Мой единственный мир.

Следующие дни растянулись на страницы, которые Том читал бы с презрительной усталостью: однообразные, холодные и неизменно медленные. Он почти исчез из привычного ритма школы — пропускал часть лекций, появлялся на занятиях как тень, мимоходом, будто проверяя собственную способность держаться на ногах. Тайная комната стала его убежищем и тюрьмой одновременно: среди каменных змей и плеска воды он пытался вновь выстроить себя — не человека, а образ, который годами выковывал в себе под давлением амбиций. Но каждый раз в этом зеркале он видел не Наследника, а лишь воспоминания о дотрагиваниях Гарри, о его насмешках над идеальным образом, о тихих ночах в библиотеке, когда Поттер беззаботно засыпал у него на плече и что-то бормотал про квиддич. Том скучал по-иному: это было не «мне не хватает компании», а постоянная, черная тоска, такая глубокая, что никакая власть, никакие титулы не могли её забальзамировать. Он понимал, что страх утраты контроля стал причиной самого страшного — он утратил доверие того единственного человека, который позволял ему быть собой. И слабость, которую он привык ненавидеть в других, теперь засела в нём самом, как заноза. Он стал безжалостно анализировать Гарри: не эмоции, а ритмы — когда Поттер читает, когда он смеётся, какие книги кладёт в сумку, какие зелья предпочитает. Том не умел говорить «извини», поэтому выбрал язык действий — сначала неумный, неловкий и местами отвратительный. Вдруг в сумке Гарри оказывались редкие ингредиенты для зелий: ломтики корня мандрагоры, пузырёк настоя из свежей чёрной орхидеи, высушенные лепестки ночной лилии — вещи, которые Гарри всячески искал месяцами. Он находил маленькие записи с аккуратно написанными подсказками по формуле, оставленные, будто случайно, на последней странице учебника. Кто-то исправлял неудачные абзацы в эссе Гарри на полях, перехватывая списки цитат, которые тот забыл вставить. Сначала Гарри думал, что это доброжелательный аноним; затем, увидев почерк заметки — слишком знакомый изгиб буквы «р» — его сердце сжалось. В школе это выливалось в привычные сцены: занятия, разговоры, попытки жить обычной для семнадцатилетнего юноши жизнью. На уроках Зельеварения с профессором Слизнортом Гарри делал вид, что все в порядке. Он аккуратно теребил флаконы, ровно распределял порошки в ложках, отвечал на вопросы громко и уверенно, но его ответы иногда приходили слишком медленно, будто он вёл расчёт не на преподавателя, а на себя: «Если он заметит — и как отреагирует?» — Поттер, аккуратней с температурой, — шепнул Слизнорт, улыбаясь. — Твое варево пахнет слишком... ревностно, мистер Поттер. — Я просто хочу идеального результата, профессор, — ответил Гарри, и в его голосе был стальной оттенок, который не давал преподавателю ни малейшей причины для насмешки. На уроках Защиты от Тёмных Искусств он тренировал контрзаклинания до тех пор, пока ладони не покрывались мозолями. Его выносливость стала не только спортивной доблестью — это был способ кричать без слов: «Я не сломлен». Он стал требовательным тренером для своей команды по квиддичу, срывая свою усталость на мячах и на упражнениях, иногда грубо отшвыривая товарищей, когда сам чувствовал себя на пределе. — Поттер! Хватит выкручивать себя! — однажды заорал Седрик после очередного приземления, когда Гарри чуть не столкнул его на земле. — Ты себя убьёшь — и кому он тогда будет нужен? — Я не для того живу, чтобы быть «кому-то нужным», — ответил Гарри сухо, не в силах объяснить, что «кому-то» — это не просто Том, а вся та сеть отношений, которую Гарри пытается удержать. Том же, наблюдая за всем из своих убежищ, сначала прибегал к мерзким способам: шпионы (зачарованные зеркала, тихие заклинания-подслушиватели), устроенные «случайности», попытки подставить Гарри в неприглядных ситуациях, внушения через ночные записки — всё это было ядреной смесью отчаяния и контроля. Гарри видел следы манипуляции, чувствовал их уродливый вкус и отторгал. Он знал, что за этими актами стоит кто-то, кто стремится вернуть его силой, и это отвратительно отдавалось противным пищевым привкусом в груди. Прошло полтора месяца. Полтора месяца слёз, скандалов, упрёков и равнодушия. Но за этим временем произошло то, чего никто не ждал: методы Тома, сначала тёмные и грубые, начали меняться. После того как Вальпургиевы рыцари открыто указали ему на неспособность вести себя по-человечески, а разговор с Дамблдором в ночной тишине подошёл, Марволо стал отступать от грубой манипуляции. Он выбросил часть инструментов насилия и стал пробовать — через настойчивость и почти болезненную неуклюжесть — мелкие добрые жесты, которые не требовали контроля: он оставлял еду (без надписей), подменял испорченные чернильницы на столе Гарри, аккуратно исправлял лабораторные примеры, чтобы никто не мог сказать, что Поттер «не справился». Эти вещи были просты, но от них пахло другим — не победой, а признанием ошибки. Гарри видел эти попытки. Сначала они вызывали у него сопротивление и отвращение: как так — «купить» прощение тортом? Как доверять человеку, который ещё вчера пытался сделать из тебя покорную игрушку? Он отодвигал подношения в сторону, смахивал записки в урну, не читая. Но постепенно начались не совсем такие уж «одарочные» акты: Том стал уходить от публичной агрессии, перестал отнимать баллы без разбора, стал решать школьные проблемы тихо — тактично улаживал конфликты, выручал тех, кого Сам Гарри просил не трогать. Он стал тем, кто незаметно сглаживал острые углы, не требуя оповещения. И всё это происходило не сразу, не красиво и не без взрывов. За полтора месяца у них были и ругани — жёсткие, искренние; слёзы — у обоих; отчаяние и сарказм. Гарри не простил и не забыл моментально — он и не хотел делать вид, будто можно перевести всё в «мир и согласие» одним жестом. Но изменения были реальны. Они строились из множества маленьких шагов, сделанных часто с боязливой дрожью: — Он сегодня пришёл в гостиную без ругани, — сообщил Абраксас, когда однажды вечером Гарри, уставший, сел рядом с ним у Черного озера. — Не крестил никого взглядом. Просто сел и читал книгу. Это не похоже на него спустя столь большое количество времени, но это уже прогресс. И вот однажды они двое — Гарри и Абраксас — вышли на длинную прогулку по берегу озера. Небо было низким, вода тускло блестела, и мир казался таким большим и одновременно пустым. Они шли по знакомой тропе, где трава уже потеряла сочность осени, а лес шептал своими корнями. — Ты видел, как он старался? — Гарри начал разговор, не поднимая глаз от гладкой поверхности воды. — Иногда это... воздушные шарики доброй воли. Иногда это сплошное раздражение. Иногда он делает такие вещи, что мне хочется вытащить его из этого мира за шиворот и сказать: «Хватит, Том. Ты не обязан быть монстром, чтобы доказывать свою силу». Абраксас улыбнулся, в её улыбке была и ирония, и искреннее участие. Он поставил ладонь на перила, глядя на маленькие волны. — Я рад, что это не просто спектакль, — сказал он. — Я рад, что он пытается. Но не думай, что он сделает это идеально. Марволо не умеет иначе — он учится ходить заново. И даже падения — часть обучения. — Я видел, — Гарри вздохнул. — И на меня это действует по-разному. Он придумывал отвратительные вещи, Абраксас. Иногда я думал, что он делает это назло. Иногда — что он просто не видит последствий. Ко мне приходили люди: старшие, младшие, парни с факультетов все чаще и чаще предлагают какие-то «отношения», «поддержка», «помощь» — как будто мне просто нужна компания, а не понимание. Это осточертело. — И что ты делал? — спросил Абраксас тихо. — Я втащил одному из них, — Гарри сказал это без гордости. — Это был Гриффиндорец — слишком настырный, слишком уверенный, что может меня «спасти». Он полез ко мне слишком близко. Я дал ему пощёчину — ровно столько, чтобы он понял границы. Это было глупо, но мне это помогло избавиться от чувства, что кто-то может просто купиться на мою жалость. Абраксас хмыкнул, в его лице мелькнула неосуждающая улыбка: — Хорошо, что у нас есть квиддич, где можно разряжать агрессию легально. Они молчали несколько минут, слушая шорох травы. Гарри смотрел на тёмную гладь воды и, словно проговаривая вслух то, что было слишком тяжело держать в груди, продолжил: — Скоро матч. Я знаю, что Том будет следить. Он то морозит меня, то делает что-то мелкое — оставляет конспекты, чай на столе, или чинит мою лампу в общей комнате. Это раздражает и трогает одновременно. Я тоже скучаю по нему, — он сделал паузу. — Но я не уверен, стоит ли это того. Стоит ли все это терпеть — ложное величие, его ревность, уничижительные слова? Абраксас повернулся к нему и на мгновение выглядел как дорогой родственник, как брат: мягкий, но прямой. — Ты не обязан терпеть всё подряд ради того, чтобы сохранить статус-кво, Поттер. Если он хочет быть с тобой, пусть он сделает это по-человечески. Но если он способен измениться — пусть докажет это делами, а не театром. Ты заслуживаешь права выбирать. Гарри засмеялся горько. — Я тоже делал и делаю мелкие шаги к нему сам. Но издалека. Перекус оставляю на его столе, маленькие конспекты на стикерах — он любит аккуратность, — прячу его любимую ручку, когда её кто-то берёт, подкладываю чернильницу, если вижу, что у него кончилась. Я устал держаться. Никто меня толком не понимает. Никто, кроме тебя. — Я видел, — ответил Абраксас просто. — Я вижу, как ты растрачиваешься. Ты скалишься, когда думаешь о нём, и улыбаешься, когда его нет. Это не жизнь, Гарри. Ты должен думать о себе. Гарри сел на скамью, глядя вверх, где ветви берёз переплетались. — Я делаю это ради того, чтобы быть честным. Ради того, чтобы, если он всё разрушит снова, я мог сказать себе: я сделал всё, что мог. И мне не будет мучительно стыдно за бездействие. Абраксас положил руку на плечо Гарри, по-братски. — И это тоже мужественно. Но не будь один. Позволь кому-нибудь разделить с тобой эту ношу, когда ты слишком устал. Гарри закрыл глаза. Было ощущение, что только сейчас он может вздохнуть полной грудью. Ему было тяжело признаться даже самому себе, насколько он измотан — не только драками на поле и бессонными ночами, но и внутренней войной, в которой обе стороны дрались из последних сил. — Спасибо, — тихо сказал он. — Ты наверное один, кто действительно видит меня сейчас. Никто другой не спрашивает, как я сам себя чувствую. Все хотят либо поучать, либо «помочь» в собственной выгоде. — Тогда береги себя, — Абраксас отвечал без претензий. — И помни: если ты решишь дать ему шанс — делай это по-взрослому. Требуй честности. Они ещё долго шли по берегу, не торопясь. Гарри рассказывал о том, что близость снова пугает. Абраксас слушал, иногда вставляя комментарии — так, как настоящий друг вставил бы ремарки, чтобы подбодрить и не позволить рухнуть. К концу прогулки Гарри признал вслух то, что до этого держал в себе: он устал. Устал от масок, от дежурных ролей, от ожиданий других. И, пожалуй, устал ждать, чтобы кто-то другой решил: он достоин любви. Это осознание не решало всё, но делало шаг реальным. — Я дам ему шанс, — тихо произнёс он, глядя на темнеющее небо. — Но только последний. И если он снова начнёт превращать наши отношения в клетку из контроля — я уйду. Абраксас кивнул, и в его взгляде не было ни осуждения, ни наивного оптимизма — была простая, твёрдая поддержка. — Тогда это правильное решение, — сказал он. — И помни: никогда не удовлетворяйся малым, если внутри у тебя горит желание большего. Они вернулись в замок, где холл был полон света. Гарри чувствовал тяжесть, как будто положил на плечи новый груз — ответственное решение, которое могло бы сломать его или освободить. Но он шел уже не совсем один. У него был Абраксас. И — едва заметно, но всё же — он чувствовал, что у него есть и другой человек, ради которого он готов стараться. Даже если это означало рискнуть ещё раз.