Мой единственный мир.

Прошла неделя, затем вторая, а потом и третья – время в Хогвартсе словно превратилось в густую, вязкую смолу, медленно стекающую по стенам древнего замка. Золотое сияние осени окончательно уступило место серой, промозглой предзиме. За окнами Замка Запретный лес стоял голым и враждебным, его черные, скрюченные ветви-пальцы царапали свинцовое небо. Тяжелые, молочно-белые туманы, поднимающиеся от Черного озера, по утрам полностью заглатывали очертания башен, оставляя замок парить в белесой пустоте, оторванным от остального мира и от привычного хода времени. Для Поттера и Реддла эти недели были адом. Они превратились в двух призраков, обреченных вечно преследовать друг друга по одним и тем же коридорам, но никогда не пересекаться. На уроках Зельеварения, где раньше их котлы всегда стояли рядом, а воздух искрил от их невербального соперничества и случайных касаний локтями, теперь зияла мертвая пустота. Гарри демонстративно пересел за свободный стол, который оказался рядом с Абраксасом Малфоем. — Поттер, если ты еще раз нарежешь корень валерианы с такой яростью, котел взорвется к чертовой Моргане, — вполголоса заметил Малфой, бросив короткий, тревожный взгляд в сторону первой парты. Там, в гордом одиночестве, сидел Том Реддл. Безупречно прямой, с идеально уложенными темными волосами и пугающе неподвижный. Даже его мантии, казалось, были жестче и плотнее, чем у остальных. От него исходил такой холод, что даже бульканье в соседних котлах становилось тише. — Следи за своими ингредиентами, Абраксас, — огрызнулся Гарри, не поднимая головы, но его руки продолжали работать с филигранной точностью, демонстрируя мастерство, которое было бы недоступно обычному студенту в таком эмоциональном состоянии. Его движения были резкими, четкими, каждое отточено до совершенства, словно он не зелье варил, а отрабатывал боевое заклинание. Юноша из кожи вон лез, чтобы быть лучшим. Это была его форма протеста, его способ показать Тому, что он — не «дефект» и не «тень», а личность. Он стал первым по Трансфигурации, его эссе по древним рунам были образцовыми, он безупречно исполнял сложнейшие чары, которые профессора давали только лучшим. Его присутствие в Большом зале больше не было тихим и ненавязчивым. Он громко смеялся с ребятами из других факультетов, демонстративно обсуждал тонкости квиддича с гриффиндорцами и когтевранцами, и вел себя так, будто его жизнь наконец-то обрела легкость, которую Том так упорно у него отнимал. — Отличный финт сегодня на тренировке, Поттер! — крикнул ему Седрик Диггори, когда они столкнулись в вестибюле, полном спешащих студентов. Вестибюль, обычно гудящий, на мгновение замер под взглядом Тома, который медленно поднимался по мраморной лестнице. — Если будешь так летать в субботу, у ловца Когтеврана нет ни единого шанса! — Я планирую поймать снитч на десятой минуте, Седрик, — Гарри улыбнулся — ярко, открыто, но внутри у него всё сводило от горечи и отчаянной фальшивости этой улыбки. Он кожей чувствовал, как в десяти метрах за его спиной Том замер, сжимая в руке стопку пергаментов так, что те жалобно хрустнули, как сухие листья под ногой. Гарри буквально истязал себя на тренировках по квиддичу. Он поднимался в небо даже в проливной ледяной дождь, когда метлу сносило порывами ветра, а капли воды жгли лицо, как ледяные иглы. Он летал до тех пор, пока пальцы не переставали разгибаться от холода, а в легких не начинало жечь. Он хотел быть совершенным. Он хотел, чтобы Том видел: Гарри Поттер — это самостоятельная величина, это уникальный феномен, а не просто дополнение к будущему Темному Лорду. Он хотел доказать, что его внутренний мир — это не слабость, а его сила. Реддла это доводило до белого каления. Марволо ненавидел эту показную «нормальность». Он ненавидел смех Гарри, обращенный не к нему. Его раздражало, как Гарри вскидывает голову, как он уверенно держится в седле метлы, как он раздает советы младшекурсникам. Каждый успех Гарри, каждый его шаг без оглядки на Тома, был для Реддла личным оскорблением, напоминанием о том, что его тотальный контроль дал трещину. Трещину, в которую просачивался холод его собственного, столь тщательно оберегаемого одиночества. Том стал еще более закрытым, превратившись в натянутую стальную струну, готовую лопнуть. Он выплескивал свою ярость на всю школу. Его дежурства превратились в инквизицию, а «Вальпургиевы рыцари» ходили по замку с выражением лиц, как у смертников. — Десять баллов с Гриффиндора, Уизли, — бросил Том, поймав семикурсника в коридоре через две минуты после отбоя. Его глаза, обычно обманчиво карие, сейчас сверкали кроваво-красным в полумраке. — Но, Реддл, я просто забыл книгу в библиотеке! Это же по древним рунам, к экзамену... — попытался оправдаться тот, но осекся под взглядом старосты. — Десять баллов за нарушение режима, и еще пять за попытку оправдаться, — отчеканил Марволо. Его голос был холодным, как лед на озере. — Свободен, пока я не назначил тебе отработку до конца месяца. И не думай, что я забуду. Он не щадил никого. Пуффендуйцы лишались баллов за «неопрятный вид мантии», когтевранцы — за «шепот в неположенном месте, нарушающий академическую атмосферу». Преподаватели хвалили его за идеальный порядок, который он поддерживал в замке, не замечая, что за этой безупречностью скрывается человек, который находится в шаге от безумия, медленно пожираемый изнутри собственным страхом и яростью. Тоской, которую он в жизни не признает. Хотя черт его знает. Вечерами Том часто стоял на одной из башен, его высокая, стройная фигура сливалась с тенями. Он наблюдал за крошечной фигуркой на метле, которая носилась над полем для квиддича далеко внизу, несмотря на мороз. Он ненавидел свою нужду в Поттере. Он ненавидел то, как его взгляд непроизвольно искал лохматую макушку в толпе Большого зала, как он вычислял, где Гарри, основываясь на малейших звуках и движениях других людей. Его страх быть обычным, страх смерти, страх остаться незамеченным и забытым — теперь трансформировались в один всепоглощающий ужас: страх того, что Гарри действительно сможет быть счастливым без него. Что мир Гарри наполнится светом и теплом, которые Том не смог дать, а он сам останется гнить в своих подземельях, окруженный лишь "преданными", но бесконечно скучными тенями, пожираемый собственным одиночеством. Для Гарри же это было время открытой, кровоточащей боли. Он видел, как Том «застегивается на все пуговицы», как он методично выжигает в себе любые намеки на человечность, называя это «слабостью». Гарри это бесило. Он понимал эмоциональное состояние Марволо лучше, чем кто-либо другой, видел, как тот страдает за маской высокомерия, и эта неспособность Тома просто подойти и признать ошибку причиняла Гарри едва ли не больше боли, чем сама ссора. Он помнил те редкие моменты, когда Том позволял себе быть мягким, когда его рука находила затылок Гарри, когда его дыхание становилось ровным, а глаза теряли свой ледяной блеск. Гарри тосковал по тому Тому, которого теперь прятала непробиваемая стена. Да и чего молчать тоже? Реддл в закромах своей души также сильно тосковал по Поттеру, тоже вспоминал те тёплые моменты вместе с ним и как все было незабываемо и легко. Они сталкивались в коридорах. Воздух вокруг них начинал гудеть от напряжения, а проходящие мимо студенты инстинктивно прижимались к стенам. Том проходил мимо, едва не задевая Гарри плечом, обдавая его запахом дождя и ледяного, неприступного величия. Гарри лишь крепче сжимал ремень сумки, глядя прямо перед собой, стараясь не выдать ни единой эмоции. Каждый из них знал, где находится другой, вплоть до дюйма. Это была пытка присутствием, которая с каждым днем становилась всё более невыносимой. В тускло освещенной библиотеке, пахнущей пылью и старыми пергаментами, Гарри обнаружил себя поздним вечером. Его руки дрожали от усталости, когда он переписывал очередной трактат по Аппарации. Голова гудела от бесконечных формул и мыслей о Томе. Он снова и снова перебирал в памяти их последнюю ссору, цепляясь за каждое слово, пытаясь понять, где именно он ошибся или, напротив, был прав. Но от ответов было только больнее. Тихий скрип стула рядом заставил его вздрогнуть. Он поднял глаза. Абраксас Малфой сидел напротив, в его руке дымилась чашка с теплым, ароматным чаем. На Малфое не было парадного слизеринского облика; его волосы были чуть растрепаны и заплетены в хвост, а взгляд, обычно холодный и отстраненный, сейчас был наполнен непривычной мягкостью. — Ты выглядишь так, будто собираешься упасть прямо на стол, — вполголоса произнес он, его голос был лишен привычного высокомерия. Он пододвинул чашку к Гарри. — Держи. Тебе явно нужнее. Гарри скептически посмотрел на чай, затем на Малфоя. — Ты что, за мной следишь, Абраксас? Мне кажется, или вы, рыцари, слишком много внимания уделяете моей персоне в последнее время? Малфой лишь слегка пожал плечами. — Мы следим за всем, что может повлиять на нашего лидера, Поттер. А ты... ты, если быть честным, сейчас самое нестабильное явление во всём Хогвартсе, которое влияет на него сильнее любого проклятия. И, к твоему сведению, я принес чай для себя. Но твой вид убедил меня в обратном. Пей. Гарри медленно взял чашку. Тепло начало разливаться по пальцам, и от этого стало чуточку легче. Запах мяты и меда был успокаивающим. — Значит, Том совсем плох, если даже ты решился проявить заботу? — Гарри попытался усмехнуться, но получилось слабо. — Он разрушается, — Абраксас ответил без обиняков, его глаза скользнули по Гарри, оценивая его бледность и темные круги под глазами. — И это не радует никого из нас. Мы, конечно, преклоняемся перед его силой, но и ты не последний человек в его жизни. — Я — ошибка, Абраксас. Его собственный дефект, — Гарри отпил чай. Мята действительно успокаивала. — Он сам так сказал. — А ты поверил? — Малфой усмехнулся. — Поттер, тебе ли не знать, что Реддл никогда не говорит то, что думает. Он говорит то, что, по его мнению, должно сломить тебя. Это его приютское прошлое, Гарри. Он вырос в мире, где единственное, что у тебя есть, это то, что ты можешь отнять или удержать силой. Ты для него... ты его единственный страх и его единственная слабость. И это пугает его до чертиков. Гарри опустил взгляд на свои руки, чувствуя, как его сердце сжимается от этой горькой правды. Он всегда понимал корни этой одержимости Тома, его страх одиночества, его отчаянную потребность в чем-то, что было бы "его". Но понимать не означало терпеть. — Он пытается меня контролировать, как какой-то артефакт. Я не могу так. Я не хочу быть его трофеем, — голос Гарри стал тише, почти шепотом. — Я устал, Абраксас. Устал от его ревности, от его постоянных подозрений. Абраксас кивнул. В этот момент он действительно выглядел как старший брат, который переживает за младшего. — Я знаю. Но и он устал. Он... он не спит. Ночами бродит по замку, словно призрак. Срывается на всех подряд. Он буквально сходит с ума от твоей... демонстративной независимости. Ты ведь понимаешь, что ты единственный, кто ему по-настоящему дорог? Гарри сжал чашку. Тепло, которое он чувствовал от рук Абраксаса, когда тот передавал ему чай, было странно утешительным. Малфой всегда был одним из тех редких слизеринцев, кто видел в Гарри не просто «парня его Лорда», а самостоятельного человека. Их отношения, начавшиеся со взаимного скептицизма, переросли в странное, почти братское доверие, когда Том слишком сильно сжимал гайки. — Он не даст тебе уйти. Он не умеет отпускать, — продолжил Малфой, его взгляд был серьезным. — И чем дольше вы будете играть в эту игру, тем хуже будет для вас обоих. И для всех нас, кто находится между молотом и наковальней. — Что я должен делать? Приползти к нему на коленях и извиниться за то, что я посмел улыбнуться кому-то? — в голосе Гарри зазвучала усталая ярость. — Нет. Но ты должен понять, что он не умеет извиняться. Марволо не умеет показывать слабость. Для него это равносильно смерти, — Абраксас слегка наклонился вперед, его голос стал еще тише. — Он не хочет быть слабым, Гарри, потому что его самый большой страх — быть брошенным и забытым. Ты единственный, кто смог пробиться сквозь его броню. Ты единственный, кто видел его человеком. И ты единственный, кто может вытащить его из этого безумия. Гарри молчал, глядя на дымящийся чай. Слова Абраксаса, жесткие и правдивые, отдавались эхом в его голове. Он вспомнил, как Том, в редкие моменты нежности, позволял Гарри гладить себя по затылку, и как он при этом закрывал глаза, словно ища утешения, которого никогда не получал. — Я не знаю, могу ли я простить его, Абраксас, — Гарри наконец поднял глаза. В них была боль, но и глубокая, мучительная тоска. — Он ранил меня своими словами. Черт вас дери, да и я не лучше... Но, я не уверен, что смогу снова это терпеть... — Доверие строится по кирпичику, Поттер. Иногда нужно просто положить первый, — Малфой встал. Его тень накрыла Гарри, но на этот раз в ней не было угрозы. — Подумай об этом. Он тоже страдает. Просто по-своему, как умеет. Абраксас ушел, оставив Гарри одного в тишине библиотеки, с чашкой остывающего чая в руках и тяжелым бременем в душе. Слова Малфоя эхом отдавались в сознании Гарри: "единственный, кто видел его человеком", "единственный, кто может вытащить его из этого безумия". И это было страшно. Страшно, что он единственный, кто мог видеть сквозь маски Тома. И страшно, что эта ответственность лежала только на нем. В эту ночь он еле уснул со всеми тяжёлыми мыслями.