем и разговоров — этот взгляд находит его всегда. в нём столько всего. тепло — первое, что замечаешь. такое густое, что можно пить. грусть — второе, глубокая, старая, въевшаяся под кожу. и страх — третье, самый тихий, самый незаметный, но самый настоящий. ньют боится. боится подойти слишком близко. боится, что его нежность отвергнут. боится, что однажды проснётся — а томаса нет. боится, что всё это сон. и томас видит этот страх. чувствует его кожей. каждый раз, когда ньют отводит взгляд первым. каждый раз, когда убирает руку, которую только что держал. каждый раз, когда говорит «ничего» в ответ на «ты как?» — а в глазах при этом плещется абсолютное и безграничное всё, кроме «ничего».

***

в такие дни у томаса холодеет под рёбрами. буквально. там, где-то глубоко, появляется кусок льда. он растёт, давит на лёгкие опухолью, мешает дышать. кончики пальцев немеют — те самые пальцы, которыми он только что гладил ньюта по щеке, больше не подчиняются воле. в горле застревает ком размером с кулак. становится невыносимо больно. физически больно. так больно, что хочется согнуться пополам и выть. но томас не воет. никогда не воет. он просто отходит на шаг. кусает обветренные губы. и ждёт. потому что знает — ночью тени выйдут на охоту.

***

ночь теней. так они называли это в детстве — те сны, которых томас не помнит, но помнит почему-то их название. когда тени выползают из углов, прячутся в складках штор, дышат из-под кровати зелёными глазами и шорохом по половицам. когда они забираются под кожу. и  р в у т. рвут слабое тело изнутри. тогда, в детстве, это было страшно. тогда казалось, что ночь никогда не кончится, что солнце больше не взойдёт, что тени победили навсегда. сейчас томас — взрослый. он знает, что солнце всегда встаёт. но ему всё так же  с т р а ш н о. потому что сейчас эти ночи — не его. они — ньюта.

***

для ньюта эти ночи — возвращение. возвращение туда, откуда нет дороги назад. он не помнит этого днём. днём он просто ньют — второй лидер, тот, кто всегда знает, что делать. но ночью, когда сознание отключается, тело начинает вспоминать. тело помнит лабиринт. помнит стены, увитые плющом, бесконечные коридоры, в которых можно блуждать вечность. помнит сломанную ногу и боль, которая рвёт сухожилия. помнит отчаяние — такое густое, что им можно давиться. помнит момент, когда он решил, что на этом с него хватит. когда прыгнул. тело помнит полёт. и удар. и темноту после. а потом — пробуждение. чьи-то руки. чьи-то голоса. жизнь, которая продолжается, даже когда ты уже выбрал смерть. ньют не помнит этого днём. но ночью тело рассказывает.

***

томас научился распознавать приближение приступа за час. сначала ньют становится тише. не в смысле молчаливее — он и так не болтлив. но его тишина меняется. становится плотнее, тяжелее, будто воздух вокруг него густеет. потом он начинает смотреть в одну точку. может сидеть так минуту, две, десять — и не моргать. взгляд уходит внутрь, в те коридоры, которые открываются только ночью. потом — дрожь. мелкая, почти незаметная. пальцы начинают подрагивать. губы шевелятся, шепчут что-то беззвучное. и последнее — глаза. в них зажигается тот самый огонь. не тёплый, которым ньют смотрит на томаса днём. другой. холодный. дикий. тот, который не узнаёт. — ньют, — зовёт томас тихо. — ньют, ты здесь? ньют переводит на него взгляд. в этом взгляде — ни капли узнавания. — кто ты? — голос чужой, хриплый, сломанный. — кто ты и почему ты пахнешь им? — кем? — томас знает ответ, но спрашивает. — моим томми. ты пахнешь моим томми. но ты — не он. и это самое страшное. не боль, не крики, не драки. это. когда ньют смотрит на него и видит кого-то другого. когда память тела говорит свой, а память сознания кричит чужой. когда он мечется между этими двумя правдами и не может найти выход.

***

ночью тени выходят на охоту. ньют мечется в постели, срывает с себя одеяло, хватает ртом воздух, которого нет. он кричит — но не своим голосом. чужим, надломленным, незнакомым. — нет, — шепчет он в бреду. — нет, нет, не надо, я не хочу, отпустите... томас держит его. обнимает крепко, прижимает к себе, гладит по светлым волосам, шепчет что-то бессмысленное, успокаивающее, тёплое. но ньют не слышит. он уже там. в лабиринте. в темноте. в том месте, откуда томас не может его достать. — томми, — вдруг зовёт ньют, и томас замирает. — томми, где ты? почему тебя нет? — я здесь, — шепчет томас, прижимая его крепче. — я здесь, любимый. я рядом. — нет, — ньют мотает головой, бьётся в его руках, царапается. — нет, ты не он. ты чужой. ты пахнешь по-другому. у тебя глаза другие. ты не мой томми. и тогда томас понимает. понимает, что здесь, в этой реальности, он для ньюта — замена. что где-то там, в другом мире, в другой жизни, есть другой томас — настоящий. тот, которого ньют помнит кожей, даже когда не помнит сознанием. тот, кого он ищет в каждом своём сне. тот, по кому кричит по ночам. а он — просто тень. просто тот, кто пришёл слишком поздно. просто тот, кто носит чужое имя и пытается быть достойным чужой любви.

***

он кусает его и шепчет что-то дурное. изломанно-нежное. испуганно-хрупкое. с привкусом меди, пыли и стеклянной крошки позавчерашнего дня. ньют вцепляется в плечо томаса зубами — больно, до крови, до хруста где-то глубоко внутри. он не слышит, не видит, не понимает. он там — в своих кошмарах, в своём прошлом, в своём лабиринте. зубы входят в плоть, рвут кожу. тепло разливается по плечу — кровь, его кровь. томасу больно. это отвратительно-удушающе. боль разливается по плечу горячей волной, спускается ниже по руке, затапливает грудь, живот, ноги. хочется закричать, оттолкнуть, вырваться, убежать, спрятаться, закрыть глаза и наконец проснуться от этого невыносимого кошмара. но ведь ньют рядом. это же он. о н. так какая тогда разница? томас обнимает его крепче. прижимает к себе, несмотря на боль, на кровь, на то, что ньют сейчас скорее зверь, чем человек. гладит по голове, целует в висок, в висок, в висок, снова и снова, без остановки. — я здесь, — шепчет он. — я здесь, ньют. я никуда не уйду. ньют замирает. разжимает зубы. поднимает глаза. в них — ничего. абсолютная пустота. зрачки расширены так, что радужки почти не видно. только тьма. та самая, в которую томас падает каждую ночь, когда просыпается от криков. — томми? — голос хриплый, сломанный, детский. — томми, это ты? — я, — томас сглатывает ком в горле, чувствует вкус крови во рту. — это я. ньют смотрит на него долго. очень долго. и вдруг — улыбается. той самой улыбкой — ради которой томас готов умереть тысячу раз. ради которой он уже умирал. тысячу раз. — я тебя помню, — шепчет ньют. — я тебя всегда помню. и засыпает у него на руках.

***

под утро томасу не спится. он смотрит, как первые лучи солнца пробиваются сквозь щели в стенах. как они ложатся на лицо ньюта — на эти бледные щёки, на эти закрытые глаза, на эти губы, которые всего час назад кусали его до крови. кровь на плече запеклась. чёрная корка на разорванной коже. боль пульсирует в такт сердцу — напоминание о том, что это было на самом деле. не сон. не кошмар. явь. ньют спит спокойно. впервые за много ночей — спокойно. томас гладит его по волосам. по щеке. по руке — той самой, с холодными пальцами и хрупкими запястьями. под пальцами — пульс. ровный. успокаивающий. — я тебя помню, — шепчет он в ответ. — я тебя помню во всех жизнях. и буду помнить всегда. ньют вздыхает во сне. прижимается ближе. и томас чувствует, как его пальцы — наконец-то — становятся тёплыми.

***

но с рассветом приходит пора проснуться. ньют открывает глаза. смотрит на томаса. в его взгляде — узнавание. настоящее, живое, тёплое. то самое, ради которого томас проходит через это чистилище каждую ночь. — томми, — говорит ньют, и голос чистый, без хрипоты, без той ночной надломленности. — ты чего не спишь? — смотрю на тебя. — дурак. — знаю. ньют тянется, целует его в уголок губ. замечает кровь на плече — запёкшуюся, чёрную. замирает. — это я? — спрашивает тихо. — неважно. — томас. — я сказал — неважно. ньют смотрит на него. в глазах — боль. его собственная, не томасова. боль от того, что он делает это снова и снова. что не может контролировать. что превращается в монстра каждую ночь. — прости, — шепчет он. — не смей. — но я... — не смей извиняться за то, что не можешь приручить. не смей. ньют молчит. потом очень осторожно, кончиками пальцев, касается раны на плече. — больно? — нет. — врёшь. — немного. ньют наклоняется и целует рану. губы мягкие, знойные, почти невесомые. поцелуй — лекарство, которое не продают в аптеках. — я люблю тебя, — шепчет ньют в кожу. — я очень тебя люблю. — знаю. — и мне жаль, что ты проходишь через это из-за меня. — это не из-за тебя. это из-за того, что с тобой сделали. ты здесь ни при чём. ньют поднимает глаза. в них — слёзы. — откуда ты знаешь? — спрашивает он. — откуда ты знаешь, что со мной сделали? я сам не знаю. — знаю, — томас гладит его по щеке. — я просто знаю.

***

днём они идут в сад. ньют возится с грядками, томас сидит рядом и смотрит. солнце греет. птицы кричат. где-то за стенами воет лабиринт — но сегодня тихо, почти ласково. — знаешь, — говорит ньют, не оборачиваясь. — иногда мне кажется, что мы уже жили. — в каком смысле? — ну, раньше. до этого всего. может, в другом мире. может, в другой жизни. но я тебя там тоже любил. томас молчит. смотрит, как ньют выдёргивает сорняки. как светлые волосы падают на лоб. как солнце целует его шею. — может, и любил, — говорит он наконец. ньют оборачивается. — а ты? — что — я? — ты меня там любил? томас смотрит в глаза цвета струящейся карамели. — всегда, — говорит он. — во всех жизнях. только тебя. ньют краснеет — заливается краской от ушей до ключиц, отворачивается, прячет улыбку. — дурак, — бормочет он. — знаю. — невыносимый дурак. — знаю. — я тебя люблю. — знаю. и руки, эти холодные руки, тянутся к нему через грядку. томас берёт их. греет. вдыхает запах земли, и пота, и чего-то неуловимо родного. думает о том, что это — его место. его руки. его человек. и плевать, что ночью всё повторится. плевать, что через несколько часов ньют снова будет его кусать и не узнавать. плевать, что память тысячей осколков режет изнутри. потому что это — его. единственный. навсегда.

***

иногда томас думает о том, сколько это может продолжаться. сколько ночей он сможет держать ньюта, когда тот превращается в неукротимую стихию. сколько утренних синяков и ран сможет прятать под одеждой. сколько раз сможет смотреть в эти пустые глаза и ждать, когда в них зажжётся свет. ответ всегда один — сколько угодно. сколько потребуется. до последнего вздоха. потому что он помнит. он помнит все те жизни, где ньют умирал у него на руках. помнит, как кричал в пустоту, пока голос не срывался в хрип. помнит, как падал на колени в грязь, в пыль, в кровь. помнит, как мир рушился каждый раз, когда эти глаза закрывались навсегда. и в этой жизни он не даст этому случиться. будет держать. будет ждать. будет любить. даже когда ньют кусает его до кости. даже когда смотрит чужими глазами. даже когда шепчет то самое — изломанно-нежное, с привкусом меди, пыли и стеклянной крошки позавчерашнего дня. потому что это — он. его ньют. единственный. навсегда.

***

за стенами — воет лабиринт. но здесь, внутри, в этой маленькой хижине, есть тепло. есть дыхание. есть любовь. которая длится уже тысячу жизней. и будет длиться вечность.

***

ночью тени снова выходят на охоту. ньют мечется. кричит. плачет. бьётся. томас держит его. обнимает. гладит. шепчет: — я здесь. я рядом. я никуда не уйду. и так будет всегда. потому что он обещал. потому что он помнит. потому что любовь — это не только счастье. любовь — это ещё и держать человека, когда он падает. даже если он падает в пропасть, из которой нет возврата. даже если он падает тысячу раз – на тысячу первый ты снова будешь стоять на краю. и снова протянешь руки. потому что это — он. твой. единственный. навсегда.