Конверт из Вальденау

Октябрь 1740 года Марию посадили в северную башню. Это было самое старое помещение во всём дворце, которое использовали только для самых опасных преступников. Каменные стены толщиной в метр, узкое окно-бойница, пропускающее лишь тонкий луч света, тяжёлая дубовая дверь с железными засовами. Здесь было холодно, сыро и пахло плесенью. Мария сидела на жёсткой скамье, закутавшись в плащ, и смотрела на тонкую полоску неба за окном. Она не плакала, не металась, не билась в истерике. Она сидела неподвижно, как каменное изваяние, и только иногда её губы кривились в усмешке. — Ваше высочество, — обратился к ней стражник, принёсший ужин. — Вам нужно поесть. — Оставь, — бросила она, даже не взглянув на него. — Но... — Я сказала — оставь. Стражник пожал плечами и вышел. Мария осталась одна. Она провела рукой по холодному камню стены и усмехнулась. — Глупые, — прошептала она. — Думаете, что победили. Во дворце тем временем было неспокойно. Новость об аресте Марии облетела все уголки. Слуги шептались по углам, придворные переглядывались за обедом, даже дети, кажется, чувствовали напряжение — Эрик плакал чаще обычного, Аннабель капризничала, а тройня Линь устроила такой концерт, что стены дрожали. — Что теперь будет? — спросила Лиззи, когда подруги собрались в комнате Мэгги. — Её казнят? — Должны, — ответила Илга. — За попытку убийства, за похищение ребёнка, за заговор — это тянет на смертную казнь. — Но она же принцесса, жена кронпринца... — Это не имеет значения. Закон есть закон. София молчала. Она сидела у окна и смотрела на северную башню, где сейчас находилась Мария. Мысли путались. С одной стороны, она ненавидела эту женщину за всё, что та сделала. С другой — где-то в глубине души шевелилась жалость. — Ты чего? — спросила Эмма, заметив её состояние. — Не знаю, — честно призналась София. — Мне её почти жаль. — Жаль?! — Эмма вскочила, забыв о своём округлившемся животе. — Эту гадюку?! Которая тебя отравить хотела?! Которая ребёнка украла?! — Я знаю. Но всё равно... она такая несчастная. — Несчастная? — Линь покачала головой. — В Китае говорят: несчастный просит помощи, а злой просит смерти. Она не просила помощи. Она просила крови. — Линь права, — сказала Илга. — Жалость к таким людям опасна. Они принимают её за слабость. — Я знаю. Но всё равно. — Это пройдёт, — пообещала Илга. — Дай себе время. Через три дня должен был вернуться король. Все готовились к его приезду, но настроение было тяжёлым. Вместо радостной встречи с хорошими новостями о помолвке его ждал скандал, суд и позор. — Как он воспримет? — гадала Мэгги. — Он же любил её как дочь. — Не как дочь, — поправила Илга. — Как невестку. Это разные вещи. — Но всё равно тяжело. — Тяжело. Но он справится. Он король. Король приехал на рассвете четвёртого дня. София ждала его у ворот. Когда карета остановилась и отец вышел, она бросилась к нему и обняла так крепко, как не обнимала никогда. — Папа, — прошептала она. — Папа, прости. — За что? — удивился он. — Что не уберегли дворец. Что допустили всё это. — Глупая, — он погладил её по голове. — Это не ты допустила. Это она сделала. А вы — вы молодцы, что поймали её. — Ты не злишься? — Злюсь. Но не на вас. На себя. На неё. На судьбу. Они пошли во дворец. По дороге София рассказала ему всё — про отравление слуги, про похищение Мэй, про ночную слежку Эммы, про шкатулку с ядом. Король слушал молча. Лицо его становилось всё мрачнее. — Я доверял ей, — сказал он наконец. — Я думал, она принесёт Альбрехту счастье. — Она принесла ему только боль. — Знаю. Теперь знаю. — Что будет с ней? — Суд. Справедливый суд. И приговор по закону. --- Суд назначили на следующее утро. Зал, где обычно проходили торжественные приёмы, превратили в зал суда. В центре стояло кресло для короля, вокруг — скамьи для судей и зрителей. В углу, за решёткой, сделали место для подсудимой. С утра во дворце было необычайно тихо. Даже дети, кажется, понимали важность момента — они не плакали, не капризничали, а тихо лежали в своих кроватках. София оделась в тёмно-синее платье, без украшений. Волосы убрала в простую причёску. На шее — кулон Петра, под платьем, у самого сердца. — Ты как на войну собралась, — заметила Лиззи, оглядев её. — Это и есть война, — ответила София. — Только без оружия. — Слова — тоже оружие. Помни это. В зал они вошли вместе. Илга, Линь, Лиззи, Мэгги, Эмма — все пятеро сели рядом с Софией. Эмма, несмотря на беременность, держалась прямо и смотрела на дверь, за которой должна была появиться Мария, с такой ненавистью, что, казалось, воздух вокруг неё плавился. — Спокойно, — шепнула Илга. — Не показывай эмоций. — Я стараюсь. — Старайся лучше. Зал постепенно заполнялся. Пришли все братья: Альбрехт — бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами; Людвиг — мрачный, готовый убивать; Рудольф — сжимающий кулаки так, что костяшки побелели; Себастьян — потерянный, не понимающий, как такое могло случиться; Максимилиан — злой, расчётливый, уже прикидывающий, как это повлияет на торговлю; Леопольд — держащий за руку Эмму и готовый поддержать её в любую минуту. Пришли советники, придворные, даже несколько слуг, которым разрешили присутствовать. Все хотели видеть, как будут судить ту, что ещё недавно была второй женщиной в королевстве. Ровно в десять утра двери открылись, и ввели Марию. Она была в том же платье, в котором её арестовали — тёмно-бордовом, измятом, без украшений. Волосы растрепались, лицо было бледным, но держалась она с королевским достоинством. Голова высоко поднята, взгляд холоден, губы сжаты в тонкую линию. — Садитесь, — указал стражник на скамью за решёткой. Мария села. И с вызовом посмотрела на короля. — Можем начинать, ваше величество, — сказал главный судья. Король кивнул. Суд начался. Первым вызвали доктора Янсена. Он рассказал о яде, о том, что слуга умер мгновенно, о том, что яд такой силы мог быть только у того, кто специально его заказывал. — Откуда у вас эти сведения? — спросил судья. — Из шкатулки, которую нашли в покоях обвиняемой. Там были пузырьки с ядом и письма, подтверждающие заказ. — Эти письма подделаны! — выкрикнула Мария. — Меня подставили! — Тишина в зале! — прикрикнул судья. — Вы будете говорить, когда вас спросят. Мария замолчала, но взгляд её метал молнии. Потом вызвали Эмму. Она вышла в центр зала, держась за живот, но с таким достоинством, будто шла на парад. — Расскажите, что вы видели, — попросил судья. Эмма рассказала. Всё. Про ночную слежку, про встречу в бельевом дворике, про таинственного человека, про то, как Мария передала ему свёрток. Про то, как она проникла в комнату и нашла шкатулку. — Вы понимаете, что проникновение в чужую комнату — тоже преступление? — спросил судья. — Понимаю, — твёрдо ответила Эмма. — Но если бы я этого не сделала, мы бы никогда не нашли доказательства. И она продолжала бы убивать. — У меня нет доказательств, что она убивала, — возразил судья. — Слуга мёртв. Это доказательство. — Слуга мог отравиться сам. — Чушь, — выдохнула Эмма. — Простите, ваша честь, но это чушь. Он был здоров, молод, у него не было причин травиться. Ему подсыпали яд в бокал, предназначенный для Софии. — Это только ваши предположения. — Это логика. Но у нас есть письма. В них всё написано. Судья кивнул и вызвал следующего свидетеля — Линь. Линь вышла, бледная, но спокойная. Она рассказала про похищение Мэй, про записку, про то, как Мария смотрела на детей. — Вы видели, как она брала ребёнка? — спросил судья. — Нет, — призналась Линь. — Но я знаю, что это была она. — Знать и доказать — разные вещи. — Я знаю, — повторила Линь. — Материнское сердце не обманешь. И я не одна так думаю. — Вызовите следующих свидетелей. Вызвали служанок, которые видели, как Мария бродила по ночам. Вызвали стражников, которые заметили странного человека у ворот. Вызвали купца, который опознал свой почерк на заказе яда. Улики множились. Письма, счета, показания — всё складывалось в одну страшную картину. Мария сидела за решёткой и слушала. Лицо её не менялось. Только иногда на губах появлялась та самая холодная усмешка. Когда вызвали Альбрехта, в зале повисла тишина. Он вышел медленно, будто каждый шаг давался ему с трудом. Лицо было серым, глаза потухшими. Он не смотрел на жену. — Ваше высочество, — обратился к нему судья. — Вы можете что-то добавить к показаниям? Альбрехт долго молчал. Потом заговорил — тихо, глухо, будто выдавливая из себя каждое слово. — Я жил с ней пять лет, — сказал он. — Я думал, что знаю её. Я любил её. Я верил ей. А она... она всё это время была монстром. — Вы видели что-то подозрительное? — Я не хотел видеть. Я закрывал глаза. Я думал, что это моя вина, что у нас нет детей. Я терпел её холодность, её насмешки, её презрение к моей семье. Я думал, что она просто несчастна. А она... она готовила убийство. Голос его дрогнул. — Я виноват перед вами, — сказал он, глядя на короля и Софию. — Перед отцом, перед сестрой. Я должен был видеть, что происходит. Должен был защитить вас. Но я был слеп. — Вы не можете винить себя за чужие преступления, — мягко сказал судья. — Могу. Потому что я муж. Я должен был знать, что происходит в моём доме. И не знал. Он замолчал. И больше не сказал ни слова. Мария смотрела на него. И впервые в её глазах мелькнуло что-то похожее на эмоцию. Не раскаяние. Не боль. Скорее удивление. — Ты прав, — вдруг сказала она громко. — Ты должен был видеть. Но ты не видел. Потому что ты глупый, слабый, жалкий человек, который не заслуживает такой жены, как я. Зал ахнул. — Молчать! — закричал судья. — Я не буду молчать! — Мария вскочила. — Вы все думаете, что поймали меня? Что победили? Вы ничего не понимаете! Я выше вас всех! Я умнее, красивее, достойнее! А вы... вы просто стадо баранов, которые случайно оказались на моём пути! — Мария, замолчи! — крикнул король. — Нет! Выслушайте меня! Я не жалею ни о чём! Да, я хотела убить Софию! Да, я украла ребёнка! Да, я замышляла ещё много чего! И если бы не эти... эти... — она ткнула пальцем в сторону невесток, — эти выскочки, которые лезут не в своё дело, я бы добилась своего! — Чего именно? — спросила Илга спокойно. Мария посмотрела на неё. На мгновение в её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Счастья, — ответила она. — Я хотела быть счастливой. А вы все... вы все были счастливы без меня. У вас были дети, мужья, подруги. А у меня ничего. И знаете почему? — Почему? — тихо спросила София. — Потому что вы отняли у меня всё. Вы с самого начала не приняли меня. Вы смотрели на меня как на чужую. Вы не пустили меня в свой круг. Вы сделали всё, чтобы я чувствовала себя изгоем! — Мы не виноваты, что ты не захотела быть с нами, — сказала Линь. — Мы звали. Ты не пришла. — Звали? — Мария рассмеялась. — Вы делали вид, что зовёте. А на самом деле вы только делали вид, что принимаете меня. Я всё видела. Ваши взгляды, ваши шёпоты за спиной, ваши улыбочки. Вы никогда не хотели меня. — Это неправда, — покачала головой Мэгги. — Мы хотели. Но ты сама отгородилась стеной. Ты никого не пускала. — Потому что вы не заслуживали! Спор мог длиться бесконечно. Но судья прервал его. — Обвиняемая, вам предоставят слово позже, — сказал он. — А сейчас сядьте и молчите. Мария села. Но глаза её горели. Вызвали последнего свидетеля — того самого человека, который продал ей яд. Его поймали в городе, когда он пытался сбежать. Он рассказал всё: как Мария с ним связалась, сколько заплатила, где они встречались. — Она хотела убить принцессу, — сказал он. — Сначала. А потом, когда не получилось, сказала, что надо тронуть детей. Чтобы София страдала. — Вы понимаете, что вас тоже ждёт суд? — спросил судья. — Понимаю. Но лучше суд, чем вечная совесть. — Уведите его. Когда все свидетели выступили, слово дали Марии. Она встала, поправила платье, откинула волосы с лица и обвела зал долгим, холодным взглядом. — Я не буду оправдываться, — сказала она. — Потому что мне не в чем оправдываться. Да, я сделала всё, что мне вменяют. И если бы у меня был шанс, я сделала бы это снова. Потому что вы все... вы все заслуживаете страдать. Вы, — она посмотрела на Софию, — вы, маленькая принцесса, которую все любят, которая даже не знала матери, а всё равно счастлива. Вы не заслуживаете этого счастья. Вы никто. Вы просто кукла в чужих руках. София побледнела, но промолчала. — Вы, — Мария перевела взгляд на Илгу, — шведская выскочка, которая приехала и сразу стала тут королевой. Вы думаете, я не видела, как на вас смотрят? Как вас уважают? А я? Я была женой кронпринца, а меня никто не замечал! — Вы сами не замечали никого, — тихо сказала Илга. — Молчите! Вы, — Мария повернулась к Линь, — китайская дикарка, которая родила тройню и думает, что теперь она пуп земли. Ваши дети... я могла бы их убить, знаете? Легко. И никто бы не узнал. Линь побелела, но сдержалась. — Вы, — Мария посмотрела на Лиззи, — французская пустышка, которая только и умеет, что наряжаться и болтать. Вы думаете, ваши близнецы кому-то нужны? Они такие же пустые, как вы. — Заткнись, — прошептала Лиззи, но Мария не слушала. — Вы, — она ткнула пальцем в Мэгги, — английская торговка, которая считает, что деньги решают всё. А вы, — взгляд на Эмму, — прусская хохотушка, которая даже родить не могла, пока не подсуетилась. И вы все... вы все думаете, что вы лучше меня? Что вы достойнее? Она замолчала, тяжело дыша. — Я ничего не жалею, — сказала она тише. — И если меня казнят, я умру с гордо поднятой головой. Потому что я хотя бы пыталась быть счастливой. А вы... вы просто плывёте по течению и думаете, что это жизнь. Она села. В зале стояла мёртвая тишина. Судьи удалились на совещание. Ждали долго. Почти три часа. За это время никто не ушёл, никто не разговаривал. Все сидели и смотрели на Марию, которая сидела за решёткой с каменным лицом. София держала за руку Эмму. Та дрожала — от гнева, от усталости, от беременности. — Всё будет хорошо, — шептала София. — Всё скоро кончится. — Я знаю. Но легче не становится. Наконец судьи вернулись. — Встать! — провозгласил глашатай. Все встали. Мария тоже поднялась, гордо выпрямившись. — Именем его величества короля Карла-Эрика и по закону королевства Вальдания, — начал главный судья, — обвиняемая Мария-Терезия фон Лихтенштейн признаётся виновной в покушении на убийство, в похищении ребёнка, в заговоре против королевской семьи и в использовании яда с целью причинения смерти. Зал затаил дыхание. — Суд приговаривает обвиняемую к высшей мере наказания — смертной казни через отсечение головы. Приговор будет приведён в исполнение завтра на рассвете на главной площади Вальденау. Мария не дрогнула. Она только усмехнулась. — Я так и думала, — сказала она. — Что ж, по крайней мере, вы не трусы. — Уведите её, — приказал король. Когда Марию уводили, она обернулась и посмотрела на Софию. Долгим, тяжёлым взглядом. — Встретимся в аду, маленькая принцесса, — прошептала она. — Обязательно встретимся. Дверь за ней закрылась. София выдохнула. И вдруг почувствовала, как по щекам текут слёзы. — Ты чего? — испугалась Эмма. — Ты плачешь? — Не знаю, — всхлипнула София. — Сама не знаю. От облегчения. От ужаса. От всего сразу. Илга обняла её. — Всё кончилось, — сказала она. — Почти кончилось. Остался последний шаг. — Я не хочу на казнь, — прошептала София. — Тебе и не надо. Ты можешь не смотреть. — Но я должна. Должна видеть, чем это заканчивается. Чтобы запомнить. Чтобы никогда не стать такой. — Это правильная мысль, — кивнула Илга. — Но тяжёлая. — Я справлюсь. — Мы все справимся. Вместе. Ночь перед казнью была самой длинной в жизни Софии. Она не могла уснуть. Ворочалась, вставала, подходила к окну, смотрела на северную башню, где горел одинокий огонёк. Мария тоже не спала. — Ты чего? — раздался голос из темноты. София обернулась. В дверях стояла Лиззи. — Не спится. — Мне тоже. Можно к тебе? — Заходи. Они сели на кровать, обнявшись. — Страшно? — спросила Лиззи. — Страшно. И непонятно. Я её ненавижу. Но почему-то мне её жаль. — Потому что ты человек, — сказала Лиззи. — А люди умеют жалеть даже врагов. Это нормально. — А ты жалеешь? — Нет. Я злюсь. Она моих детей могла убить. Я ей этого не прощу никогда. — Понимаю. Они помолчали. — Знаешь, — сказала вдруг Лиззи, — я думаю, что в другой жизни она могла бы быть другой. Если бы её любили. Если бы её приняли. Если бы она не была такой одинокой. — Может быть, — вздохнула София. — Но мы не в другой жизни. — Да. Мы здесь. И завтра её не станет. Под утро София всё же задремала. И ей приснился странный сон. Будто она стоит на площади, а вокруг толпа. И Мария идёт к эшафоту, но не в цепях, а в белом платье, с распущенными волосами, и улыбается. Не холодно, а тепло. И говорит: «Прости меня». — Проснись, — голос Илги вырвал её из сна. — Пора. София открыла глаза. За окном только начинало светать. — Уже? — Уже. Она оделась быстро, накинула тёмный плащ. Подруги ждали в коридоре. Все были бледные, серьёзные, молчаливые. — Мы пойдём? — спросила София. — Мы будем рядом, — ответила Илга. — Но смотреть не обязательно. — Я пойду. Я должна. Они вышли на площадь. Там уже собралась толпа. Люди пришли посмотреть на казнь — кто из любопытства, кто из злорадства, кто из чувства справедливости. В центре площади возвышался эшафот, рядом стоял палач в чёрном балахоне. Марию привели через несколько минут. Она шла с высоко поднятой головой, в том же измятом платье, без цепей — последняя милость для приговорённой к смерти. Волосы её были распущены и падали на плечи. Лицо было спокойным, почти безмятежным. Она поднялась на эшафот и обвела взглядом толпу. Увидела подруг, стоящих в первом ряду, и усмехнулась. — Явились посмотреть? — крикнула она. — Любуйтесь! — Молчите, — велел палач. — Я имею право сказать последнее слово. — Говорите. Но коротко. Мария помолчала, собираясь с мыслями. — Я не прошу прощения, — сказала она громко. — Мне не за что просить прощения. Я сделала то, что сделала, и не жалею. Но я хочу, чтобы вы знали: я была несчастна. Всю жизнь. И никто не пытался мне помочь. Никто не протянул руку. Никто не сказал: «Ты не одна». Она посмотрела на невесток. — Вы могли бы, — сказала она тише. — Но не захотели. — Мы хотели, — крикнула Эмма. — Ты сама не взяла. — Поздно теперь. Она встала на колени и положила голову на плаху. Палач поднял топор. София закрыла глаза. Она не могла на это смотреть. Удар. Глухой звук, потом тишина, потом крик толпы. — Всё кончилось, — прошептала Илга. — Пойдём. София открыла глаза. Эшафот был пуст. Только тёмное пятно на дереве. — Пойдём, — повторила Илга. Они пошли прочь, не оглядываясь. --- После казни во дворец вернулась тишина. Не та, тягостная, полная страха, а другая — спокойная, умиротворённая. Будто грозовая туча наконец прошла, и выглянуло солнце. Альбрехт заперся в своих покоях и никого не пускал. Он не вышел даже к ужину, даже на следующий день. — Ему нужно время, — сказал король. — Оставьте его. — А если он не выйдет никогда? — спросила София. — Выйдет. Ему нужно пережить это. Эмма ходила по дворцу, держась за живот, и всё время что-то бормотала. — Ты чего? — спросила Лиззи. — Считаю, — ответила Эмма. — Сколько дней до родов. Я хочу, чтобы эти дети родились уже в мирное время. — Теперь будет мирно. Обещаю. — Надеюсь. Линь, наконец, выдохнула. Она перестала вздрагивать при каждом шорохе и начала спокойно оставлять детей с няньками. — Я снова чувствую себя человеком, — призналась она. — А не сторожем. — Мы все чувствуем, — кивнула Мэгги. Через неделю пришло письмо от Петра. Он писал, что скучает, что ждёт, что императрица уже готовит документы для официальной помолвки. — Скоро, — прошептала София, прижимая письмо к груди. — Скоро я увижу тебя. Она подошла к окну и посмотрела на море. Оно было спокойным, синим, бескрайним. Где-то там, за горизонтом, была Россия. И Пётр. И новая жизнь. — Я готова, — сказала она тихо. — Я готова.