Конверт из Вальденау

Октябрь – декабрь 1740 года Утро после казни было серым и тихим. София открыла глаза и несколько минут лежала неподвижно, глядя в потолок. Сознание возвращалось медленно — сначала просто ощущение тела, потом звуки за окном, потом память. Вчерашний день. Площадь. Эшафот. Глухой удар. Она зажмурилась и перевернулась на другой бок. Не хотелось ничего. Ни вставать, ни думать, ни чувствовать. В дверь тихо постучали. — Ваше высочество, — голос Марты. — Завтрак подан. — Я не голодна. — Ваше высочество, нужно поесть. — Позже. Шаги удалились. София снова закрыла глаза. Но сон не шёл. В голове крутились обрывки вчерашнего: бледное лицо Марии, её распущенные волосы, её последние слова. «Встретимся в аду, маленькая принцесса». София поёжилась и натянула одеяло до подбородка. — Глупости, — прошептала она. — Её больше нет. Она не может причинить вреда. Но страх оставался. Где-то глубоко, в самом уголке души. Она пролежала так ещё час. Потом встала, оделась и вышла в коридор. Дворец был непривычно тих. Обычно в это время уже бегали слуги, гремели посудой, кричали дети. Сегодня всё замерло. Даже Эрик, вечный крикун, молчал. София пошла к комнате Мэгги. Там всегда собирались подруги. Они были все в сборе. Илга сидела в кресле с Эриком на руках, Линь кормила тройню, Лиззи укачивала близнецов, Мэгги читала книгу. Эмма, несмотря на округлившийся живот, помогала Линь — подавала бутылочки, поправляла одеяльца. — Проснулась? — спросила Илга, увидев Софию. — Проснулась. — Ела? — Не хочется. — Надо. Садись, тут осталось. София села за стол, где стояла тарелка с кашей. Есть действительно не хотелось, но она заставила себя проглотить несколько ложек. — Как ты? — спросила Лиззи. — Не знаю. Странно. — Это пройдёт, — сказала Линь. — Время лечит. — Ты веришь в это? — Верю. У нас в Китае говорят: даже самая глубокая рана заживает, если не трогать её. — А если трогать? — Тогда будет болеть дольше. София кивнула и посмотрела на Эмму. Та была бледнее обычного и держалась за живот. — Ты как? — спросила София. — Нормально, — отмахнулась Эмма. — Просто устала. — Ты бледная. — Я всегда бледная. Это прусская бледность. — Эмма... — Всё хорошо, София. Правда. Но Илга переглянулась с Мэгги. Они обе заметили, что Эмма врёт. Разговор как-то не клеился. Все говорили о пустяках — о детях, о погоде, о том, что скоро зима. Никто не упоминал Марию. Словно её никогда не существовало. — Я схожу к Альбрехту, — сказала вдруг София. — Не ходи, — остановила её Илга. — Он никого не пускает. Людвиг уже пробовал, Рудольф пробовал, даже отец ходил. Он молчит. — Но он же не может вечно сидеть взаперти. — Может. Пока не переживёт это. — А если не переживёт? Илга помолчала. — Переживёт. Ему нужен кто-то, кто поможет. Но сейчас не время. София кивнула и осталась. --- Три дня спустя Дворец постепенно оживал. Дети снова начали плакать, слуги — бегать, придворные — сплетничать. Но что-то изменилось. В воздухе больше не было того напряжения, что висело все последние месяцы. Мария ушла, и вместе с ней ушёл страх. Альбрехт по-прежнему сидел в своей комнате. Ему носили еду, которую он почти не трогал. С ним пытались говорить, но он молчал. Людвиг простоял под его дверью час, уговаривая брата открыть. Рудольф принёс редкую книгу из своей коллекции — Альбрехт не ответил. Даже король приходил, стучал, звал сына. Тишина. — Он винит себя, — сказала Мэгги за очередным вечерним чаепитием. — Это самое страшное. — Почему он должен винить себя? — удивилась София. — Он же не виноват. — Он муж. Он считает, что должен был видеть, должен был остановить, должен был защитить. — Но никто не видел. — Ему от этого не легче. Эмма, слушавшая этот разговор, вдруг побледнела и схватилась за живот. — Эмма? — Лиззи подскочила к ней. — Что с тобой? — Не знаю... — прошептала Эмма. — Больно... — Схватки? Но рано же! — Видимо, дети не спрашивают. Лиззи закричала, чтобы звали доктора. Мэгги побежала за водой, Линь — за полотенцами, Илга уложила Эмму на диван. Началась суета, которая отвлекла всех от мрачных мыслей. — Тихо, тихо, — приговаривала Илга. — Дыши. Всё будет хорошо. — Я знаю, — Эмма попыталась улыбнуться. — Я пруссачка. Мы выносливые. Доктор Янсен прибежал через пять минут. Он осмотрел Эмму, покачал головой. — Рановато, но для двойни это нормально. Надо в родильную комнату. — Я не пойду, — заявила Эмма. — Я тут рожу. — Ваше высочество... — Здесь. С ними. Она показала на подруг. Доктор вздохнул и сдался. Роды были тяжёлыми. Эмма кричала так, что, наверное, было слышно в порту. Лиззи держала её за руку, Илга командовала, Линь подавала воду, Мэгги успокаивала. София стояла в углу и молилась. — Давай, Эмма! — кричала Лиззи. — Ты сильная! Ты пруссачка! — Заткнись! — орала Эмма. — Я тебя после родов убью! — Сначала роди! Через четыре часа всё кончилось. Доктор Янсен вышел из комнаты, держа в руках два маленьких свёртка. — Две девочки, — объявил он. — Здоровые, крепкие. Мать чувствует себя хорошо. Все бросились к Эмме. Она лежала на диване, мокрая от пота, обессиленная, но счастливая. — Дай посмотреть, — прошептала она. Ей поднесли дочек. Два крошечных личика, сморщенных, красных, с тёмными пушками на головах. — Грета и Фрида, — сказала Эмма. — В честь моей бабушки и тёти. — Красивые имена, — улыбнулась Мэгги. — Они красивые. Самые красивые в мире. Эмма посмотрела на подруг. — Спасибо, — сказала она тихо. — Без вас я бы не справилась. — Справилась бы, — сказала Илга. — Но с нами легче. — Легче. Намного легче. Новость о родах Эммы облетела дворец быстро. Даже Альбрехт, сидевший взаперти, узнал. И вечером случилось невероятное — дверь его комнаты открылась. Он вышел сам. Бледный, осунувшийся, небритый, в мятой рубашке. Но вышел. — Где они? — спросил он хрипло. — У Эммы, — ответил Леопольд, который как раз нёс сестре бульон. — Можно посмотреть? Леопольд растерялся, но кивнул. Они пошли вместе. В комнате, когда Альбрехт вошёл, все замолчали. — Я... — начал он. — Я не помешаю? — Заходи, — Эмма слабо махнула рукой. — Смотри. Альбрехт подошёл к колыбельке. Две крошки спали, посапывая носиками. Он долго смотрел на них, потом вдруг по щекам его потекли слёзы. — Я тоже хотел детей, — прошептал он. — Очень хотел. Леопольд обнял брата. И впервые за долгие дни Альбрехт не отстранился. — Теперь будут, — сказала Эмма. — Обязательно будут. Ты ещё встретишь ту, которая родит тебе детей. Не такую, как она. Другую. — Ты веришь? — Верю. Я вообще верить люблю. Альбрехт слабо улыбнулся. Впервые за много месяцев. --- Неделя спустя Жизнь во двореце входила в нормальную колею. Эмма поправлялась, нянчила Грету и Фриду и уже начинала носиться по коридорам, несмотря на запреты доктора. Лиззи ловила её и водворяла обратно в постель. Линь с тройней, Мэгги с Аннабель, Илга с Эриком — все были заняты, но теперь это была спокойная, мирная занятость. Альбрехт начал выходить чаще. Сначала только к братьям, потом к детям, потом даже за общий стол. Он мало говорил, но хотя бы был среди живых. — Он поправится, — сказала Илга. — Ему просто нужно время. — Сколько? — спросила София. — Не знаю. Но он идёт. В середине ноября случилось ещё одно радостное событие. Мэгги, которая в последние дни чувствовала себя странно, пришла к доктору Янсену. — Вы снова беременны, — объявил он. Мэгги ахнула. — Но Аннабель всего десять месяцев! — Видимо, судьба хочет, чтобы у вас было много детей. Мэгги вышла от доктора с круглыми глазами и тут же побежала к подругам. — Я беременна! — выпалила она с порога. Лиззи взвизгнула. Эмма захлопала в ладоши. Линь заулыбалась. Илга кивнула с видом «я так и знала». София обняла Мэгги. — Ещё один ребёнок! — кричала Лиззи. — У нас будет ещё один! — У нас их и так уже... — Мэгги начала считать. — Эрик, Аннабель, Чэнь, Вэй, Мэй, Пьер, Луи, Грета, Фрида... девять! — Девять детей в одном дворце! — ахнула Эмма. — Это же целая армия! — И это не считая того, который у Мэгги в животе, — добавила Линь. — Скоро будет десять. — Нам нужно расширять детскую, — задумчиво сказала Илга. — И нанимать ещё нянек. — И заказывать ещё коляски, — добавила Лиззи. — И пелёнки. И распашонки. И... — Девочки, — перебила Мэгги. — Давайте сначала доживём до родов. Все засмеялись. В тот же вечер пришло письмо от короля. Он писал, что переговоры идут успешно, что императрица в восторге от Софии (по описаниям Петра) и что помолвка будет объявлена официально сразу по его возвращении. Но в конце письма было ещё кое-что. «Я везу с собой кое-кого важного, — писал король. — Не пугайтесь. Это не замена Марии, это надежда. Вы всё поймёте, когда увидите». — Что это значит? — спросила София, перечитывая письмо. — Не знаю, — пожала плечами Илга. — Но отец твой мудр. Доверься ему. --- Десять дней спустя Король вернулся на закате. София ждала его у ворот, как всегда. Когда карета остановилась и отец вышел, она бросилась к нему и обняла. — Папа! — Дочка, — он поцеловал её в макушку. — Как ты? — Хорошо. Скучала. — Я тоже. Он огляделся. — А где остальные? — Ждут во дворце. Альбрехт тоже. Он... он выходит теперь. — Я знал, что он справится. Король обернулся к карете и подал руку кому-то внутри. Из кареты вышла девушка. София замерла. Девушка была молодой — лет шестнадцати, не больше. Невысокая, хрупкая, с мягкими светлыми волосами, убранными в простую, но изящную причёску. На ней было скромное дорожное платье, а в руках она сжимала маленький букетик засохших цветов — видимо, сорванных ещё в дороге. Но главное было в её лице. Спокойное, мягкое, с большими серыми глазами и лёгкой, чуть застенчивой улыбкой. От неё исходил свет. Такой же, как от Мэгги. Тихий, тёплый, уютный. — Это Розали, — сказал король. — Розали из Саксен-Веймара. — Розали, — повторила София. Девушка сделала шаг вперёд и присела в реверансе. — Ваше высочество, — сказала она тихо. Голос у неё был мягкий, с лёгким немецким акцентом. — Я так много слышала о вас. Вы даже красивее, чем мне рассказывали. София растерялась. — Я... спасибо. Добро пожаловать в Вальденау. — Спасибо, — Розали улыбнулась. — Здесь очень красиво. И море... я никогда не видела моря. У нас в Саксен-Веймаре только холмы и леса. — Море красивое, — сказала София. — Особенно на закате. — Я заметила. Мы как раз подъехали, и я смотрела в окно всю дорогу. Не могла оторваться. Они пошли во дворец. По дороге Розали смотрела по сторонам с таким искренним восхищением, что София невольно заулыбалась. — Вам нравится? — Очень. У нас замок старый, тёмный. А здесь светло, просторно. И пахнет морем. — Привыкнете. — Надеюсь. Внутри их ждали. Все невестки собрались в главном зале. Илга с Эриком, Линь с тройней, Лиззи с близнецами, Мэгги с Аннабель, Эмма с Гретой и Фридой на руках. Даже Альбрехт стоял в стороне, бледный, но присутствующий. — Знакомьтесь, — сказал король. — Это Розали. Она будет жить у нас. — Для чего? — прямо спросила Эмма. Король помолчал, потом посмотрел на Альбрехта. — Для него. Все обернулись к Альбрехту. Тот побледнел ещё сильнее. — Папа, — начал он. — Я не... — Ты не готов, я знаю. — Король подошёл к сыну. — Но когда-то надо начинать. Она не заменит Марию. Она просто другой человек. И может быть, именно такой тебе и нужен. Альбрехт посмотрел на Розали. Та стояла, опустив глаза, и теребила край платья. — Здравствуйте, — сказала она тихо. — Я понимаю, что вы... что вы не ждали меня. Я тоже не ждала. Но его величество сказал, что я могу помочь. И я хочу помочь. Если вы позволите. — Чем помочь? — спросил Альбрехт хрипло. — Просто быть рядом. Не больше. Она подняла глаза и посмотрела прямо на него. И в этом взгляде не было ничего, кроме тепла. Альбрехт молчал долго. Потом кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Будь. Розали улыбнулась. Тихо, робко, но искренне. После ужина, когда гости разошлись, София нашла Розали в парке. Та сидела на скамейке и смотрела на море. — Не замёрзли? — спросила София, садясь рядом. — Немного. Но оно того стоит. — Вы правда хотите остаться? — Правда. — Почему? Вы почти не знаете нас. Не знаете его. — Знаю достаточно. Мне рассказали, что он пережил. Что его жена... — Розали запнулась. — Простите, я не хочу ворошить прошлое. — Ничего. Говори. — Мне рассказали, что она сделала. И я подумала: как же ему, наверное, больно. Не только от того, что её нет, а от того, что он ошибся. Что доверял не тому. — Вы очень мудрая для своих лет. — Я много читала. В книгах всё это есть. Про ошибки, про боль, про надежду. — И вы надеетесь? Розали посмотрела на Софию долгим взглядом. — Я надеюсь, что смогу стать для него другом. А если получится — больше. Но я не тороплю. Я умею ждать. — Откуда вы знаете, что он стоит того? — Не знаю. Но чувствую. София улыбнулась. — Знаете, вы мне нравитесь. — Правда? — Правда. И знаете что? — Что? — Не называйте меня «ваше высочество». Просто София. — София, — повторила Розали. — Красивое имя. — А вас можно называть Роза? — Можно. Мама так меня звала. — Где ваша мама? — Умерла. Когда мне было десять. София почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. — Моя тоже, — сказала она. — Когда я родилась. — Я знаю. Мне рассказывали. Вы... вы справляетесь? — Справляюсь. У меня есть братья. И они. — София кивнула в сторону дворца, где остались подруги. — Они теперь моя семья. — Я вижу. Вы все такие... близкие. — Будешь близкой, когда вместе через такое пройдёшь. Розали кивнула. — Можно я спрошу? — сказала она тихо. — Вы не боитесь, что я... что я буду как она? — Нет, — твёрдо ответила София. — Ты не она. — Откуда вы знаете? — Глаза. У неё были пустые. А у тебя — светлые. Это видно сразу. Розали улыбнулась. Впервые за весь вечер — широко, открыто. — Спасибо, — сказала она. — Это... это много для меня значит. — Пойдём в дом, — София встала и протянула ей руку. — Замёрзнешь совсем. А завтра я познакомлю тебя со всеми по-настоящему. Они тебя примут. Обещаю. Розали взяла её за руку, и они пошли во дворец. Навстречу новой жизни. --- Неделя спустя Розали осваивалась быстро. Она оказалась удивительно тихой и ненавязчивой. Не лезла с советами, не пыталась понравиться, не суетилась. Просто была рядом — помогала с детьми, приносила чай, читала книги в библиотеке. И постепенно становилась своей. Илга первой её приняла. — Она хорошая, — сказала она за ужином. — Видно сразу. — Ты уверена? — спросила Лиззи. — После Марии я теперь всем сомневаюсь. — Уверена. У неё глаза чистые. Линь кивнула. — В Китае говорят: глаза — зеркало души. У неё душа светлая. — Тогда пусть остаётся, — решила Эмма. — Место найдём. Самой сложной была Мэгги. Она дольше всех присматривалась, молчала, наблюдала. — Ты чего? — спросила её София. — Проверяю, — честно ответила Мэгги. — Я больше не хочу ошибаться. — И как? — Кажется, нет. Но время покажет. Альбрехт первое время избегал Розали. Выходил из комнаты, когда она появлялась, отводил взгляд, молчал. Но она не обижалась. Просто ждала. Однажды вечером София застала их в библиотеке. Альбрехт сидел в кресле с книгой, но не читал — просто смотрел в одну точку. Розали сидела в другом конце комнаты, тоже с книгой, и делала вид, что читает. Они молчали. Но в этом молчании не было напряжения. Было что-то другое. Осторожное. Робкое. Начинающееся. София тихо закрыла дверь и ушла. — Ну как там? — спросила Эмма. — Сидят и молчат. — Это хорошо? — Думаю, да. --- Декабрь Приближалось Рождество. Впервые за долгое время дворец готовился к празднику без страха. Детей становилось всё больше. Эрик уже ползал, Аннабель пыталась сидеть, тройня Линь орала хором, близнецы Лиззи начинали узнавать мать, Грета и Фрида мирно посапывали в колыбельках. А в животе у Мэгги рос ещё один. — Скоро у нас будет своя армия, — шутила Эмма. — Уже есть, — смеялась Лиззи. Розали помогала везде. Носила детей, подавала бутылочки, читала им сказки. Дети тянулись к ней — даже капризный Чэнь затихал у неё на руках. — У тебя талант, — сказала ей Линь. — Просто я их люблю, — ответила Розали. — Они чувствуют. Альбрехт начал с ней разговаривать. Сначала односложно, потом больше. О книгах, о погоде, о пустяках. Но это уже было. — Он оттаивает, — заметила Илга. — Медленно, — сказала София. — Лучше медленно, чем никак. Накануне Рождества пришло письмо от Петра. Он писал, что скучает, что ждёт весны, что императрица уже готовит документы. И что он любит. София перечитала письмо пять раз, потом спрятала под подушку и вышла на балкон. Море было спокойным. Вдалеке мерцали огни рыбацких лодок. — Скучаешь? — раздался голос за спиной. София обернулась. Розали стояла в дверях, закутавшись в шаль. — Скучаю, — призналась София. — Очень. — Он хороший? — Хороший. Самый лучший. — Тогда скоро увидитесь. — Скоро. Весной. Они помолчали. — А ты? — спросила София. — Как ты с ним? — Молчим, — улыбнулась Розали. — Но это хорошее молчание. Он перестал отводить взгляд. — Это прогресс. — Большой прогресс. Ещё немного, и, может быть, он заговорит. — Заговорит. Обязательно. Розали подошла ближе и встала рядом. — Знаешь, я рада, что приехала, — сказала она. — Сначала боялась. Думала, что не примут, что будет как в прошлый раз. Но вы другие. — Мы разные, — поправила София. — Но своих не бросаем. — Я это чувствую. Спасибо. — Не за что. Ты теперь своя. Они стояли на балконе, глядя на море, и каждая думала о своём. София — о Петре и далёкой России. Розали — о тихом принце, который всё ещё боялся смотреть ей в глаза. Но обе знали: всё будет хорошо. Потому что после самой тёмной ночи всегда приходит рассвет.