Мой единственный мир.

Собрание Вальпургиевых рыцарей проходило в заброшенном классе истории магии — месте, пропитанном духом прошлого, где пыль веков оседала на каждом предмете. Четыре свечи на грубом деревянном столе тускло мерцали, их свет еле-еле пробивался сквозь плотную завесу мрака, которую Том Реддл, стоявший у окна, источал с такой силой, что казалось, сами стены начинают сжиматься. Дождь барабанил по стеклам, создавая ощущение полной изоляции от остального мира. Тишина в комнате была настолько гнетущей, что каждый вдох, каждый шорох казался преступлением. Абраксас Малфой, Орион Блэк, Августус Нотт и еще несколько приближенных — сидели за столом, словно приговоренные к смертной казни. Их лица были бледны, глаза тревожно метались между лицом лидера и зловещей пустотой за окном. Страх перед ним был их вечным спутником, но сейчас к нему примешивалось нечто новое: опасение за его рассудок. — Мой Лорд, — первым осмелился нарушить тишину Эйвери, его голос звучал натянуто, как струна. — По поводу нашего плана по проникновению в библиотеку... Мы предполагали, что Поттер будет там, но он... — К черту план! — рявкнул Том, не оборачиваясь. Его голос был подобен треску ледяной корки. — Мне плевать на библиотеку! Скажите мне, почему в отчетах за сегодняшний день написано, что Поттер провел два часа в теплицах с Лонгботтомом? Вы следите за ним или спите на ходу? Вы должны были сообщить мне о каждом его шаге, о каждом его вздохе! Рыцари переглянулись. Они видели, как Реддл сходит с ума от ревности и бессилия. Это продолжалось уже больше двух недель, и их собственный страх перед ним начал уступать место более глубинному — страху перед его саморазрушением. — Мы следили, мой Лорд, — осторожно начал Орион Блэк, его голос был ниже и ровнее, чем у Эйвери. — Но Поттер... он стал непредсказуем. Он теперь ведет себя так, будто всё это время был под колпаком, и только сейчас почувствовал свободу. Он всё время в движении, постоянно меняет маршруты. А когда он был с Лонгботтомом, они обсуждали только новые сорта мандрагоры для наших теплиц. Ничего личного. — Ничего личного? — Том обернулся, и в тусклом свете свечей его глаза сверкнули алым. — Ты смеешь говорить мне «ничего личного», когда мой человек, моя собственность, проводит время с другим? Вы думаете, я не вижу, как он старается? Как он демонстрирует свою «независимость»? Он делает это назло мне! Он наслаждается моей болью! — Возможно, он просто пытается справиться со своим собственным, — тихо произнес Абраксас Малфой. Он встал, и в его движениях была неожиданная твердость. — Ты слишком зациклился на своей боли, Марволо, и не видишь, что происходит вокруг. Ты ведешь себя как законченный подонок. В комнате повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь стуком дождя. Том замер, его лицо исказилось. Он знал, что Малфой — один из немногих, кто может бросить ему вызов, но такого он не ожидал. — Повтори, Малфой, — прошипел Том, его рука сама собой потянулась к палочке, лежащей на столе. — Ты ведешь себя как подонок и трус, — голос Абраксаса стал еще тверже, несмотря на явное проступающее напряжение. — Ты сорвался на нас, ты сорвался на Гарри. Мы все видим, что ты на грани. Ты боишься потерять его, но вместо того, чтобы поговорить, ты пытаешься его сломать. Ты — ублюдок, Реддл. Тревожный, закомплексованный подонок, который боится, что кто-то увидит в нем человека, а не статую. Ты так зациклился на своей «магии веков» и своем величии, что не замечаешь, как сам становишься жалким. Посмотри на свои отношения — они на волоске. И если этот волосок порвется, ты уничтожишь не только себя, но и нас. Подумай своей башкой, пока еще не поздно. — Ублюдок?! — проревел Том, оборачиваясь. Его глаза запылали. — Ты смеешь называть меня ублюдком, Малфой?! Я — Наследник Слизерина! Я — тот, кто привел вас всех за собой! — А теперь ты тот, кто может всё это разрушить! — поддержал Абраксаса Орион Блэк, его голос был низким и напряженным. — Ты сам загнал себя в угол. Гарри тебя не боится. Он больше не видит в тебе Лорда, которого можно подчинить. Он видит только саморазрушающуюся личность. И если ты не очнешься, он уйдет. И тогда ты останешься совсем один. — Точно! — подхватил Августус Нотт, обычно тихий и незаметный, но сейчас его лицо было искажено гневом. — Ты ведешь себя как обиженный ребенок! Поттер показал тебе, что ты не можешь его контролировать, и теперь ты ломаешь всё вокруг от злости! Ты не человек, ты — кусок самовлюбленного, параноидального эго! — Как вы смеете?! — взревел Том, поднимая палочку. Его магия запульсировала в воздухе, и стены задрожали. — Мы смеем, потому что видим, как ты погибаешь! — крикнул Абраксас, не отступая. — И мы не собираемся ждать пока это произойдёт, в первую очередь мы твои товарищи! Ты сам себя загнал в эту ловушку, Реддл. Теперь вылезай из нее или сдохни! Том стоял, замахнувшись, но его рука замерла. Слова «ублюдок», «подонок», «трус», «обиженный ребенок» ударили его сильнее, чем любое заклинание. Он увидел в глазах своих приближенных не только страх, но и... усталость. Жалость. И это было невыносимо. Он, Том Реддл, чье имя внушало ужас, вызывал жалость у тех, кого он считал своими ничтожными слугами. — Вон, — прошипел он, его голос сорвался. — Вон все! Немедленно! Рыцари, не говоря ни слова, быстро собрались и покинули класс. Абраксас бросил на Тома последний, исполненный сочувствия взгляд, прежде чем дверь захлопнулась, погрузив лидера в глухую, тяжелую тишину. Том рухнул на стул. Его трясло. Он ненавидел Малфоя за его дерзость и правду. Он ненавидел Гарри за то, что тот заставил его всё это чувствовать. Но больше всего он ненавидел себя за ту пустоту, которая теперь зияла в его груди. Он всегда был один. Но теперь он был один с осознанием того, что потерял единственного человека, который видел в нем не Лорда, а Тома. И это было куда страшнее любой смерти. Он поднялся, чувствуя, как тело тяжелеет. Ему нужно было проветриться. Выйти из замка, из этой гнетущей атмосферы. Не видя, куда идет, Том вышел из Тайной комнаты и, подчиняясь какому-то необъяснимому порыву, направился к выходу из замка, ведущему в сторону Запретного леса. Ночь была холодной и ветреной. Дождь давно закончился, но воздух оставался влажным и пронизывающим. Том брел по мокрой траве, не обращая внимания на то, что мантия промокает насквозь. Его мысли метались, как загнанные звери. Слова "ублюдок", "трус", "параноик" эхом отдавались в его сознании, смешиваясь с образом смеющегося Гарри. Вдруг он остановился. Примерно в двадцати метрах от него, под раскидистым старым дубом, стояла фигура. Высокая, в длинной мантии, украшенной серебряными звездами. Альбус Дамблдор. Он смотрел на Тома, и в его глазах, казалось, отражались миллионы звезд. — Не самое лучшее время для прогулок, юный Марволо, — голос Дамблдора звучал тихо, но пронзал ночную тишину, как луч света. — Холод, должно быть, пробирает до костей. Том замер, инстинктивно прикрывая свою магическую ауру. Встреча с Дамблдором была последним, чего он желал. — Я просто... проветриться, — ответил Том, стараясь придать голосу прежнюю ледяную твердость. — Ах, проветриться, — Дамблдор задумчиво улыбнулся, и эта улыбка показалась Тому зловещей. — Порой свежий воздух помогает очистить разум. Особенно когда он полон... бурных мыслей. Я наблюдал за тобой, Том. За вашей ссорой с Поттером. Сердце Тома екнуло. Он был уверен, что его никто не видел. — Вы ошибаетесь, директор. Между нами ничего нет. — О, есть, — Дамблдор качнул головой. — Есть многое. И это «многое» сейчас разрывает вас обоих. Ты боишься потерять его, не так ли, Том? Боишься, что он увидит твою слабость. И поэтому ты пытаешься контролировать его, как больной, который боится, что у него отнимут все. Том почувствовал, как внутри него всё сжимается. Он ненавидел, когда кто-то видел его насквозь. Особенно Дамблдор. — Вы ничего не понимаете, директор, — прошипел Том. — Это не слабость. Это... защита. — Защита, которая разрушает всё, к чему прикасается? — Дамблдор подошел ближе, его взгляд был полон странного, древнего знания. — Ты думаешь, что сила в контроле. Но истинная сила, Том, — это умение доверять. Это смелость быть уязвимым. Гарри дал тебе эту возможность. Он видел в тебе человека, а не монстра. И ты оттолкнул его. Как ты обычно поступаешь, когда боишься. — Он не понимает! — вырвалось у Тома, неожиданно для самого себя. — Он никогда не поймет, через что мне пришлось пройти! — А ты когда-нибудь пытался ему объяснить? Или ты предпочитаешь, чтобы он гадал? — Дамблдор остановился в шаге от Тома. — Порой самые крепкие стены строятся не из камня, а из молчания. И их сложнее всего разрушить. Гарри — как огонь, Том. Он может согреть, а может и обжечь. Но если ты будешь слишком долго держать его на расстоянии, он может погаснуть навсегда. А холод, как ты знаешь, бывает очень... окончательным. Дамблдор задержал взгляд на Томе еще мгновение, словно оценивая его реакцию. Затем, кивнув, он развернулся и медленно пошел обратно в сторону замка, растворяясь в темноте, как призрак. Том остался один под холодным, безразличным небом. Слова Дамблдора, сказанные так просто и так загадочно, застряли в его сознании, как занозы. "Гарри дал тебе возможность... Видел в тебе человека... Ты оттолкнул его... Холод бывает окончательным". Он посмотрел на свои руки, на которых еще недавно сжимал палочку, готовый уничтожить своих приближенных. Он вспомнил взгляд Гарри, когда тот говорил ему "Ты жалок". И впервые за долгие годы Том Реддл почувствовал себя не всемогущим Лордом, а потерянным, испуганным мальчишкой, который только что совершил непоправимую ошибку. Он пошел обратно к замку, но уже не к Тайной комнате, а к выходу из него, к тому месту, где мог быть Гарри.