Bad desire

День Минги всегда начинается размеренно. Он просыпается ближе к вечеру, осматривается вокруг себя в поисках глупых крыс, решивших забежать к нему в подвал. Если все же кто-то шуршит рядом, он обязательно ловит одну или две и с отвращением впивается зубами в их маленькие заразные тельца. Если же никого нет, он вынужден искать пропитание снаружи, а это для него намного хуже, чем есть крыс... Сегодня Минги не везёт. Сегодня в его подвале есть только он сам и старые запасы консервов и кимчи. И Минги был бы рад наесться до отвала всем этим богатством, если бы оно действительно утоляло его жажду... Минги тяжело вздыхает. Он медленно выбирается из-под одеяла — не то, чтобы ему холодно, но лишать себя привычного комфорта не хочется. Он прислушивается к царящей вокруг тишине: лишь старый дом изредка поскрипывает, будто жалуется на одиночество, да где-то за стенами едва слышно шебуршат зомби. Он неторопливо поднимается по скрипучим ступеням к двери подвала, уже прокручивая в голове привычный маршрут: короткий патруль вокруг убежища, проверка ловушек, а потом... Пункт, к которому он старается не прибегать. Сегодня ему просто необходимо забраться в ближайший лес, попробовать найти загулявшую белку или другого мелкого зверька. Крупные животные всё ещё вызывают в нём сильный страх; он не охотник, и никогда им не был. Но голод уже давно точит изнутри, нашёптывает, что крыс и белок давно мало, что тело требует чего-то большего, сытного, настоящего. Первое, что Минги слышит, когда снимает все баррикады и замки и открывает дверь, — это количество сердцебиений. Когда он нашёл этот дом, он сразу же придал ему заброшенный вид. Вокруг действительно никто не жил какое-то время: все либо разъехались, как всё началось, либо сами стали ходячими трупами, поэтому ему было несложно. Минги оставил на территории дома четырёх зомби, чтобы те просто ходили туда-сюда, показывая, что тут никого нет. Сердца зомби, вопреки всему, продолжают биться. Упрямо. Механически. С той лихорадочной частотой, что давно стала для Минги знаком смерти. Их стук отдаётся в ушах быстрой непрекращающейся дробью какого-нибудь похоронного марша. Он замирает. Четыре ритма. Три — знакомые, чужие... слишком быстрые, слишком чёткие. А четвёртый... Четвёртый — другой. Медленный, глубокий... Живой. Он пульсирует тепло, неровно, с той хаотичностью, присущей лишь человеку, которую Минги никогда по-настоящему не слышал. Минги в панике оглядывается по сторонам. Кухня выглядит как обычно, но он всё равно замечает небрежно закрытые ящики или оставленные не там банки и коробки из-под крупы и хлопьев. Мелочь, которая выбивается из привычного. Знак, что его покой нарушен. Затем ему в нос проникает запах. Кухню пронизывает глубокий оранжевый свет заходящего солнца. Минги может буквально видеть, как среди танцующей вокруг пыли витает аромат чего-то вкусного, тёплого и слишком живого. Кровь, текущая под тонкой кожей... Минги не нужны открытые раны, чтобы почувствовать её сквозь поры, сквозь ткань одежды, сквозь стены. Длительный голод обострил его обоняние настолько, что он может учуять пульс даже через мышцы и кости. Он резко зажимает ладонью нос и рот, словно может физически отгородиться от этого аромата, который как будто уже впитался в его лёгкие. Клыки выдвигаются сами... Длинные, острые, равнодушные и безжалостные к его желаниям и к его страхам. Человек. Человек где-то здесь, в доме. Его запах растекается по комнатам, проникает в каждый угол, в каждую трещину, в саму суть убежища Минги, которое столько времени оставалось стерильно мёртвым. И Минги не знает, плакать ему или у него ещё есть время... Должен ли он пойти найти этого человека, или лучше вернуться в подвал и запереть себя? Минги не знает. Не знает. Он хочет увидеть живое лицо, услышать голос, потому что, честное слово, устал быть наедине с собой в мире, где все только и могут, что молчать, но в то же время... Он не знает, сможет ли сдержаться. Не знает, кем станет в тот момент, когда увидит его... Половица рядом предательски скрипит. Минги инстинктивно поворачивается на звук и, к собственному удивлению, успевает увернуться от тяжёлого удара. Что-то вроде биты, утыканной ржавыми гвоздями, свистит в сантиметре от его лица. — Минги...? — выдыхает человек, крепче сжимая импровизированное оружие. Юнхо. Глаза его распахнуты широко, в них читается смесь страха и невероятной, почти детской надежды. Минги едва ли может сдержать отчаянный стон. Все его размышления, его нерешительность, пара секунд бездействия привели к этому моменту... Красная пелена начинает затягивать взгляд. Юнхо, ещё секунду назад чёткий и живой, растворяется в кровавой дымке. Воздух становится густым, сладким до тошноты, до безумия. Лёгкие заполняются запахом свежей, горячей человеческой крови, и в них уже нет места ни для чего другого. Клыки впиваются в нижнюю губу, прокалывая кожу. Из горла рвётся низкий звериный рык. На последних крохах рассудка Минги заставляет себя отступить. Шаг, другой... Он почти падает вниз по лестнице в подвал. Дверь захлопывается за спиной, замки встают на место. Он прижимается спиной к холодному дереву и всё ещё зажимает рот ладонью. На языке чувствуется вкус собственной крови: мёртвой, прогорклой, вызывающей рвотный спазм. Но это лучше. Гораздо лучше, чем думать о том, кто сейчас стоит по ту сторону двери. Такой тёплый и такой живой. — Минги, эй, Минги! — Юнхо стучит по двери с той стороны. Он выглядел здоровым, слегка похудевшим и уставшим, но в остальном Минги рад, что с Юнхо всё хорошо. С другой стороны, Минги не может отделаться от мысли: Юнхо забыл здесь, в пригороде Сеула? — Какого чёрта ты тут делаешь?! — хрипло и нервно, с трудом вырывается у него. — Минги, я так рад, что ты жив! — голос Юнхо звонкий, в нём действительно слышится радость и облегчение, и Минги тоже был бы рад, если бы не одно «но». Стук сердца Юнхо набатом бьёт по ушам. Он взволнован, поэтому ритм звучит чуть быстрее, почти подбираясь к той лихорадочной дроби, что выдают ходячие мертвецы за стенами. Но всё равно остаётся другим — слишком тёплым, слишком человечным, чтобы его можно было спутать с их механическим монотонным, мёртвым биением. От Юнхо веет жизнью: жаром кожи, солоноватым вкусом крови, лёгким запахом пота и страха. Этот аромат просачивается сквозь дверь, дразнит и пугает Минги сильнее, чем он может себе признаться. — Юнхо... пожалуйста, уходи, — слова выдавливаются сквозь стиснутую челюсть. Искажённые, хриплые. Клыки упираются в нижнюю губу, мешая артикуляции, а Минги изо всех сил старается не дышать, чтобы не вдохнуть ещё одну волну этого убийственного аромата, что сочится сквозь дверь. Он едва разбирает слова Юнхо: голос доходит приглушённо, как сквозь толстый слой ваты, но сейчас это не имеет значения. Всё, что он может, — это цепляться за остатки контроля и не давать себе сорваться. Минги с отчаянным стоном вонзает клыки в собственную ладонь. Холодная, мёртвая кровь заполняет рот горечью, но разум на миг проясняется, словно кто-то дёрнул стоп-кран в несущемся поезде. Боль помогает, но едва ли это действенный способ бороться с желанием, с устрашающим голодом. — Эй, Мин... — голос Юнхо дрожит, пробиваясь сквозь гул в ушах. В нём столько тревоги, столько тепла, что у Минги внутри всё сжимается. Конечно, Юнхо волнуется. Он всегда волновался о нём. — Что случилось? Ты... ты в порядке? — пауза, равная паре вдохов и ворoxy скачущих мыслей. — Я понимаю, что не в порядке. Кто бы был? — последние фразы бормочет он тихо, скорее себе, чем Минги, но это такой Юнхо, что Минги в отчаянии почти стонет. Он продолжает громче: — Эй, послушай, я так рад, что ты жив! Я всё это время старался не думать о худшем, но... чёрт, я так боялся. Мин, пожалуйста... Минги медленно, с мучительным усилием разжимает челюсти. Его собственная кровь, безжизненная, с привкусом тухлого металла, стекает по подбородку и капает на пол. Он смотрит, как ранки на ладони затягиваются: кожа сходится, бледнеет, оставляя лишь тонкие розовые следы. Регенерация работает безупречно. Удивительно: для того, кто почти не питался с пробуждения. Но клыки не желают возвращаться. Они всё ещё торчат. Длинные, острые, нетерпеливые, готовые в любой миг вонзиться в тонкую, горячую, живую кожу по ту сторону двери. — Юнхо... — Минги медленно стекает по двери, обхватив себя руками, чтобы не сорваться. — Тебе нужно уйти. — Что? Почему? — звук голоса Юнхо всё ещё приглушён дверью и громкостью сердцебиения, но Минги отчётливо слышит недоумение и какое-то отчаяние. — Это опасно! Правда... Поверь мне... — А где сейчас не опасно? — Минги легко представляет, как Юнхо в этот момент невесело усмехается... И это отдаётся ещё больнее, чем жажда, рвущаяся изнутри. — Я пришёл сюда почти через весь Сеул, Мин... — Зачем? Почему ты здесь, Юнхо? — Я просто... — он запинается, и Минги, как вживую, видит его нахмуренные брови. — Я не хочу говорить об этом через дверь. Давай, ты выйдешь, и мы поговорим? Минги слышит в голосе Юнхо надежду. Тонкую, дрожащую, но такую живую, что внутри у него всё сжимается. Он хотел бы выйти. Хотел бы шагнуть вперёд, обнять Юнхо крепко-крепко, уткнуться лицом в его грудь, как делал раньше — спрятаться в этих надёжных объятиях, вдохнуть знакомый запах, почувствовать тепло живого тела и... Но именно так шея оказывается чертовски близко. Тонкая кожа, под которой ветвятся вены. Пульсирующие и манящие. Они бьются часто, сильно, словно рвутся наружу, предлагая себя: вот она — жизнь, вот она — кровь, горячая, сладкая, всего в нескольких сантиметрах от его клыков. Минги сглатывает — сухо, мучительно — и ещё сильнее прижимается спиной к двери, будто может вдавить себя в дерево и исчезнуть. — Это очень плохая идея... — Минги запинается. — В смысле я хочу поговорить, но. Я не могу выйти! — голос в конце отчаянно срывается. — Я могу тебе как-то помочь? — Если ты уйдёшь... — Нет, Минги, — голос Юнхо громкий, почти агрессивный. — Я только нашёл тебя. Я не уйду. — Юнхо... — Куда я пойду, Мин? — судя по всему, Юнхо тоже садится, оперевшись на дверь с другой стороны. — Уже почти стемнело... у меня заканчивается еда и... — Почему ты не остался в Сеуле? — Минги, я... — он запинается. Пауза затягивается, будто он борется с собой, слишком сильно обдумывая следующие слова. — Пожалуйста, выйди. Я уверен, что всё будет хорошо. — Ты не можешь этого знать, — Минги отчаянно впивается пальцами в кожу. Клыки не хотят втягиваться обратно, пока Юнхо рядом. Юнхо тоже не уйдёт. Минги знает это, боже! Этот человек упрям, когда хочет. — Минги, принцесса... — начинает он тихо, мягко, как будто знает (на самом деле знает), как уговорить Минги на что угодно. — Что бы с тобой ни было, всё будет хорошо. От привычного прозвища по телу пробегает дрожь, и Минги чувствует, как сдаётся. Клыки всё ещё царапают губы, предупреждая, соблазняя, но так хочется выйти, хочется увидеть Юнхо также, как раньше... — Чёрт возьми, Юнхо! Я не могу! — он в отчаянии откидывает голову назад, ударяясь затылком о дерево двери. — Я прямо сейчас слышу, как бьётся твоё сердце... а твой запах! Я сойду с ума, если позволю себе выйти отсюда. — Ты уже меня видел, да? — Юнхо понижает голос до шёпота, будто чувствует, что протест Минги слабеет, будто пытается не спугнуть... — Ты же в порядке...? — заканчивает он неуверенно, до конца не веря, но надеясь на Минги. — Я... — Минги запинается. Мог бы он сказать, что он в порядке? Нет, совершенно нет. С тех пор, как он очнулся в одиночестве где-то недалеко от Сеула. С тех пор, как люди вокруг перестали действительно быть людьми, с тех пор, как запер себя в этом доме, боясь действительно куда-то выйти. — Юн, ты не понимаешь. Это так странно и так нелепо… Боже! Он хнычет и снова несильно ударяется затылком. — Ты можешь мне всё рассказать, ты же знаешь, да? — Да, но... — Минги тяжело выдыхает. Запах Юнхо уже распространился по всему дому, осел в лёгких и не планировал исчезать. Если Юнхо уйдёт, Минги по-прежнему не сможет нормально дышать, но... Позволить себе выйти? Позволить Юнхо зайти к нему? Стоять друг напротив друга? Звучит, как мечта, которая никогда не должна сбыться. По крайней мере, не сейчас, не в этих обстоятельствах. — Так что? — голос Юнхо полон надежды. — Это плохая идея, Юнхо! — Минги в очередной раз ударяется затылком о дверь, и уже не один раз, а несколько, возможно, пытаясь таким образом донести до Юнхо свою мысль. — Да что такое может случиться?! — Минги слышит, как Юнхо в отчаянии стучит ладонями по двери, его голос срывается, и он перестаёт сдерживать злость и агрессию. — Что ты можешь сделать мне? И Минги невольно подхватывает раздражение, которое сочится от Юнхо: — Я по-настоящему боюсь представить, что я действительно могу сделать с тобой! — его голос срывается, и Минги почти всхлипывает. Перед глазами невольно снова появляются шея с тонкой прозрачной кожей, синие вздутые вены, которые так и просят вонзиться в них клыками... Минги слышит, как тот в отчаянии бьёт кулаком по двери, то ли намереваясь её выбить (Минги на секунду действительно пугается, что у него получится, потому что дверь, несмотря ни на что, довольно хлипкая), то ли просто вымещая злость. Потом наступает тишина. Слишком тихая, чтобы быть спокойной. — Минги-я... — голос Юнхо также непростительно тих, что если бы у Минги не было его слуха, то он не уверен, что услышал бы это. А ещё ему хочется притвориться, что он не чувствует запаха слёз... — Минги-я, — повторяет Юнхо чуть громче спустя некоторое время. Он храбрится, Минги это знает, потому что его голос слишком твёрд для того количества соли в воздухе. — Я так боялся... — он чуть срывается в конце, но прочищает горло. — Я просто рад видеть тебя живым... — он запинается ненадолго. — Или... чтобы там с тобой ни было. Он заканчивает тихо, аккуратно подбирая слова, видимо, боясь спугнуть. Но это даёт Минги надежду, что Юнхо всё поймёт. Он не сомневается, что Юнхо всё поймёт... но... он всё ещё боится признаться в этом себе. Кто в здравом уме сможет действительно в этом признаться, когда мир вокруг сошёл с ума по другой причине? Минги зажмуривается, отчаянно роняя голову на раскрытые ладони. — Юн... — начинает Минги тихо, он старается сделать вид, что следующие слова не нанесут ему почти физической боли. — Давай ты просто уйдёшь...? — Что? Нет! — Ты можешь пережить эту ночь в доме, — Минги игнорирует возмущение Юнхо и продолжает также тихо и мертвенно спокойно. — А когда рассветёт, ты уйдёшь. Найдёшь какое-нибудь безопасное место и останешься там... забудешь обо мне... Минги печально вздыхает. Конечно, ему бы не хотелось расставаться с Юнхо, когда он не видел его с самого начала всей катастрофы, когда он не был уверен, что кто-либо из его друзей вообще жив и не превратился в ходячих трупов, но в то же время... Знать, что Юнхо найдёт убежище среди людей, где уж точно безопаснее, чем с ним, намного приятнее, чем позволить ему остаться. С ним он в опасности каждую минуту, а так... — Сейчас нигде не безопасно, Мин, — твёрдый голос Юнхо прерывает все его беспорядочные мысли. — Ты не знаешь, что происходит снаружи, если действительно веришь в то, что люди могли сохранить рассудок. Минги слышит, как Юнхо тяжело вздыхает, и это странным образом отражается на его сердце... — Стал бы я скитаться в одиночку, если действительно было, где остановиться? — Юнхо заканчивает тихо, будто это последние слова, на которые у него остались силы в этом нелепом разговоре. Минги чувствует боль. Как будто что-то маленькими иголками вонзается в его сердце каждый раз, когда он делает вздох, всё больше наполняя лёгкие запахом Юнхо, впитывая его в каждую частичку себя. Минги знает, что Юнхо разумный человек. Знает, что тот вряд ли когда-нибудь в здравом уме отправился в такое опасное путешествие в одиночку, если бы у него был вариант остаться. И от этого знания Минги становится только хуже. Он некрасиво хнычет, громко, чтобы Юнхо слышал, как сложно Минги сейчас принять решение или в целом что-то сделать с тем порядком, в котором он привык существовать... Да, это эгоистично. Да, Юнхо тоже не катался в масле всё это время, но Минги всегда был таким, и Юнхо всегда ему это позволял. — Ты играешь грязно, Юн, — в голосе откровенный упрёк, всё ещё слышатся нотки капризов, он даже в каком-то странном порыве по-детски стучит ногами по деревянным ступеням. Юнхо невесело усмехается: — Ну, всё-таки я бы хотел увидеть своего лучшего друга хотя бы раз перед тем, как умереть. — Что...? — Минги вздрагивает, точно очнувшись от дурного сна. Он принюхивается специально сильнее, как будто не пропитан запахом Юнхо вдоль и поперёк. — Но... от тебя не пахнет смертью! — Это пока, — Юнхо продолжает как ни в чём не бывало. Словно он не говорит о страшных будущих перспективах, от которых Минги дрожит в приступе паники. — Но в современных реалиях странно не думать о том, как умрёшь в любой момент. Минги тяжело сглатывает. Что-то будто застревает в горле и никак не хочет исчезать. Мысли о смерти — то, о чём Минги может позволить себе не переживать, но... — Знаешь, пока добирался сюда, много думал. Если я стану зомби, буду ли я что-то чувствовать? Останусь ли я собой, просто запертый внутри монстра без контроля над телом? Или мне не повезёт, и я поцарапаюсь о какой-то ржавый гвоздь и умру в муках от какой-нибудь инфекции? — Юнхо хихикает, как будто перспектива смерти в их реальности была действительно смешной. — А может, знаешь, меня пристрелит какой-нибудь сумасшедший выживший, откуда-то взявший оружие. По закону вещей после этого на него должны будут стянуться толпы зомби и убить, но это что-то типа кармы, да? Минги тяжело сглатывает снова. Комок в горле по ощущениям становится только больше с каждым произнесённым Юнхо словом. Минги винит своё воображение, он отгоняет от себя все мысленные изображения того, что Юнхо так подробно описывает... слишком подробно для того, кто действительно часто об этом думал. — А может... — Минги слышит шорох одежды Юнхо за дверью, будто тот меняет свою позу. — Может, мой лучший друг, — голос Юнхо становится громче, словно он действительно изменил своё положение, чтобы можно было говорить прямо в щель двери. — Которого, как я думал, я потерял во всём этом хаосе, окажется живым... Или полуживым, — он закашливается, как будто решаясь на дальнейшие слова. — И при первой встрече высосет из меня всю кровь? Минги зажмуривается. Он полностью сжимается, старается стать меньше, чем он есть, старается сделать вид, что только что с губ Юнхо не упали эти нелепые слова. Он снова впивается клыками в кожу ладони, просто чтобы успокоиться, чтобы ощутить отвращение от собственной крови, чтобы прервать даже крохотную мысль... — Наверное, последнее звучит не так уж и плохо. Вроде в литературе часто упоминается, что от укуса чувствуешь эйфорию, а значит, как минимум, перед смертью мне будет очень хорошо, — Юнхо очевидно уже отодвинулся от двери, его голос звучит глуше, чем когда он нёс нелепицу про кровь, но его по-прежнему хорошо слышно, а значит, он всё ещё где-то рядом. Его тон слишком глубокий, как раньше, как будто он наслаждается тем, что знает больше, чем должен, что может тронуть Минги за точки, о которых никто не знает. Слишком уверенный, слишком привычный... тот самый Юнхо, который обычно скрыт ото всех. Тот самый Юнхо, с которым знаком лишь Минги... Боже, а он и забыл, какой его друг сумасшедший! Минги отпускает свою руку. В этот раз он не смотрит, как заживают ранки. Перед его глазами красной пеленой стоит картина того, что сказал Юнхо. Как его клыки впиваются в шею, и кровь горячим потоком стекает в его горло, быстро, пульсациями, подстраиваясь под каждое желание Минги. Он знает, что будет грязно, все его губы, его подбородок будут в крови. Шея и грудь Юнхо тоже. Всё вокруг будет перепачкано кровью, потому что Минги не будет аккуратным... Он будет чувствовать, как тепло тела Юнхо начнёт исчезать, как его руки, которые до этого отчаянно хватали бы его за плечи, ослабевают, а голос, что до этого громко стонал бы от той самой эйфории, становится всё тише... Перспектива этого захватывает разум. Он встаёт с пола, движимый лишь силой своего голодного воображения... Он тянется к замкам, которые мог бы открыть и закрыть не глядя. Он дёргает за ручку так сильно, что та с громким хлопком ударяется о стену, к удивлению, оставаясь целой и не слетев с петель. Он видит Юнхо, сидящего на полу прямо напротив входа в подвал. Его сердце бьётся так быстро и так громко — он, очевидно, испугался шума, а может, его охватывает волнение, но видно, что ждал. С того самого момента, как Минги заскрипел замками. Ждал и надеялся с того самого момента, как чуть не ударил Минги битой с гвоздями по голове. Юнхо вскакивает на ноги резко, намереваясь приблизиться к Минги, обнять его... Кажется, он постоянно что-то при этом говорит, но звук блокируется громким шумом красной пелены. Запах принимает физическую форму, обволакивает дымом, поёт сладкие манящие песни, в которых хочется утонуть... Минги тяжело сглатывает. Он сжимает кулаки, надеясь своими тупыми ногтями причинить себе хотя бы малейшую боль, чтобы не сорваться. От Юнхо веет теплом. Он пышет человеческим жаром, как печка посреди зимней стужи. К нему хочется прикоснуться, прижать к себе, схватить так, чтобы он не мог выбраться, заставить склонить голову, открывая шею... Желание бьёт по голове, заставляя делать шаги вперёд. Навстречу такой волнующей все внутренности жажды. А Минги не может сопротивляться... Внезапное прикосновение к его щеке кажется обжигающим. Минги протестующе рычит, хватает руку, что посмела его затронуть, крепко сжимая запястье. Он рывком притягивает к себе жаркое тело. Грубо хватает его за подбородок и оттягивает голову в сторону, чтобы освободить доступ к шее. Здесь звук самый громкий — жизнь преподносит себя как самый вкусный деликатес... А Минги не в силах отказаться... Он касается кожи носом. Проводит линию от ключицы к мочке уха и дышит так глубоко, вдыхая всё больше, наслаждаясь ароматом. Тело в его руках не двигается, оно напряжено, но не может вырваться. Минги улыбается, чувствует, как губы невольно расплываются в жутком оскале. Этот момент хочется продлить навечно, несмотря на дикую жажду. Он оставляет широкий мазок языком, собирая соль от пота и налетевшей за день грязи. Он чувствует бесконечное количество вибраций, ищет, где сильнее всего пульсирует быстрый, но такой чарующий ритм. Он облизывает всё больше кожи, предвкушая, как этот тонкий слой порвётся под его безжалостными клыками. Может, он даже возбуждённо стонет, но это последнее, на что он обращает внимание. Он слишком сконцентрирован на ощущении чужой жизни в своих руках. Тело внезапно дёргается. Оно дрожит, сопротивляясь, но не может ничего сделать. Отдалённая боль пронзает плечо Минги, будто глухой удар чем-то тупым, но это едва ли воспринимается сильнее, чем укус надоедливого комара. Тело кричит. Но звук слишком далёкий, будто из другой комнаты, из подвала, из-под воды... Глухой и незначительный. Минги лижет всё яростнее. Как будто запах, всё это время круживший вокруг, собирается на его языке, волнует все его вкусовые рецепторы, наполняя рот слюной. Его собственное сердце, которое раньше едва ли билось, стучит агрессивнее, отчаянно желая получить новую, свежую, живую кровь. Всё его естество трепещет от предвкушения... Он делает последний глубокий вдох. В последний раз облизывает место, где вена бьётся сильнее всего. Он широко открывает рот, чтобы наконец вонзиться клыками в эту искрящую жаром жизнь и... — ...ги! — отчаянный крик внезапно врывается в кровавую пелену. — Минги! — в звуке чувствуется страх. Сильный, всепоглощающий. Он отравляет всё чарующее наслаждение вязким чувством неправильности... Минги резко и, скорее всего, слишком сильно отталкивает от себя тело — Юнхо, — заставляя себя впиться в собственное запястье. Он жмурит глаза до тех пор, пока мерзкий вкус своей собственной мёртвой крови не наполняет его рот, полностью вытесняя то прелестное ощущение сладкой жизни на кончике языка. Ему хочется биться головой об стену, лишь бы нанести себе достаточно сильную рану, чтобы вышибить из памяти ощущение и вкус кожи, вен, что так близко трепетали от его клыков. — Мин, ты в порядке? — голос Юнхо хриплый. Возможно, от крика, возможно, от боли: всё же Минги не рассчитал силу, отталкивая его. Но в то же время беспокойный, волнующийся за состояние Минги, а не трепещущий от страха. Минги отпускает своё запястье. Чувствует уже в который раз за последний час, как затягивается рана. Он громко стонет. Не от боли, а от мыслей о том, что ещё немного, и он мог бы убить единственного дорогого человека, находясь при этом на пике блаженства... Он наконец смотрит на Юнхо. Впервые видит его чётко, без красной пелены перед глазами, без двери, стоящей между ними, без глупых мыслей, заполняющих разум... Юнхо дрожит. Держит себя за плечи, одну ладонь прижимает к шее — к тому месту, которое Минги только что с таким остервенением облизывал. Но он смотрит прямо. Как будто не боится, как будто тело не охвачено слабостью от беспомощности. В его глазах лишь беспокойство, словно Минги сейчас важнее, словно он тут хрупкий человек, которого едва не лишили жизни... Минги чувствует влагу на щеках. Руки невольно тянутся стряхнуть слёзы. Спрятать лицо и представить, что всё это лишь страшный сон, от которого он никак не может проснуться. Он шмыгает носом: — Я... — голос хрипит. Звуки отказываются издаваться, хочется лишь скулить и просить прощения. А ещё спрятаться. Вновь запереть себя где-то и больше не давать себе возможности выйти. Взгляд невольно падает на распахнутую дверь в подвал... — Не смей! Минги резко оборачивается на голос. Юнхо почти кричит, но не отчаянно, а словно приказывая. Голос громкий, но твёрдый. В глазах горит желание, мольба, просьба остаться с ним. — Но... — Минги тушуется, невольно опуская глаза в пол. Он всё ещё краем глаза смотрит на дверь, немного думает о возможности закрыться, но он не может. Не тогда, когда Юнхо такой. Минги снова заставляет себя посмотреть на Юнхо. Робко, будто тот может раствориться в кружащейся вокруг пыли. Юнхо по-прежнему там, по-прежнему сжимает ладонью шею, по-прежнему дрожит, но всё ещё слишком прямо смотрит на Минги, заставляя взглядом оставаться собой. — Я... прости! Я... — Минги пробует ещё раз. Голос всё также хрипит, и немного шепелявит, так как чёртовы клыки отказываются скрываться. Словно знают, что жертва близко... На губах Юнхо появляется улыбка. Небольшая, уголки его губ едва ли приподнялись, но Минги видит её. Чувствует её тепло, будто Юнхо гордится им, хотя, конечно, было бы чему гордиться. — Ты справился! — Юнхо встаёт. Минги невольно делает шаг назад, не желая сокращать дистанцию между ними. Он осматривает Юнхо полностью, видит, как тот расслабляется, шевелит плечами, разминает мышцы, наконец убирает руку от шеи... Минги едва ли успевает порадоваться, что в момент толкания за спиной Юнхо не было никакой мебели, и это не принесло ему сильных травм, как Юнхо делает шаг вперёд. — Нет-нет-нет-нет! — Минги почти кричит, он отчаянно пятится назад, пока не упирается в стену. — Не подходи! Минги вытягивает руки вперёд в защитном жесте и зажмуривается, видя, как Юнхо игнорирует все его протесты. Юнхо берёт его за руку. Прикосновение нежное, едва ощутимое. Он проводит пальцами по запястью, которое Минги до этого отчаянно жевал. — Нет... — уже тихо, почти шёпотом говорит Минги. Он пытается выдернуть руку, но Юнхо сжимает крепче, меняя хват, чтобы удержать, переплестись пальцами... Минги не вкладывает силу в сопротивление. Жар тела Юнхо уже не кажется обжигающей печкой, теперь он тёплый, как летнее утреннее солнце... Минги снова плачет. Всё же ему следовало некрасиво разрыдаться ещё тогда, когда почувствовал человека в доме. — Эй, Мин, — голос Юнхо тёплый. Тихий и близкий. Слишком близкий для всего, что только что было. Он нежно проводит пальцем другой руки по щекам, стирая слёзы. — Ты молодец. Видишь? Минги всхлипывает. Он заставляет себя открыть глаза и посмотреть на Юнхо. Тот действительно стоит почти вплотную, но между ними ещё есть немного пространства на случай, если что-то пойдёт не так. — Я... — Минги кусает себя за губы. Клыки протыкают кожу, и его рот наполняется кровью. Он морщится от неприятного вкуса, но сглатывает всё, что накопилось. Очередной всхлип сжимает грудь. Минги смотрит на Юнхо. Смотрит на то, что он ему показывает. Их близость. Сцепленные руки. Контроль Минги над собственным желанием. Чувствует тепло ладони, что покоится на его щеке. Нежность улыбки, которую Юнхо хранит на своих губах. — Пожалуйста, не делай так, — Юнхо почти шепчет, он опускает руку к подбородку Минги, большим пальцем проводит по нижней губе, избегая клыков. Просит перестать причинять себе боль... Минги слушается, он отпускает собственные губы, держит рот чуть приоткрытым. Он дышит, пытается делать ровные глубокие вдохи, но чувствует каждый раз, что срывается. Юнхо всё ещё пахнет жизнью. Сладкой, манящей... Взгляд Минги сам собой падает на плечо Юнхо. На место, куда до этого так вероломно покушался. К счастью, он не успел оставить глубокие раны, но на коже всё равно алеют две тонкие параллельные царапины. Рука дрожит и тянется сама, повинуясь какому-то старому человеческому порыву — коснуться, погладить, утешить. Пальцы уже почти ощущают тепло чужой кожи, но в последний миг он отдёргивает руку так резко, будто обжёгся. — Прости меня, — слёзы льются новым потоком. Он всхлипывает снова несколько раз. — Это ерунда, Мин, — Юнхо перехватывает его руку. Он берёт Минги за открытую ладонь и прикладывает её прямо к шее, к тому месту, которого Минги так отчаянно хотел коснуться. — Я не чувствую боли, видишь? Минги дёргает рукой, желая отодвинуться, но Юнхо крепко держит его за запястье. Ощущение тепла кожи вызывает в Минги трепет. Он чувствует, как под пальцами пульсирует кровь, слышит ускоренное биение сердца Юнхо, но больше не срывается в голодное желание. Он чуть сжимает плечо Юнхо, как будто в попытке удержаться. Чуть дёргает его вперёд, чтобы сократить то небольшое пространство, что осталось между ними. Ему очень хочется упасть в объятия Юнхо и наконец окончательно расплакаться. Юнхо ему позволяет. Он, несмотря ни на что, рвётся навстречу, они врезаются друг в друга грудью. Свободными руками прижимаются настолько близко, что не хватает места даже для крохотного вздоха. Минги зарывается носом в плечо и наконец окончательно отпускает себя. Слёзы некрасиво льются ручьём из глаз, мгновенно пропитывая одежду Юнхо солёной влагой. Он бесконечно шмыгает носом и беспорядочно всхлипывает, пытаясь дышать, но каждый раз терпит неудачу. Юнхо держит его крепко. Сжимает их переплетённые ладони, большим пальцем нежно гладит по коже. Другой рукой зарывается в волосы. Молча перебирает пряди, позволяя Минги наконец-то выплеснуть всё, что накопилось. Он аккуратно держит Минги, заставляя их обоих опуститься на колени. Сесть так, чтобы расслабить уставшие ноги, чтобы дать Минги ещё больше пространства для утешения. Они сидят так какое-то время. Юнхо выжидает, считает всхлипы, чувствует слабое биение сердца, ищет ритм неровных вздохов, гладит по волосам и ждёт-ждёт-ждёт... Проходят минуты, когда дыхание становится ровнее, когда слёзы перестают литься, и грудь перестаёт непроизвольно сжиматься. Минги чувствует слабость. Его окутывает запах Юнхо, тепло его тела проникает под кожу, его нежность заставляет сердце быстрее биться. Всё вокруг кажется счастливым сном, от которого не хочется просыпаться. Минги заставляет себя открыть глаза. Его взгляд невольно падает на оголённую шею. Такую манящую, такую чистую... Внутри него снова просыпается всепоглощающее желание. Он резко дёргается, снова толкая Юнхо, но теперь уже слабо, контролируя силу, не желая вновь причинять боль. Юнхо отпускает его. Даёт Минги то необходимое пространство, чтобы больше не прятаться от Юнхо, но в то же время быть рядом. Он смотрит нежно и не давит, позволяет принять решение, поддаться желаниям... — Мне надо... — Минги хрипит уставшим голосом, закрывает рот ладонью, как будто может спрятать всё, что происходило. Прочищает горло, борясь с рвущейся наружу тошнотой. — Я... должен выйти. Минги медленно встаёт, чувствует слабость в дрожащих ногах, упирается в стену свободной рукой, лишь бы суметь наконец держать себя вертикально. Он не смотрит на Юнхо, не видит, как на его лице на мгновение появляется паника от его слов. — Куда? Зачем? — Юнхо подрывается следом. Его голос слегка дрожит, но взгляд при этом твёрдый, не терпящий возражений. Он, очевидно, не хочет выпускать Минги из виду. Минги замечает дрожь в его руках, пока тот не сжимает их в кулаки. — Я... в лес, — Минги опускает взгляд, вновь закусывает губу, но быстро отпускает, вспоминая нежные прикосновения Юнхо. Минги чувствует волнение в Юнхо, его тревогу. Возможно, он боится, что Минги может сбежать... Но пока Минги не может остаться. Голод снова заполняет его естество, запах свежей живой человеческой крови подавляет всё больше. И пока он опять не сошёл с ума, ему нужно уйти, нужно найти еды, нужно заставить Юнхо отпустить… — Там опасно. Уже ночь, — голос Юнхо слишком серьёзный, он смотрит исподлобья, руками тянется к Минги, чтобы схватить, удержать, но в последний момент почему-то передумывает. — Они меня не тронут, — Минги уже сам, вопреки своим страхам, протягивает руку к Юнхо. Другую он всё ещё прижимает ко рту, закрывая от друга свои опасные клыки. Он хватает его за запястье, пробирается пальцем под рукав и нежно поглаживает, заставляя расслабить кулак. — Я вернусь, Юн... — Пообещай мне, — каким бы серьёзным Юнхо ни выглядел, Минги видит в нём лишь отчаяние. Отчаянное желание не потерять Минги снова… — Я... — Минги невольно вглядывается в большие глаза Юнхо. Он сглатывает. Юнхо смотрит так, что Минги просто физически не может произнести ничего другого. — Я обещаю... Минги стремительно проходит мимо Юнхо, он не оглядывается, пока не доходит до двери. — Пожалуйста, отдохни, — голос Минги тихий, всё ещё слегка шепелявый из-за клыков, но уже без той дрожи, что сквозила в нём всё это время после срыва. — В подвале есть еда. Тут безопасно. Он невольно делает глубокий вдох, поглощая запах Юнхо, словно в последний раз пропитывая себя ощущением жизни. — Я... вернусь, — шепчет почти неслышно и закрывает дверь.