Конверт из Вальденау

1739 год, июнь В тот день с самого утра что-то было не так. Сначала София проснулась от странного шума — кто-то бегал по коридорам, хлопал дверями, кричал. Потом в комнату влетела Лиззи, совершенно растрёпанная, что было на неё совсем не похоже. — Там! — закричала она. — Там! Корабли! Из Пруссии! — Ну и что? — София протёрла глаза. — Корабли приходят каждый месяц. — Но это не просто корабли! Это невеста Леопольда! И она... она... я не знаю, что она, но все уже в панике! — В панике? Почему? — Потому что она сбежала с корабля! София окончательно проснулась. — Что значит «сбежала»? — То и значит! Её привезли, а она увидела берег и... и побежала! Куда-то в город! Её ловят всем портом! София вскочила и начала одеваться. Это было невероятно. Невесты обычно сходят по трапу степенно, с достоинством, под руку с сопровождающими. А эта... сбежала? Когда она добежала до гавани, там творилось нечто невообразимое. Солдаты бегали по причалу с растерянными лицами. Моряки с прусского корабля что-то кричали по-немецки, размахивая руками. Толпа зевак собралась у складов, глазея на происходящее. А посреди всего этого хаоса стоял Леопольд — бледный, растерянный, с таким выражением лица, будто у него на глазах рушился мир. — Что случилось? — спросила София, подбегая к Людвигу. — Невеста сбежала, — коротко ответил тот. — Увидела берег, сказала: «Какая красота! Хочу посмотреть!» — и рванула в город. Её свита за ней не поспела. — Она сумасшедшая? — Пока неясно. Но определённо... энергичная. В этот момент из-за складов донёсся взрыв хохота. Такого громкого, такого заразительного, что все обернулись. Из-за угла выбежала девушка. Она была невысокой, кругленькой, с рыжими кудрями, выбившимися из когда-то аккуратной причёски, и веснушками, рассыпанными по щекам. Платье на ней было дорогое, но безнадёжно испорченное — подол в грязи, кружево порвано, один рукав сполз с плеча. В руках она сжимала... огромную рыбину. За ней, запыхавшись, бежали два офицера и перепуганная фрейлина. — Держите её! — кричал кто-то. — Девушка, вернитесь! — вторил другой. Но девушка только смеялась — тем самым раскатистым смехом, от которого у прохожих сами собой расплывались лица. Она добежала до толпы, остановилась, перевела дух и вдруг увидела Леопольда. На секунду всё замерло. Она смотрела на него, он — на неё. Рыбина в её руках слабо дрыгала хвостом. — Ты кто? — спросила она. — Я... Леопольд, — выдавил он. — А, жених! — она расплылась в улыбке. — А я Эмма. Твоя невеста. Хочешь рыбу? И она протянула ему рыбину. Леопольд, обычно бледный, покраснел до корней волос. Потом побледнел снова. Открыл рот, закрыл, снова открыл. — Ты... ты поймала рыбу? — спросил он наконец. — Ага! Прямо с причала! Там такие здоровые плавают! Я никогда не ловила рыбу, у нас в Пруссии это не принято. А тут море, красота, я и решила попробовать. Смотри, какая! Она подняла рыбину повыше, демонстрируя её всем собравшимся. Рыбина, не оценив почёта, дрыгнула хвостом в последний раз и затихла. — Она... она умерла, — констатировал Леопольд. — Ну, для того и ловят, чтобы есть, — философски заметила Эмма. — Ладно, отдадим на кухню. А ты чего такой бледный? Испугался? — Я... я просто... — Не мямли, — Эмма махнула рукой, едва не задев рыбиной подвернувшегося офицера. — Я люблю, когда говорят прямо. Так ты рад меня видеть или нет? Леопольд посмотрел на неё. На её растрёпанные рыжие волосы, на грязное платье, на веснушчатое лицо с огромными сияющими глазами. На рыбину в её руках. На всю эту невозможную, нелепую, совершенно сумасшедшую картину. И вдруг улыбнулся. Впервые за долгое время — искренне, широко, по-настоящему. — Рад, — сказал он. — Очень рад. Эмма просияла. — Ну вот! А то я уж думала, что придётся тебя силком заставлять радоваться. Пошли во дворец? Там, говорят, у вас ужасно красиво. И кормить будут? — Будут, — засмеялся Леопольд. — А то я ужасно голодная. Пока ловила эту дуру, все силы потратила. Она взяла его под руку свободной рукой (в другой всё ещё была рыбина) и потащила в сторону дворца. Свита, офицеры, фрейлина и толпа зевак остались позади, растерянно переглядываясь. София смотрела им вслед и чувствовала, как внутри разливается тепло. — Она ему подходит, — сказала подошедшая Илга. Илга стояла, придерживая рукой немного округлившийся живот — на пятом месяце беременности она всё ещё чувствовала себя хорошо, но уже начала носить более свободные платья. — Ты уверена? — спросила София, но увидела, куда смотрит Илга. — Ой, Илга! Я совсем забыла спросить! Как ты себя чувствуешь? — Хорошо, — улыбнулась Илга той своей редкой, тёплой улыбкой. — Ребёнок толкается по ночам. Людвиг кладёт руку и разговаривает с ним. Глупости всякие говорит, про море, про корабли. — Он будет капитаном, — засмеялась София. — Или адмиралом. Людвиг уже распланировал всю его жизнь до пенсии. Они засмеялись, но смех оборвался, когда мимо прошла Мария. Та даже не взглянула на них, но София заметила, как её взгляд скользнул по животу Илги. Холодный, изучающий, оценивающий. — Она смотрела на тебя, — тихо сказала София. — Я знаю, — так же тихо ответила Илга. — Она всегда смотрит. Но мне всё равно. — Берегись её, Илга. — Я берегусь. Мы все бережёмся. --- Вечером во дворце был хаос. Эмма, которую наконец отмыли, переодели и причесали (процесс занял три часа и стоил нервов трём горничным), явилась на ужин в новом платье — тёмно-зелёном, очень красивом, но уже слегка помятом, потому что она успела в нём пробежаться по коридорам и заглянуть во все двери. — А это что за комната? — спрашивала она, тыкая пальцем в каждую дверь. — А там кто живёт? А это библиотека? Ух ты, сколько книг! А можно я тут буду читать? Я вообще-то не очень люблю читать, но вдруг полюблю? А это кухня? А что сегодня готовят? А можно я посмотрю? За ней хвостом ходили перепуганные слуги, не поспевая отвечать на вопросы. Леопольд шёл рядом и... улыбался. Всё время улыбался. За ужином Эмма перезнакомилась со всеми. Когда очередь дошла до Мэгги, та сидела, положив руку на заметно округлившийся живот. Она была уже на шестом месяце и светилась изнутри тем особенным светом, который бывает только у будущих матерей. — Ой! — воскликнула Эмма, заметив её живот. — А ты чего такая пузатенькая? Лиззи поперхнулась вином. Линь закрыла лицо веером. Илга, привыкшая к прямоте Эммы, только улыбнулась. — Я беременна, — спокойно ответила Мэгги. — У нас с Максом будет ребёнок. — Ух ты! — Эмма подлетела к ней и присела на корточки, разглядывая живот. — А можно потрогать? — Можно, — засмеялась Мэгги. Эмма осторожно прикоснулась к округлости и вдруг отдёрнула руку. — Ой! Он толкнулся! — Она, — поправила Мэгги. — Я чувствую, что девочка. — Девочка! — Эмма всплеснула руками. — Это же чудесно! Я буду ей тётей! Научу её ловить рыбу, лазать по деревьям и хохотать во всё горло! — Эмма, — мягко сказала Илга. — Может, не всему сразу? — Ладно, — легко согласилась Эмма. — Сначала рыбу. Потом всё остальное. Потом она заметила живот Илги. — Так! — воскликнула она. — Ты тоже пузатенькая! Двойной праздник! Сколько вас тут беременных? — Только мы с Мэгги, — ответила Илга. — Линь пока нет, Лиззи тоже, Мария... — она запнулась. — Мария, кажется, вообще не собирается, — закончила за неё Эмма без тени злости, просто констатируя факт. — Ну и ладно. Её дело. Мария, сидевшая за столом, побелела. Встала и вышла, даже не попрощавшись. — Опять обиделась, — вздохнула Эмма. — А чего? Я ж ничего плохого не сказала. Правду сказала. — Она не любит правду, — тихо сказала Линь. — Она любит, когда все вокруг неё танцуют. — Ну, я танцевать умею, — засмеялась Эмма. — Но только если сама хочу. А если меня заставлять — не дождутся. --- Первые недели после приезда Эммы прошли в вихре смеха и веселья. Эмма была везде. Она врывалась в комнаты без стука, задавала тысячу вопросов, хохотала так громко, что в коридорах возникало эхо, и заражала всех своей энергией. Даже самые хмурые слуги начинали улыбаться, стоило ей появиться. С Илгой они стали неожиданно близки. Эмма постоянно забегала к ней — проведать, принести какую-нибудь вкусняшку, погладить живот и поговорить с будущим ребёнком. — Ты там расти здоровым! — вещала она, обращаясь к животу Илги. — Слушайся маму, не пинайся сильно по ночам, а когда вырастешь — приходи ко мне, я научу тебя всему, что умею! — Ты его разбалуешь, — качала головой Илга, но по её улыбке было видно, что ей это нравится. С Мэгги они обсуждали детские имена, приданое, пелёнки и прочие материнские дела, в которых Эмма, не имеющая детей, разбиралась с удивительной для неё дотошностью. — У нас в Пруссии детей пеленают так, — говорила она, показывая. — А кормят так. А купают так. Я всё запомнила, когда у сестры дети были. — У тебя есть сестра? — Была. Старшая. Умерла два года назад. От родов. Мэгги взяла её за руку. — Прости. — Ничего, — Эмма улыбнулась, но в глазах её мелькнула тень. — Я теперь за её детьми приглядывала, пока не уехала. Там трое осталось. Скучаю по ним. — Ты будешь хорошей матерью, — сказала Мэгги. — Буду, — кивнула Эмма. — Обязательно. Но сначала надо, чтоб Леопольд согласился. — А он? — Он на всё согласен. Он на меня смотрит как на чудо света. Я его уже и целовать научила, и за руку держать, и даже на чердак лазать. С Лиззи они стали лучшими подругами по проказам. Вдвоём они устраивали такие представления, что даже суровые стражники улыбались. Они переодевались, разыгрывали придворных, прятались в шкафах и однажды даже проникли в королевскую сокровищницу — просто чтобы посмотреть, что там. — Там скучно, — объявила Эмма после экскурсии. — Одни монеты. У Леопольда и то интереснее коллекция. Линь поначалу сторонилась Эммы — слишком шумная, слишком непосредственная. Но Эмма и к ней нашла подход. — Ты чего всё в углу сидишь? — спросила она однажды, застав Линь за чаепитием. — Иди к нам! — Я люблю тишину, — вежливо ответила Линь. — Тишина — это хорошо, — согласилась Эмма. — Но иногда надо и шуметь. А то заскучаешь. — Я не скучаю. — Скучаешь, скучаешь. Я вижу. У тебя глаза грустные. Давай я тебя научу хохотать? — Я умею хохотать. — Покажи! Линь вежливо улыбнулась. — Это не хохот, — покачала головой Эмма. — Это так, вежливость. А хохот — вот! И она залилась своим знаменитым смехом. Так заразительно, что Линь не выдержала и рассмеялась следом — сначала тихо, потом громче, потом уже вместе с Эммой, до слёз. — Вот! — довольно сказала Эмма. — А говорила, что умеешь. С того дня они подружились. Но была одна тень, которая с каждым днём становилась всё темнее. Мария. Сначала София не придавала значения мелочам. Ну, уронила Мария салфетку, когда Эмма проходила мимо. Ну, «случайно» пролила воду на платье Лиззи. Ну, сделала замечание Линь за столом — слишком громко, слишком ядовито. Но потом началось странное. У Илги, которая всегда была здорова как скала, вдруг поднялась температура. Пришлось три дня лежать в постели. Доктор сказал — простуда, ничего страшного. Но Илга не верила. — Я никогда не простужаюсь, — сказала она Софии. — Никогда. А тут вдруг. — Может, просто совпадение? — Может. У Мэгги пропало любимое кольцо. Она искала его два дня, перерыла всю комнату. Нашла в корзине для мусора — кто-то выбросил. — Служанка, наверное, — вздохнула Мэгги. — По ошибке. Но служанка клялась, что не трогала. У Линь сломалась любимая чашка для чая — та, что она привезла из Китая. Просто упала со стола, хотя стояла в центре. — Ветер? — предположила Линь, но в комнате было закрыто. У Лиззи порвалось платье, которое она готовила к балу. Аккуратный разрез на спине, будто ножницами сделали. — Кто-то ненавидит нас, — сказала она прямо. Все посмотрели на Марию. — У вас нет доказательств, — холодно ответила та. — Нет, — согласилась Илга. — Но мы не слепые. Эмма, которая поначалу не верила в злые умыслы, быстро поняла, что происходит. — Это она, — сказала она подругам, когда они собрались в комнате Мэгги. — Я её сразу раскусила. Глаза как у щуки. — Мы знаем, — вздохнула Линь. — Но что делать? У нас нет доказательств. — Доказательства будут, — пообещала Эмма. — Я их найду. Я в Пруссии таких щук ловила — в три раза больше. И ничего, справлялась. --- С этого дня началась скрытая война. Эмма следила за Марией. Не навязчиво, не явно — так, краем глаза. И видела то, чего не замечали другие. Как Мария подсыпала что-то в еду Илге (к счастью, Эмма успела поменять тарелки). Как она спрятала важные бумаги Максимилиана, из-за которых чуть не сорвалась крупная сделка. Но самое страшное случилось через месяц после приезда Эммы. В тот день Линь возвращалась из библиотеки. Она несла стопку книг — Рудольф просил найти для него старинные манускрипты. Линь шла медленно, осторожно, потому что в последнее время чувствовала какую-то странную слабость и тошноту по утрам, но пока никому не говорила — хотела сначала убедиться. На лестнице, в самом тёмном пролёте, её ждала Мария. — Осторожнее, дорогая, — сказала она сладким голосом. — Здесь ступеньки скользкие. Линь хотела ответить, но вдруг почувствовала толчок в спину. Сильный, резкий, неожиданный. Она полетела вниз. Книги разлетелись. Линь ударилась плечом, потом головой, потом ещё и ещё, пока не остановилась на площадке этажом ниже. — О боже! — закричала Мария, сбегая вниз. — Что случилось? Ты оступилась? Подбежали слуги. Кто-то побежал за доктором. Линь лежала на холодном камне, бледная, с расширенными от боли глазами. — Живот, — прошептала она. — У меня живот болит. Эмма, прибежавшая на крик, оттолкнула Марию и опустилась рядом с Линь. — Тихо, тихо, — шептала она. — Сейчас доктор придёт. Всё будет хорошо. Мария стояла рядом, и на её губах играла едва заметная улыбка. Эмма заметила эту улыбку. И запомнила. --- Доктор Янсен осматривал Линь долго. Очень долго. Рудольф метался по коридору, готовый рвать на себе волосы. Остальные невестки собрались у дверей, бледные и встревоженные. Наконец доктор вышел. — С ней всё будет в порядке, — сказал он. — Ушибы, лёгкое сотрясение, но жить будет. Рудольф выдохнул. — А ребёнок? — спросила Эмма, которая стояла ближе всех. Янсен посмотрел на неё удивлённо. — Откуда вы знаете? — Я не знаю. Я чувствую. Доктор покачал головой. — Да, она беременна. Примерно месяц-полтора. И... — он замялся. — Что? — Рудольф побелел. — Я слышу три сердцебиения. Не одно, а три. В коридоре повисла мёртвая тишина. — Тройня? — прошептала Лиззи. — Похоже на то. Но рано ещё говорить точно. Нужно наблюдение, покой, никаких волнений. — Никаких волнений, — эхом повторила Эмма и посмотрела на Марию. Та стояла в дальнем конце коридора, прислонившись к стене. Лицо её было непроницаемо. — Ты, — Эмма подошла к ней вплотную. — Ты это сделала. — Я? — Мария подняла брови. — Дорогая, ты видел, я пыталась ей помочь. Она сама оступилась. — Я видел твою улыбку. — Тебе показалось. — Не показалось. Я запомню это, Мария. Запомню навсегда. Мария усмехнулась и ушла. Эмма вернулась к подругам. — Это она, — сказала она тихо. — Она толкнула Линь. — Доказательств нет, — вздохнула Илга. — Но мы знаем. И этого достаточно. --- Линь пролежала в постели две недели. Рудольф не отходил от неё ни на шаг. Он читал ей вслух, держал за руку, разговаривал с её животом — с тремя малышами сразу. — Ты с ума сошёл, — смеялась Линь, когда он в очередной раз прикладывал ухо к её животу. — Они ещё ничего не слышат. — Слышат, — уверенно говорил Рудольф. — Они знают, что папа рядом. Линь гладила его по голове и улыбалась. Но в глазах её иногда мелькал страх. — А если бы я потеряла их? — спросила она однажды у Эммы. — Но не потеряла, — твёрдо ответила та. — И не потеряешь. Я буду следить за тобой. За всеми вами. — Ты не можешь быть везде. — Могу. Я прусская хохотушка. Я всё могу. Они обнялись. — Спасибо, — прошептала Линь. — Ты моя сестра. — А ты моя, — ответила Эмма. — И твои тройняшки — мои племянники. Я их уже люблю. И если кто-то посмеет их тронуть... Она не договорила, но все поняли. --- Тем временем беременность Илги и Мэгги продолжалась. Илга была уже на шестом месяце, Мэгги — на седьмом. Животы росли, и женщины становились всё более неповоротливыми, но не теряли бодрости духа. — Я как корабль, — говорила Илга. — Тяжёлый, гружёный, но на плаву. — А я как пузатый чайник, — смеялась Мэгги. — Вот-вот закиплю. Они часто сидели вместе, шили распашонки, обсуждали имена и пили чай, который заваривала Линь. — Если у тебя будет три мальчика, — говорила Мэгги Линь, — ты с ума сойдёшь. — У меня будет три дракона, — смеялась Линь. — Я их выращу, и они будут охранять наш дворец. — А если девочки? — Тогда будет три принцессы. Ещё лучше. — А если и мальчики, и девочки? Линь задумалась. — Тогда будет весело. Эмма, слушая их, вдруг погрустнела. — А у меня никого, — сказала она тихо. — Уже полгода замужем, а ничего. — Придёт время, — успокоила её Мэгги. — Не торопись. — А если не придёт? — Придёт. Ты такая живая, такая тёплая. У тебя обязательно будут дети. Много. — Много — это сколько? — Сколько захочешь. Эмма улыбнулась. — Я хочу трёх. Как у Линь. Двух мальчиков и девочку. Мальчики будут похожи на Леопольда — тихие, умные, с монетками. А девочка на меня — рыжая и шумная. — Бедный Леопольд, — засмеялась Илга. — Три копии тебя? — Ну, две копии меня и одна копия его. Справедливо. Вскоре после этого разговора случилось ещё одно происшествие. Эмма зашла в свою комнату и обнаружила, что её любимое кольцо — подарок матери — исчезло. Она обыскала всё, но безрезультатно. — Кто-то взял, — сказала она подругам. — Я точно помню, что оставляла его на столике. — Может, служанка? — предположила Линь. — Моя служанка — тридцать лет, мать троих детей, честнее не бывает. Не она. — Тогда кто? Эмма посмотрела в сторону покоев Марии. — Она, — тихо сказала она. — Я знаю. Но доказательств не было. А через день кольцо нашлось. В кармане платья Эммы, которое она не надевала неделю. — Сама положила и забыла, — усмехнулась Мария, когда об этом узнали. — Какая рассеянная. Эмма промолчала. Но в её глазах зажёгся опасный огонёк. — Она играет с нами, — сказала она подругам. — Хочет, чтобы мы боялись. Чтобы ссорились. Чтобы не доверяли друг другу. — И у неё получается? — спросила София. — Нет, — Эмма обвела их взглядом. — Потому что мы вместе. Мы — семья. А она — одна. Всегда одна. И это её главная слабость. В тот вечер они сидели в комнате Мэгги — все шестеро. Илга с животом, Мэгги с животом, Линь, которая уже начала носить свободные платья, скрывающие маленький животик, Лиззи, Эмма и София. Пили чай, разговаривали, смеялись. — Знаете, — сказала вдруг Эмма. — Я, когда ехала сюда, думала: Господи, какая тоска. Эти чопорные немцы, эти этикеты, эти замки. А оказалось... — Что оказалось? — спросила Линь. — А оказалось, что здесь мой дом. Вы — мой дом. Я без вас уже не могу. — Мы тоже не можем, — тихо сказала Илга. — И никогда не сможем, — добавила Мэгги. — Значит, договорились, — подвела итог Эмма. — Мы вместе. Что бы ни случилось. Даже если эта... — она кивнула в сторону покоев Марии, — ...будет строить козни. Даже если придётся туго. Мы вместе. — Вместе, — эхом отозвались все. За окном шумело море. Где-то вдалеке кричали чайки. А в комнате Мэгги горели свечи и пахло лавандой, чаем и счастьем. Никто из них не знал, что это счастье скоро будет подвергнуто самому страшному испытанию. Что Мария только начинала свою игру. И что беременные Илга, Мэгги и Линь — её главные мишени. Но в этот вечер они были вместе. И это было главным.