Рубины, Сталь, Обсидиан.

Винтерфелл, им исполнилось три года с момента их «возвращения». Для обычных детей это время первых осознанных слов и игр в снежки. Для троицы в детской это было время оттачивания масок. Никс ненавидела штаны. Она ненавидела грубую шерсть, которая колола кожу, и то, как кузнец Миккен смотрел на нее, прикидывая, когда «маленькому лорду» пора будет ковать первый тренировочный меч. Но больше всего она ненавидела утренние процедуры. «Опять это… устройство», — мрачно думала она, стоя над ночным горшком. — «Деймон, я найду способ протащить твой дух в мир живых только для того, чтобы ты показал мне, как этим пользоваться, не обрызгав сапоги!» Ожерелье Рейгара на ее шее становилось все тяжелее. Оно не просто согревало — оно словно создавало вокруг нее кокон, подавляя женские порывы и мягкость. Под действием рубинов Никс двигалась резче, говорила грубее, но внутри нее все еще кричала пятилетняя девочка, которая хотела кружевное платье и дорнийские лимоны. Эта двойственность вызывала у нее жуткие мигрени и вспышки ярости, которые Нед Старк принимал за «горячую кровь Брандона». Джон рос его тенью. В три года он уже не плакал. Никогда. Его взгляд постоянно метался по лицам слуг, выискивая признаки заговора. Он проверял свою еду, принюхиваясь к ней, как дикий зверь, и никогда не поворачивался спиной к дверям. Когда леди Кейтлин забеременела во второй раз, Джона охватила тихая паника. Он сжимал свой обсидиановый гребень так сильно, что на ладонях оставались черные вмятины. — Она родится сегодня, — прошептал Джон, сидя в углу библиотеки, где они втроем прятались от суеты. — Та, кто принесет конец. — Она просто младенец, Джон, — Никс попыталась положить руку ему на плечо, но он дернулся. Только когда она коснулась его кожей к коже, дар Лианны сработал. Джон выдохнул, его плечи опустились. — В прошлый раз она тоже была младенцем, — хрипло ответил он. — А потом она стала королевой, которая смотрела, как меня убивают. Робб сидел рядом, абсолютно неподвижный. Он листал книгу по истории Севера, но его глаза были пустыми. Он не чувствовал ни страха Джона, ни раздражения Никс. Для него мир был серой картой. Но когда Джон заговорил о Сансе, Робб медленно поднял руку и коснулся кольца на своем пальце, а затем — колена Никс. Его пронзило. Чужое раздражение, чужой страх. Это было как удар тока, возвращающий мертвое сердце к жизни. — Если она предаст нас в этот раз, — голос Робба был лишен интонаций, но от его холода иней мог бы выступить на стенах, — я сам отведу ее в крипту. Крики Кейтлин Старк разносились по замку. Весь Винтерфелл ликовал, ожидая пополнения в семье хранителя Севера. Когда мейстер Лювин наконец объявил о рождении здоровой девочки, Эддард Старк, сияющий от счастья, повел «мальчиков» и Никс в покои жены. — Идите сюда, дети, — позвал Нед, указывая на колыбель, оббитую дорогим мехом. — Познакомьтесь со своей сестрой. Ее зовут Санса. Никс подошла первой. Она смотрела на крошечное личико с рыжим пушком волос. Маленькое, беззащитное существо. Но в памяти всплывали рассказы из Сумеречного леса — рассказы о том, как амбиции одной девчонки могут обрушить целую династию. «Ты красивая», — подумала Никс, чувствуя, как ожерелье Рейгара пульсирует, подавляя подступившую к горлу тошноту. — «Красивая и ядовитая. Но в этот раз я — не маленькая девочка, которая умрет от оспы. Я — твой кошмар в штанах». Джон стоял позади всех, вцепившись в обсидиановый гребень в кармане. Его трясло. В его глазах Санса в колыбели на мгновение сменилась образом женщины в короне из белого золота, холодной и далекой. Предательница. Последняя из его семьи, кто добил его. — Она… — начал Джон, и его голос сорвался. Кейтлин Старк, бледная, но гордая, посмотрела на него с мгновенной вспышкой неприязни. — Она твоя сестра, бастард. Постарайся запомнить это. Джон не ответил. Он видел ложь в ее словах — Кейтлин не хотела, чтобы он был братом ее дочери. Она хотела, чтобы он исчез. Паранойя зашептала ему на ухо: «Они используют эту девочку, чтобы уничтожить тебя снова. Она — их инструмент». Робб подошел последним. Он коснулся края колыбели. Никакого тепла. Никакой любви. Никакого умиления. Только дерево и мех. Чтобы почувствовать хоть что-то по отношению к сестре, ему нужно было коснуться ее кожи, но он не хотел этого делать. Он боялся, что если почувствует ее невинность сейчас, то не сможет убить ее потом, когда придет время. Он повернулся к Никс и Джону, ища их руки. Ему нужно было их тепло, чтобы не превратиться в ледяную статую прямо здесь, под взглядом отца. Вечером того же дня, когда Винтерфелл праздновал, троица сидела на крыше разрушенной башни. — Мы не дадим этому случиться, — сказала Никс, глядя на звезды. Она уже привыкла к тому, что ее голос звучит ниже и тверже. — Мы воспитаем ее иначе. Или сломаем ее раньше, чем она сломает нас. — Джон, — Робб посмотрел на брата, его лицо в лунном свете казалось маской. — Если я снова стану королем… я не оставлю ее в Винтерфелле. — Я не верю ей, — отрезал Джон, сжимая гребень. — И никогда не поверю. Даже если она будет умолять о прощении. Никс вздохнула, чувствуя, как мужское тело диктует ей новую порцию агрессии. Она встала, ее плащ взметнулся на ветру. — Добро пожаловать в мир, Санса Старк. Ты еще не знаешь, что попала в комнату к трем монстрам, которые уже один раз умерли. В этот момент внизу, в детской, маленькая Санса зашлась в надрывном, пронзительном плаче. Этот крик прорезал ночную тишину Винтерфелла, словно предсмертный хрип. Мейстер Лювин позже скажет, что у девочки просто колики, но троица на крыше знала лучше. Это был крик души, которая почувствовала, что в этом доме ей не рады. Что ее старшие братья и «кузен» — не защитники, а судьи, которые уже вынесли приговор. — Она чувствует нас, — тихо заметил Джон. Его пальцы судорожно сжимали обсидиановый гребень в кармане штанов. Черный камень пульсировал, посылая волны спокойствия, но даже он не мог полностью заглушить шепот в голове: «Она предаст. Она всегда предает». Никс резко выдохнула. Ее грудная клетка, пока еще плоская и детская, тяжело вздымалась. Ожерелье Рейгара жгло кожу. Рубины словно выкачивали из нее остатки девичьей нежности, заменяя их холодной, мужской решимостью. — Пусть плачет, — Никс поправила воротник своего камзола, чувствуя, как внутри нее снова вспыхивает раздражение от собственного тела. Она всё еще иногда пыталась сесть, как леди, или поправить воображаемые локоны, но тяжесть камней на шее заставляла её плечи разворачиваться, а походку становиться размашистой. — Плач — это лучшее, что она может делать. Пока она плачет, она не плетет заговоров. Робб медленно встал. Он не смотрел вниз, на огни замка. Его взгляд был устремлен на север, туда, где за Стеной собиралась тьма, о которой мир еще не подозревал. — Нам нужно тренироваться, — сказал он. Его голос был странным для трехлетнего ребенка — глубоким и лишенным всяких эмоций. — Мои руки… они слишком слабые. Я не могу удержать даже настоящий кинжал. Он протянул руку и коснулся ладони Никс. Кольцо-корона на его пальце вспыхнуло тусклым серым светом. Робб вздрогнул. Тепло Никс — жаркое, дорнийское, смешанное с яростью рубинов — хлынуло в него. На мгновение серость его мира расцвела красками. Он почувствовал запах снега, услышал далекий вой лютоволка и ощутил странную, болезненную привязанность к этой девочке в теле мальчика. — Мы начнем завтра, — продолжал Робб, не отпуская ее руки. — Сир Родрик думает, что мы просто играем. Пусть думает. Мы будем учиться убивать раньше, чем Санса научится вышивать. Жизнь в Винтерфелле превратилась в странный танец. Эддард Старк наблюдал за детьми с гордостью, смешанной с нарастающей тревогой. Его сын Робб был воплощением дисциплины. Его племянник Джон (которого он официально называл бастардом, хотя сердце кровью обливалось от этой лжи) был не по годам серьезен и подозрителен. Но больше всего его пугал Никс. Сын Брандона рос настоящим северянином по духу, но с лицом, которое пугающе напоминало Эшару Дейн. Те же фиалковые глаза, та же гордая посадка головы. Но Никс был… странным. Мальчик часто замирал перед зеркалом с выражением чистого ужаса, словно не узнавал собственное отражение. Он избегал общества других детей и всё время проводил с Роббом и Джоном. — Нед, с ними что-то не так, — как-то вечером сказала Кейтлин, качая на руках маленькую Сансу. — Они не играют. Они… тренируются. Я видела, как сегодня в богороще Никс и Джон пытались свалить Робба с ног. Это не было похоже на детскую возню. Они били по-настоящему. И Робб… он даже не заплакал, когда расшиб губу. Он просто встал и ударил в ответ. — Они Старковской крови, Кэт, — вздохнул Нед, хотя в глубине души он был согласен с женой. — Зима близко, они это чувствуют. — Даже этот… Никс? — Кейтлин поджала губы. Она не любила Никс почти так же сильно, как Джона. Для нее он был напоминанием о дикости Брандона Старка, человека, который должен был стать ее мужем, но оставил после себя лишь горе и «законнорожденного» сына от дорнийки. — Он смотрит на меня так, будто знает все мои грехи. И он никогда не расстается с этим уродливым ожерельем. Это ведь подарок из Дорна? — Это подарок его семьи, — отрезал Нед. Он обещал Рейгару (в своих видениях и молитвах), что защитит его наследие. Но он не знал, что «наследие» уже давно само взяло в руки мечи. В ту ночь Никс не спала. Она сидела на своей кровати, сжимая в руках рубины ожерелья. «Деймон, ты старый ублюдок», — шептала она в темноту. — «Ты учил меня, что мужчина — это меч. Но ты не учил, как быть мечом, когда твоя душа — ножны». Ожерелье завибрировало. В тишине комнаты ей послышался тихий, бархатный смех Рейгара Таргариена. «Терпи, маленькая волчица. В этом мире женщинам не дают командовать армиями. В теле мужчины ты изменишь историю. Моя кровь в этих камнях защитит твой разум». Никс закрыла глаза. Она вспомнила Сумеречный лес. Вспомнила Мейгора, который учил ее, что милосердие — это яд. Вспомнила Эймму, которая говорила о долге. Она встала и подошла к окну. Внизу, во дворе, под лунным светом стояли две тени. Робб и Джон. Они ждали ее. Джон поднял голову. В лунном свете его глаза казались серебряными. Он коснулся обсидианового гребня в волосах (он теперь носил его скрытно, вплетая в пряди) и кивнул. Робб стоял рядом, его рука лежала на эфесе деревянного меча. Кольцо на его пальце тускло мерцало. Ему было холодно. Ему всегда было холодно, пока он не касался их. Никс перелезла через подоконник и бесшумно спрыгнула вниз, на мягкий снег. — Ну что, братья, — сказала она, и в ее голосе прозвучало что-то от ярости Брандона и изящества Рейгара. — Пойдемте проверим, насколько остры наши клинки. Санса завтра начнет говорить свое первое слово. Мы должны быть готовы к тому моменту, когда она начнет лгать. Три маленькие тени растворились в темноте тренировочного двора. Винтерфелл спал, не зная, что его будущее больше не принадлежит богам или судьбе. Оно принадлежало трем мертвецам, которые отказались оставаться в могилах.