Конверт из Вальденау

Вальдения, 1726–1732 годы Если смотреть на Вальденау с моря, он кажется игрушечным. Корабли, входящие в гавань, всегда замедляли ход — не только потому, что узкий пролив требовал осторожности, но и потому, что капитаны давали команде полюбоваться. Белые стены крепости, взбегающие на холм, острые шпили соборов, черепичные крыши, отражающие солнце, и над всем этим — королевский дворец, возвышающийся над городом, как отец над детьми. Город был старым. Очень старым. Первые поселения возникли здесь ещё во времена викингов, и те, кто умел читать историю в камнях, могли разглядеть её в узких улочках Нижнего города, в массивных стенах Старой крепости, в тёмных сводах церкви Святой Хедвиги, где под полом покоились предки нынешней королевской династии. Восемь тысяч человек населяли Вальденау. Рыбаки, купцы, ремесленники, солдаты, моряки, священники, нищие, воры, благородные господа и те, кто прислуживал благородным господам. Город жил своей жизнью, шумной, разноцветной, пахнущей морем, рыбой, смолой, дегтем, свежим хлебом из пекарен и, конечно же, деньгами — потому что Вальденау был портовым городом, а портовые города пахнут деньгами больше, чем чем-либо ещё. Гавань была сердцем города. Сюда приходили корабли из Швеции, Дании, Пруссии, Англии, Голландии, даже из далёкой Франции и ещё более далёкой Испании. Шведские фрегаты привозили железо и медь, прусские — пшеницу и янтарь, английские — сукно и оружие, голландские — пряности и диковинные товары из своих колоний. А уходили отсюда корабли, гружённые лесом, смолой, пенькой и знаменитым вальданским мрамором, который ценился во всей Европе за свою белизну и прочность. Вдоль набережной тянулись склады — длинные низкие здания с массивными дверями, за которыми хранились товары со всего света. Тут же, в Нижнем городе, ютились таверны, где моряки пропивали жалованье, публичные дома, где они тратили остатки, и лавки, где можно было купить всё — от иголки до корабельной мачты. Выше, на холме, начинался Верхний город. Здесь было чище, тише, богаче. Дома из серого камня с остроконечными крышами, мощёные улицы, по которым не рисковали ездить телеги (только кареты и всадники), лавки, торгующие не повседневным товаром, а предметами роскоши — бархатом, кружевами, ювелирными украшениями, книгами в кожаных переплётах. Здесь же находилась ратуша, где заседал городской совет, и главная площадь, на которой по субботам устраивали рынок, а по праздникам — торжественные церемонии. И над всем этим — дворец. Дворец Вальденбург Королевский дворец Вальденбург стоял на самой высокой точке холма, откуда открывался вид на весь город, на гавань, на море до самого горизонта. Его построили триста лет назад, и за эти триста лет он успел обрасти легендами, тайнами и такими толстыми стенами, что пушечные ядра отскакивали от них, как горох. Дворец не был красавцем. В отличие от французских замков с их изящными башенками и кружевными балконами, Вальденбург был суровым, массивным, мрачноватым — как и подобало крепости, которая должна была защищать королей от врагов. Серый камень стен, узкие окна-бойницы, мощные бастионы по углам. Только над главным входом, на фасаде, было немного украшений — герб династии Норденфельсов (серебряная скала на синем поле) и три каменных рыцаря, держащих мечи наготове. Внутри, однако, дворец был совсем другим. Архитекторы прошлого постарались сделать его не только крепостью, но и домом — домом для многих поколений королевской семьи. И у них это получилось. Въездные ворота вели в просторный внутренний двор, вымощенный булыжником. Справа располагались конюшни и каретные сараи, слева — казармы дворцовой стражи и дома для прислуги. Прямо — главное здание, куда вели широкие гранитные ступени. Поднявшись по ним и миновав тяжёлые дубовые двери, посетитель попадал в вестибюль. Высокий, сводчатый, с колоннами из серого мрамора и полом, выложенным чёрно-белой плиткой. Здесь всегда было прохладно даже летом, и пахло воском и старым камнем. Из вестибюля можно было пройти в разные части дворца. Направо — восточное крыло, где жила королевская семья. Налево — западное крыло, с парадными залами, тронным залом, бальной залой и приёмными для послов. Прямо — лестница на второй этаж, где располагались библиотека, картинная галерея и кабинет короля. Дворец был огромным. Триста комнат, шестьдесят из которых постоянно использовались, остальные стояли запертыми, дожидаясь гостей или новых поколений. Бесконечные коридоры, по которым можно было идти и идти, теряя счёт поворотам. Потайные лестницы за гобеленами, о которых знала только прислуга. Комнаты, запертые на ключ, куда никто не входил десятилетиями. И подземелья. Мрачные, сырые, с цепями на стенах, о которых детям рассказывали страшные сказки. Туда, конечно, никто не ходил, но само знание, что под ногами, глубоко внизу, есть тюрьмы, где когда-то томились враги короны, заставляло даже взрослых вздрагивать в тёмные зимние вечера. Восточное крыло, где жила семья, было самым уютным местом во дворце. Здесь стены были обиты деревом, а не камнем, полы устланы коврами, а в окна вставлены стёкла, а не слюда, как в парадных залах. Здесь пахло не сыростью, а воском, деревом и чуть-чуть — цветами из маленького зимнего сада, который королева Элизабета Кристина устроила ещё при жизни. Король занимал комнаты на втором этаже, с окнами на море. Говорили, что он до сих пор просыпается с рассветом и подолгу смотрит на воду, будто ждёт чего-то. Никто не знал, чего именно, но все догадывались — и молчали. Рядом с королевскими покоями располагалась детская. Вернее, детские — потому что шесть мальчиков не могли уместиться в одной комнате. Старшие, Альбрехт и Людвиг, имели отдельные спальни. Младшие, Рудольф, Себастьян, Максимилиан и крошечный Леопольд, жили по двое. И была ещё одна комната. Маленькая, светлая, с окном, выходящим в сад. Та, где стояла колыбель с кружевным балдахином. Та, куда каждый день приходил король и подолгу смотрел на спящую девочку. Комната принцессы. Первые годы София-Шарлотта родилась в ноябре, когда море штормило, а ветер выл в трубах так жалобно, что старухи крестились и шептали: «Не к добру». Но девочка оказалась крепкой. Она выжила, хотя первые недели все боялись за неё — маленькая, слабая, вечно срыгивающая молоко и плачущая тоненьким, жалобным голоском. Её выходила старая Марта. Марта была во дворце кем-то средним между кормилицей, нянькой и просто памятью семьи. Она помнила ещё деда нынешнего короля, помнила войны и эпидемии, помнила, как рождались и умирали принцы. Она была старой, сморщенной, с седыми волосами, вечно собранными в тугой пучок, и руками, пахнущими травами. — Ничего, — приговаривала она, купая младенца в тёплой воде с ромашкой. — Ничего, маленькая. Мамка твоя с небес глядит, не даст пропасть. А я тут, внизу, погляжу. И девочка росла. Сначала она просто лежала в колыбели и смотрела в потолок. Потом научилась переворачиваться. Потом сидеть. Потом — ползать. Потом — ходить, держась за руку Марты и замирая в ужасе каждый раз, когда ножки подкашивались. К двум годам она уже бегала. К трём — говорила. К четырём — читала по слогам, чем повергла в шок всех придворных, потому что принцессы обычно учились читать лет в семь, не раньше. — Это в неё от матери, — говорил король, когда ему докладывали об успехах дочери. — Элизабет тоже рано начала. Он сам приходил к ней каждый вечер. Садился на маленький стульчик, который специально поставили для него в детской, и рассказывал сказки. Не те, что придумывают няньки про принцев и драконов, а настоящие — про море, про корабли, про далёкие страны, где он бывал в молодости. — Папа, — спрашивала София, засыпая, — а мама тоже любила море? — Любила, — отвечал он. — Очень любила. — А она меня любила? — Больше всего на свете. — А почему она тогда ушла? Король молчал. Гладил дочь по голове, целовал в лоб и уходил. А за дверью долго стоял, прислонившись лбом к холодному камню. Братья Шестеро. София не могла представить свою жизнь без них. Они были везде — в коридорах, в саду, в библиотеке, в столовой. Они шумели, спорили, дрались, мирились, хохотали так, что люстры дрожали, и она с самого раннего детства знала: эти шестеро — её защита. Её стена. Её крепость. Альбрехт, старший, был для неё кем-то средним между отцом и божеством. Ему было двенадцать, когда София начала осознавать мир, и он казался ей совершенно взрослым. Высокий, серьёзный, с отцовским прищуром глаз и такой же, как у него, привычкой хмуриться, когда задумывался. Альбрехт учился военному делу, и от него всегда пахло кожей и металлом. — Не трогай, — говорил он строго, когда София тянулась к его шпаге. — Убьёшься. — Не убьюсь, — возражала она. — Я ловкая. — Ловкие тоже умирают, — отвечал он и уносил шпагу подальше. Но однажды, когда ей было пять, он тайком принёс её в сад, поставил перед собой и сказал: — Держи. Только осторожно. Шпага была тяжёлой, холодной и пахла сталью. София едва удержала её двумя руками. — Это чтобы ты знала, — сказал Альбрехт. — Если кто-то когда-нибудь посмеет тебя обидеть, я убью его. Этой шпагой. — А если я сама захочу? — спросила София. Он улыбнулся. Редко, очень редко он улыбался, и эта улыбка была дороже всех подарков. — Тогда я научу тебя ею владеть. *** Людвиг был другим. Если Альбрехт — камень, то Людвиг — вода. Тёплая, живая, вечно движущаяся. Он любил море больше всего на свете и проводил в гавани всё свободное время. От него всегда пахло ветром и солью, а карманы его камзола вечно хрустели песком. — Пойдём, — говорил он, хватая Софию за руку. — Я покажу тебе корабль. — Людвиг, ей пять лет, — возмущалась Марта. — Утонет ещё! — Не утонет. Я плавать научу. И правда — научил. В шесть лет София уже плавала лучше многих матросов, а в семь впервые вышла в море на настоящем корабле. Людвиг держал её за плечи, когда судно качало, и кричал в ухо, перекрывая ветер: — Нравится? — Очень! — Тогда будешь капитаном! — Я принцесса! — Принцессы тоже могут быть капитанами. Моя жена, например, будет. — А кто твоя жена? — Ещё не знаю. Но она будет плавать лучше тебя. *** Рудольф был тихим. Он вечно сидел в библиотеке, зарывшись в книги, и его редко видели без толстого фолианта в руках. Когда София спрашивала, что он читает, он отвечал таким сложными словами, что она ничего не понимала, но кивала — чтобы не обижать. — Рудольф, а ты меня научишь читать по-настоящему? — спросила она однажды. — А кто тебя учит сейчас? — Марта. Но она только по-немецки. А ты наверняка знаешь другие языки. Рудольф улыбнулся. У него была редкая, застенчивая улыбка. — Знаю. Латынь, греческий, немного французский и шведский. И иврит. — Иврит? А это что? — Язык древних книг. — Научишь? — Когда подрастёшь. — Я уже подросла! — Подрастёшь ещё, — поправил он. — Когда тебе будет десять. Тогда начнём. И София ждала. Каждый день бегала в библиотеку и спрашивала: «Уже десять?» А Рудольф смеялся и качал головой. *** Себастьян был самым красивым из братьев. Все так говорили, и София соглашалась — у него были тёмные кудри, большие карие глаза и такие длинные ресницы, что любая девушка обзавидовалась бы. Он любил наряжаться, любил балы, любил всё французское, потому что Франция тогда считалась законодательницей мод. — Ты похожа на чучело, — говорил он Софии, критически осматривая её платье. — Кто тебя так одел? — Марта. — Марта ничего не понимает в моде. Идём. Он водил её к себе в комнату и показывал картинки из французских журналов. — Вот это платье тебе пойдёт. А это — нет. А это вообще безвкусица. — Себастьян, ты же мальчик. Откуда ты всё это знаешь? — Мальчики тоже могут разбираться в красоте, — отвечал он важно. — Ты просто запомни: если когда-нибудь будешь сомневаться, что надеть, спроси меня. — А если тебя не будет? — Я всегда буду. Даже если уеду — напиши. Я пришлю ответ с курьером. *** Максимилиан был вечно при деньгах. Нет, правда — откуда-то у него всегда водились монеты, и он щедро делился с Софией. — Держи, — говорил он, суя ей в карман пару талеров. — Купи себе леденцов. — А откуда у тебя деньги? — Заработал. — Как? — Спекулировал на поставках. — Чего? — Это сложно. Вырастешь — объясню. Потом он действительно объяснил. Оказалось, Максимилиан с двенадцати лет ведёт собственные торговые дела — скупает зерно у крестьян, продаёт купцам, вкладывает деньги в корабельные грузы. Король знал и не запрещал — говорил, что наследнику престола это не нужно, а младшему сыну может пригодиться. — Когда я вырасту, — говорил Макс, — я буду самым богатым человеком в Вальдании. И тогда куплю тебе целый остров. — Зачем мне остров? — Будешь там принцессой. — Я уже принцесса. — Ну, будешь принцессой на своём острове. Это круче. *** Леопольд был самым младшим из братьев — всего на год старше Софии. Они росли вместе, играли вместе, дрались вместе и мирились вместе. Он был её лучшим другом, её сообщником, её тенью. — Пошли на чердак? — предлагал он. — А что там? — Ничего. Но это же чердак! Там тайны! Они лазали по чердакам, исследовали подвалы, пугали служанок, воровали пирожные с кухни и однажды чуть не устроили пожар, пытаясь развести костёр в саду. Их ругали, ставили в угол, лишали сладкого, но они не могли жить друг без друга. — Ты моя самая любимая сестра, — говорил Леопольд. — Я у тебя вообще одна, — смеялась София. — Всё равно самая любимая. *** Отец Король Карл-Эрик был для Софии загадкой. Она знала, что он её любит. Это чувствовалось в каждом его взгляде, в каждом прикосновении, в каждом слове. Но он был далёким. Не холодным — нет. Просто… где-то там, за горизонтом. Он правил страной. Он принимал послов, подписывал указы, командовал армией, встречался с министрами, решал тысячи дел, о которых София не имела ни малейшего понятия. Иногда она неделями не видела его — только мельком, когда он проходил по коридору, окружённый свитой, или когда она засыпала, а он приходил и целовал её в лоб, думая, что она не чувствует. Но были особые дни. Раз в месяц, если не случалось ничего срочного, отец брал её с собой на прогулку. Они садились в карету и ехали куда-нибудь за город — в лес, к морю, в маленькие деревушки, где их никто не знал. Там они гуляли, собирали грибы, ловили рыбу, просто сидели на траве и молчали. — Папа, — спросила она однажды, когда ей было лет семь. — А ты скучаешь по маме? Он долго молчал. Смотрел на море, щурился от солнца. — Каждый день, — сказал наконец. — И сейчас скучаешь? — И сейчас. — А как ты скучаешь? Вот прямо чувствуешь что-то? Он повернулся к ней. Глаза у него были усталые, но тёплые. — Представь, что у тебя была самая любимая игрушка. Не просто любимая, а такая, без которой ты жить не могла. А потом её забрали. И ты знаешь, что не получишь её обратно никогда. Вот так я скучаю. — Но у меня нет такой игрушки. — Когда вырастешь — поймёшь. — А ты теперь скучаешь меньше или больше? — Странный вопрос, — улыбнулся он. — Сначала скучал так, что жить не хотелось. А потом родилась ты. И стало легче. Потому что в тебе — она. Твои глаза — её глаза. Твой смех — её смех. Ты — это она, только маленькая. — Я не маленькая! — возмутилась София. — Маленькая, — засмеялся король. — И всегда будешь для меня маленькой. Даже когда вырастешь, выйдешь замуж, родишь детей — всё равно будешь моей маленькой девочкой. Она прижалась к нему и долго сидела так, слушая, как бьётся его сердце. *** Слуги и приближённые Дворец был огромным механизмом, и чтобы он работал, нужны были сотни людей. София знала их всех — по именам, по лицам, по историям. Марта, старая нянька, была главной. Она не просто нянчила Софию — она была её вторым я. Марта знала всё: когда у Софии заболит живот, что ей снится, чего она боится, о чём мечтает. Марта могла одним взглядом утихомирить расшалившуюся принцессу и одним словом — развеселить, когда та грустила. — Ты моя ягодка, — приговаривала Марта, заплетая ей косы. — Ты моя рыбка золотая. Только не балуйся, а то волосы не слушаются. — Марта, а ты когда-нибудь была замужем? — Была, милая. Давно. — А где твой муж? — Помер. Давно ещё. — А дети? — Были. Тоже померли. Чума. — И тебе не грустно? — Грустно. Но ты у меня есть. И остальные. София обнимала её крепко-крепко, и Марта гладила её по голове шершавыми, тёплыми руками. *** Герр Янсен, старый лейб-медик, был тем самым человеком, который принимал роды у её матери. Он лечил Софию от всех болезней, ставил горчичники, поил горькими отварами и всегда вздыхал, осматривая её. — Растёте, ваше высочество, — говорил он. — Скоро замуж отдадим. — Не хочу замуж! — А придётся. Все принцессы выходят замуж. — А вы были женаты? — Был. Два раза. — А где они? — Первая умерла, вторая… тоже умерла. — Ой. — Ничего, ваше высочество. Я привык. У меня теперь вы есть. *** Фрау Хельга, старшая фрейлина, учила Софию этикету. Это было самое скучное занятие на свете. — Ваше высочество, так ложку не держат. — Ваше высочество, так сидеть неприлично. — Ваше высочество, так громко смеяться не положено. — А как положено? — Тихо. Сдержанно. Как подобает принцессе. — А если мне весело? — Значит, веселитесь внутри. София вздыхала и старалась веселиться внутри. Получалось плохо. *** Ганс, старый конюх, был её любимцем. Он разрешал ей кормить лошадей, чистить их, а когда ей исполнилось шесть — впервые посадил на пони. — Держись крепче, ваше высочество, — сказал он. — И не бойся. Лошадь чувствует, когда её боишься. — А я не боюсь! — Молодец. Значит, будешь хорошей наездницей. София полюбила лошадей сразу. Она проводила на конюшне часы, помогала Гансу, слушала его рассказы о лошадиных характерах и однажды даже уснула в стойле, прижавшись к тёплому боку кобылы. Её искали всем дворцом, а когда нашли — Ганс получил нагоняй, но втайне улыбался. — Лошади её любят, — сказал он королю. — А раз лошади любят, значит, человек хороший. Король усмехнулся и простил старика. *** Фриц, молодой паж, был всего на пять лет старше Софии. Он прислуживал за столом, подавал ей блюда и ужасно краснел каждый раз, когда она смотрела в его сторону. — Ты чего краснеешь? — спросила она однажды. — Ничего, ваше высочество. — Врёшь. Краснеешь. — Это… это просто жарко. — Не жарко. Зима же. Фриц покраснел ещё сильнее и убежал. София долго смеялась, а потом рассказала Леопольду, и они придумали целую игру — доводить Фрица до красноты. Это было очень весело. Дни и годы Детство Софии текло медленно, как мёд. Зимы в Вальдании были холодными и снежными. Дворец укутывался в белую шубу, окна замерзали, и по утрам на стёклах расцветали ледяные цветы. София любила зиму — можно было кататься на санках с холма, лепить снежных рыцарей и сидеть вечерами у камина, слушая, как Марта рассказывает сказки. Весна приходила шумно, с талым снегом, ручьями, первыми листьями и запахом сырой земли. В парке распускались крокусы, и София с Леопольдом бегали их собирать, пачкая платья и штаны в грязи. Лето было лучшим временем. Можно было купаться в море, ходить в лес за ягодами, есть мороженое в саду и не учить уроки — гувернёры уезжали в отпуск. Летом дворец пустел, становился тихим и сонным, и София чувствовала себя его полноправной хозяйкой. Осень — золотая, пахнущая яблоками и дождём. В парке падали листья, шуршали под ногами, и София любила зарываться в них с головой. Осенью возвращались гувернёры, начинались уроки, и жизнь входила в привычную колею. Так шли годы. Тайная комната Когда Софии исполнилось пять, Марта впервые взяла её в восточное крыло и показала дверь. Тяжёлую, дубовую, запертую на ключ. — Здесь, — сказала Марта тихо, — была комната твоей матери. — Можно войти? — Можно. Только тихо. Она отперла дверь, и София вошла. Комната была большой и светлой, несмотря на то, что окна были зашторены. Здесь пахло пылью, сухими цветами и чем-то ещё — сладковатым, нежным, что София не могла определить. — Лаванда, — сказала Марта. — Она любила лаванду. София огляделась. Кровать с балдахином, туалетный столик с зеркалом, шкаф, книжный стеллаж, кресло у окна. На столике — гребень, щётка, флакончики с духами. Всё нетронутое, будто хозяйка вышла на минутку и скоро вернётся. — Можно потрогать? — Можно. София подошла к туалетному столику, осторожно взяла гребень. Провела пальцем по зубчикам. Понюхала флакончик — лаванда, та самая. — А где она? — Умерла, милая. Ты знаешь. — Я знаю. Но где она сейчас? — На небе. Смотрит на тебя. — Оттуда видно? — Всё видно. София подошла к окну, отодвинула штору и посмотрела вверх. Небо было серым, осенним, низким. — Привет, мама, — сказала она шёпотом. — Я София. В комнате ничего не изменилось. Только где-то далеко, на улице, закричала чайка. С тех пор София приходила сюда часто. Садилась в кресло, разговаривала с матерью, рассказывала ей о своих делах. Иногда ей казалось, что она слышит ответ — не словами, а просто чувством. Тепло разливалось по груди, и становилось легко. — Она здесь, — говорила София Марте. — Я знаю. — Конечно, здесь, — отвечала Марта. — Матери всегда рядом с детьми. Даже если их не видно. Уроки Когда Софии исполнилось шесть, началось настоящее ученье. Каждый день был расписан по часам. Подъём в семь, умывание, завтрак, и — в классную комнату, где её уже ждали. Господин Кох, старый профессор из Мариенбургского университета, учил её читать и писать по-настоящему. Не по слогам, а бегло, с выражением, с пониманием смысла. Он приносил книги — толстые, тяжёлые, с картинками — и заставлял читать вслух. — Ваше высочество, вы пропустили запятую. Запятая меняет смысл. Читайте внимательнее. — Зачем мне эти запятые? — ныла София. — Я принцесса. Мне и так всё скажут. — Принцесса должна быть умной, — отвечал Кох. — Иначе ею будут помыкать. — Кто? — Все. Министры, советники, мужья. Хотите, чтобы вами помыкали? — Нет. — Тогда учите запятые. *** Пастор Бергман учил её Закону Божьему. Это было ещё скучнее, чем запятые. Библия, псалмы, заповеди, жития святых. София зевала и считала мух на потолке. — Ваше высочество, вы слушаете? — Слушаю. — О чём я говорил? — О Боге. — Подробнее? — Он всё видит, всё знает и всех наказывает. Пастор вздыхал. С этой девочкой было трудно. *** Месье Дюбуа, француз, учил её французскому языку. Это было веселее. Месье Дюбуа был молодым, живым, постоянно жестикулировал и рассказывал смешные истории. — Французский, — говорил он, — это язык любви. Вы должны говорить на нём так, чтобы мужчины падали к вашим ногам. — А зачем мне, чтобы они падали? — Затем, что так приятнее выбирать. София смеялась и старательно повторяла за ним: Je m'appelle Sophie-Charlotte. У неё получалось. *** Фройляйн Анна, шведка, учила её шведскому. Это был подарок отца — он хотел, чтобы дочь знала язык соседей, с которыми у Вальдании были сложные отношения. Шведский был твёрдым, резким, с рычащими звуками. София ломала язык, но старалась. — Зачем мне это? — спросила она однажды. — Затем, — ответила фройляйн Анна, — что врага лучше понимать на его языке. — Шведы — враги? — Иногда. Иногда друзья. Но лучше знать врага на его языке. *** Господин Вайс, итальянец, учил её музыке. Вот это было счастье. София обожала клавесин, могла часами подбирать мелодии и даже сочиняла свои. Господин Вайс хвалил её и говорил, что у неё абсолютный слух. — Это редкий дар, ваше высочество, — говорил он. — Вы можете стать великой музыкантшей. — Я буду принцессой, — напоминала София. — Принцессой и музыкантшей одновременно. Кто сказал, что нельзя? *** Любимые места У Софии были любимые места во дворце. Первое — библиотека. Огромный зал с высокими шкафами, где книги стояли в три ряда. Пахло здесь старым деревом, кожей и чуть-чуть — плесенью. София любила забираться на самый верх по приставной лестнице и сидеть там, читая какую-нибудь книгу с картинками. Сверху было видно всё — и людей внизу, и окна, и пылинки, танцующие в лучах солнца. Второе — смотровая башня. Туда редко кто забирался, потому что было высоко и холодно. Но София любила стоять у окна и смотреть на море. Отсюда оно казалось бескрайним, уходящим за горизонт, туда, где начинались другие страны. — Интересно, что там? — спрашивала она Леопольда, когда он забирался с ней. — Там Швеция, — отвечал он. — А дальше — Дания. А дальше — вообще неизвестно что. — А мы туда когда-нибудь поедем? — Если повезёт. — А если не повезёт? — Тогда будем смотреть отсюда. Третье — зимний сад. Маленькая оранжерея, которую построила ещё её мать. Здесь всегда было тепло, даже зимой, и пахло цветами. София любила сидеть на скамейке среди зелени и мечтать. Здесь ей думалось лучше всего. Четвёртое — кухня. Да, кухня. Там всегда было вкусно пахло, а повар Ганс-Петер иногда давал ей попробовать то, что готовил. Особенно она любила пирожные — маленькие, воздушные, с кремом. — Ваше высочество, вам нельзя, — говорил Ганс-Петер, протягивая пирожное. — Испортите аппетит. — Я съем после обеда, — обещала София и съедала сразу. Ганс-Петер делал вид, что не замечает. Первая дружба Кроме братьев, у Софии были и другие друзья. Например, Матильда, дочка главного конюшего. Они познакомились, когда Софии было четыре, а Матильде — пять. Матильда пришла с отцом на конюшню, и девочки уставились друг на друга. — Ты кто? — спросила София. — Матильда. — А я София. — Я знаю. Ты принцесса. — Значит, ты должна меня слушаться. — Не должна. — Почему? — Потому что я свободный человек. София задумалась. Это было неожиданно. Её все слушались — ну, почти все. А эта не слушается. — А что ты любишь? — спросила она. — Лошадей. — Я тоже! Так началась их дружба. Матильда была единственным человеком при дворе, который относился к Софии не как к принцессе, а как к обычной девочке. Они вместе лазали по деревьям, ловили лягушек, пачкались в грязи и получали нагоняй от Марты. — Ты должна понимать, — говорила Матильда, — что я тебе не ровня. — Почему? — Потому что ты принцесса, а я — дочка конюшего. — Мне всё равно. — Это потому что ты маленькая. Когда вырастешь, тебе станет не всё равно. — Не станет. — Посмотрим. Один день из жизни София просыпалась рано. Солнце ещё только вставало, в комнате было серо и тихо. Она лежала, слушая, как за окном кричат чайки и плещется море. Потом вставала, накидывала халат и бежала босиком по холодному полу к окну. Море было разным. Сегодня — спокойным, серым, ленивым. Чайки кружили над волнами, искали рыбу. Вдали виднелись паруса — рыбаки возвращались с ночным уловом. — София, оденься! — кричала Марта из-за двери. — Простудишься! — Иду! Она одевалась, умывалась ледяной водой (так велела Илга, но Илга ещё не приехала, так что это потом) и бежала завтракать. Завтракали всей семьёй. Ну, почти всей. Отец часто уезжал по делам, братья появлялись и исчезали. Но сегодня все были в сборе. — Доброе утро, — сказал Альбрехт, отрываясь от газеты. — Доброе, — ответила София, усаживаясь. — Что снилось? — спросил Леопольд. — Море снилось. Большое-большое. — Тебе всегда море снится, — заметил Людвиг. — Ты, наверное, русалка. — Русалки живут в воде, — возразил Рудольф. — А она живёт на суше. Значит, не русалка. — Может, полурусалка? — предположил Максимилиан. — Полурусалок не бывает, — отрезал Рудольф. — А вдруг бывают? — встрял Себастьян. — Мы же не всё знаем. — Я точно знаю, — сказал Рудольф. — Я читал. — Мало ли что ты читал. — Больше, чем ты. — Мальчики, не ссорьтесь, — устало сказал Альбрехт. София слушала их перепалку и улыбалась. Она любила эти утра. Шумные, суматошные, родные. После завтрака начинались уроки. Сначала — чтение с господином Кохом. Потом — французский с месье Дюбуа. Потом — музыка с господином Вайсом. София старательно училась, хотя иногда так хотелось убежать в сад и просто поваляться на траве. Но она держалась. Она же принцесса. В перерывах между уроками она бегала на конюшню — проведать лошадей, поговорить с Матильдой. Иногда они успевали покататься верхом — Ганс разрешал, если не было строгих фрейлин поблизости. После обеда — снова уроки. Письмо, арифметика, география. София зевала и мечтала о том, когда всё это кончится. Вечером, если повезёт, она видела отца. Он заходил к ней в детскую, садился на краешек кровати и спрашивал: — Как прошёл день? — Хорошо, папа. — Чему научилась? — Многому. — Расскажешь? И она рассказывала. О запятых, о французских глаголах, о гаммах на клавесине, о новых лошадях на конюшне. Он слушал, кивал и улыбался. Потом целовал её в лоб и уходил. А она лежала и смотрела в потолок. Думала о маме, о море, о том, что будет завтра. И засыпала. Под шум волн и крики чаек. Сны Софии часто снилась мать. Во сне она была живой. Молодой, красивой, со светлыми волосами, распущенными по плечам. Она сидела в кресле у окна и смотрела на море. — Мама? — звала София. Мать оборачивалась и улыбалась. — Здравствуй, дочка. — Ты здесь? — Здесь. Всегда здесь. — Можно я к тебе? — Иди. София подходила и садилась на пол, положив голову ей на колени. Мать гладила её по волосам. Руки у неё были тёплые. — Ты по мне скучаешь? — спрашивала София. — Скучаю. Очень. — А почему ты ушла? — Так получилось. Я не хотела. — А ты теперь где? — Там, откуда видно всех вас. — И меня видно? — Тебя — больше всех. — Я тебя люблю, мама. — И я тебя, дочка. Всегда помни это. София просыпалась. Щека была мокрой от слёз. Она лежала и смотрела в потолок. Потом вставала, накидывала халат и шла в восточное крыло. Садилась в кресло у окна. — Спасибо, мама, — шептала она. — За сон. Приходи ещё. Свеча в углу мигала. София улыбалась и шла спать. О чём молчали взрослые Дети всегда чувствуют больше, чем им говорят. София знала, что во дворце есть темы, которые не обсуждают при ней. Она видела, как взрослые замолкали, когда она входила. Как переглядывались. Как понижали голоса. Она знала про Марию-Терезию? Нет. Пока нет. Но она чувствовала: что-то не так. Какая-то тень бродит по дворцу. Какое-то имя, которое не произносят вслух. Однажды она спросила Марту: — Марта, а у Альбрехта есть жена? — Нет, милая. Нету. — А почему? Он же взрослый. — Не пришло ещё время. — А у других братьев? — Тоже нет. — А когда придёт? — Скоро. Очень скоро. И правда — скоро. Но София ещё не знала, как это изменит её жизнь. Конец детства Семилетие Софии отметили скромно. Торт, подарки, семейный ужин. Ничего особенного. Но для неё это был рубеж. Семь лет — уже не малышка. Уже можно сидеть за общим столом, когда приезжают гости. Уже можно присутствовать на некоторых церемониях. Уже пора учиться по-настоящему серьёзно. — Ты растешь, — сказал отец, целуя её в лоб на ночь. — Скоро совсем взрослая будешь. — Я и сейчас взрослая. — Конечно. Самая взрослая из всех. Она заснула счастливая. И не знала, что этот год станет последним годом её беззаботного детства. Потому что скоро во дворец начнут съезжаться невестки. Потому что скоро она узнает, что такое настоящая дружба. И потому что скоро в их дом войдёт та, чьё имя нельзя произносить вслух.