дверь скрипит по-прежнему.

      За панорамными окнами частного дома моросил непривычный дождь, но в стенах просторного помещения царила атмосфера суматохи и обыденного веселья. Сегодня команда проекта приняла решение устроить «показ мод» для поддержания недели женственности. Девушки в мешковатых толстовках, футболках и спортивных штанах молча наблюдали за тем, как несколько работников съёмочной группы заносили массивные коробки. Конечно, оставить их без внимания было невозможно: внутри находились расшитые золотом кокошники и сарафаны на русский народный лад.       — Это пиздец, — выражение лица Громовой было неизменным, хотя в голосе присутствовало удивление. Грубая брань со стороны одноклассницы вызывает у остальных задорный смех, ведь никто не осмелился так резко и беззаботно выразиться перед командой проекта, — Мы в каком веке живём?       — А я в таком в театре выступала. В детстве, правда, — Новосёлова с горящими глазами встряхнула наряд, вспоминая далёкое прошлое с большими амбициями.       — А насколько это женственно? — быстрее всех успела переодеться Медведева. Девушка натянула кокошник на голову, но платье решила оставить напоследок – стояла перед зеркалом в серых спортивных штанах и чёрной футболке.       — Пока на троечку, — оценивает Вакарчук, — Платье наденешь, тогда посмотрим.       Соня лишь хмыкнула. Идея психологов о том, что через внешнюю оболочку можно изменить внутреннее содержание, казалась ей сомнительной. Но спорить было бесполезно — она и без собственных каприз находится на грани исчезновения с проекта.       Минут через сорок преображение было завершено. Девушки, ещё недавно сидящие на втором этаже в футболках и спортивных штанах на два размера больше, теперь стояли в длинных, почти боярских платьях.       Соня чувствовала себя неуклюже. Сарафан стягивал плечи, перекрывал свободное дыхание в грудной клетке, а пояс и вовсе сдавливал рёбра. Но это лишь малая часть мучений – на пороге в строгий ряд были поставлены матовые каблуки на небольшой шпильке.       — А чё не лапти? — Громова скривилась при виде обуви, пытаясь втиснуть правую ногу.       — Губа не дура, Ляль, — Вербицкая, как верный спутник, опёрлась ладонью на плечо подруги, точно также стараясь как можно осторожнее вступить в неразношенные каблуки.       Твёрдый и дотошно неудобный материал обуви впивался в мизинцы на девичьих ногах. Модель данных каблуков была явно не её размера, хотя перед испытанием организаторы записывали сантиметры ножек каждой из участниц. По всей видимости, на Громовой решили остановиться.       Возмущаться по поводу плохого качества работы организаторов и самой обуви времени не было. Рони, полностью готовая к испытанию, стояла в ожидании подруги в дверном проёме, изредка поторапливая её. Выхода не было. Маленькими, аккуратными шажками, обе девушки покинули пределы дома, надвигаясь на деревянный помост, стилизованный под красную дорожку.       Стоять на каблуках, да ещё и не своего размера, было сущей пыткой. Пройдя от крыльца до места проведения испытания, Громова уже успела стереть кожу на пальцах. Это было предвестником большой беды – кровавые мозоли, избавиться от которых будет сущей пыткой. Благо, по обе стороны от неё стояли те, на кого можно было в прямом смысле положиться: обеими руками Громова зацепилась за Рони и Виолетту, пытаясь держать равновесие и не провоцировать раны одновременно.       Был объявлен первый конкурс. Задача его заключалась в том, чтобы попробовать свои навыки модельной походки на каблуках. И Соня мысленно прощалась с баллами за данное испытание, ведь ноющие стопы вряд ли позволят ей забрать максимум.       Настроение у всех было оптимистичное. Кто-то пытался изобразить модельную походку, отчего длинный подол сарафана метался из стороны в сторону, кто-то просто шёл, хаотично размахивая руками и смеясь над собственной нелепостью. Деревянный помост скрипел под ногами, дождь моросил по кокошникам, и это было действительно весело.       Весело всем, но не Соне.       Она ступила на дорожку и поняла, что каблук предательски скользит по влажному дереву. А главное — эта дикая, ноющая боль в пальцах не давала покоя. С каждым шагом она становилась острее, будто сотни иголок впиваются в нежную кожу. Соня пыталась держать спину прямо, как учила их хореограф, но тело само сковывалось, чтобы не наступить лишний раз на больную ногу. Походка получалась дёрганой, неуклюжей и глупой.       — Ляля, шевели тазом! — поддержка со стороны одноклассниц звучит больше как насмешка, которую она не воспринимает в штыки. Её больше волновали ноющие спазмы в ногах, за которые ей и сняли несколько баллов.       Несколько. Проклятых. Баллов.       Сделав злосчастный круг по импровизированному подиуму, она вернулась на исходную позицию. Стоять всё с той же опорой теперь казалось сущим адом – пальцы пульсировали, а стёртая в кровь кожа припекала от каждого соприкосновения с грубым материалом каблуков.       Она принимает решение незамедлительно снять обувь, пока ноги и вовсе не отказались воспроизводить должную функцию. Присев на мокрый газон за спинами одноклассниц, она освободила стопы и с облегчением выдохнула.       Вздох был громким. На него обернулась Виолетта.       — Натёрла?       Соня медленно подняла голову. Над ней нависла та, с кем Любовь Розенберг настоятельно рекомендовала попробовать покоммуницировать и выстроить мосты. Но от одного вида её татуировок на лице Громову трясло, будто от электрического разряда.       Она с трудом подавила привычное желание огрызнуться и сделать больно однокласснице. Молча кивнула, продолжая гладить пострадавшие участки кожи.       — Стилист конченый мудак, — выпустить злость всё-таки хотелось. Благо, Виолетта не попадала под горячую руку, хотя маячила около неё, — Сказала же, что тридцать восьмой ношу.       Малышенко опускается на колени рядом с одноклассницей, рассматривая покраснения на её ногах и кровавые ссадины. Вид девичьих ног оставлял желать лучшего, потому подбодрить или порадовать Громову особо было нечем.       — Чё терпела-то?       — А чё мне ещё делать? — спокойно пожала плечами брюнетка, — Моя кандидатура на выгон у них в приоритете. Рано мне домой.       — Не ссы. Щас чё-нибудь придумаю.       И Малышенко действительно придумала. Выручила, мягко говоря.       Шатенка сняла собственные каблуки и бегло прошлась по стельке. Прямо под пяткой, если не подводит память, всегда пишут размер. Тридцать девятый. Это именно то, что было необходимо Громовой.       — Попробуй мои. Они на размер больше, натирать не должны, — Виолетта вновь приземлилась на колени, протягивая однокласснице обувь.       — А ты?       — Выкручусь, — она жертвовала собственными баллами ради неё. Потому что выгон Громовой переживут не все: Вербицкая окончательно потухнет без поддержки, Медведевой не с кем будет смеяться до боли в животе по ночам, Малышенко будет засыпать с чувством пустоты и одиночества, ведь койка снизу опустеет окончательно, — Чё зависла? Надевай говорю. Может, эта Пизда Ивановна даст тебе второй шанс.       Соня молча протянула руку в ответ и взяла каблуки, предложенные Виолеттой. В глубине души боролись два чувства: искреннее желание съязвить и припомнить прошлые обиды, а также ноющая боль в ногах. Второе перевесило.       Вступив в каблуки на размер больше, Громова действительно перестала испытывать дискомфорт. Твёрдый материал меньше соприкосался с мозолями, а пальцы вновь могли свободно дышать. Более того, ей действительно дали вторую попытку покорить импровизированный подиум, как только Малышенко благородно объяснила всю суть ситуации.       И это было верным решением.       Баллы были в кармане Громовой, а восхищение и овации от одноклассниц вновь подарили ей крылья.

***

      Темно. Прохладно. Свежо.       Лёгкий майский ветер приятно щекотал рёбра под растянутой серой футболкой и игрался с маленькими прядями волос, что так назойливо выбивались из небрежного пучка на макушке. Фонари во дворе частного сектора горели вполнакала, словно точно также, как и участницы проекта, устали после тяжёлого дня. Только из щели дверного проёма падала узкая полоска жёлтого света, прорезающая темноту.       После лёгкого ужина в доме повисла особенная ленивая атмосфера, которая происходит лишь тогда, когда съёмки благополучно закончены, а до отбоя ещё далеко. Кто-то устроился в гостиной за обсуждением сегодняшних испытаний, кто-то бился головой об стену из-за желания покурить. Соня же выбрала более укромное место ото всех – балкон, закреплённый за комнатой. Она стояла на деревянных половицах босиком, игнорируя моросящий дождь.       — Девки, кто чай с мятой будет? — за стенкой слышится далёкий голос Афанасьевой, что только поднялась на второй этаж.       На её предложение многие отзываются положительно. Девушки срываются с места, спускаются на второй этаж и усаживаются за стол, подставляя кружки под прозрачный чайник.       Громова осталась на балконе, оперевшись руками на перила. Со стрессоустойчивостью у неё было проблем не меньше, чем у Насти или Леры. Даже сама Розенберг настоятельно рекомендовала девушке почаще пить отвар из мяты перед сном, дабы стабилизировать нервную систему. Но Соня игнорировала просьбы психолога – с детства не любила резкий запах мяты, а про вкус и вовсе молчала.       Однако «мята» ворвалась в её обитель самостоятельно. За спиной послышался голос Малышенко, парфюм которой всегда отдавал чем-то резким и свежим. В её руках было две кружки чая с мятой, одну из которых она вежливо поставила перед носом одноклассницы.       — Тебе полезно, — голос Виолетты звучит тихо, не нарушая идиллии Громовой. Брюнетка не реагирует на её слова, молча продолжает наслаждаться запахом сырости и свежей листвы, — Пей, Ляля.       — Не люблю мяту.       — Ты её в нормальном виде не пробовала. Запарить кипятком гашиш – это не есть мятный отвар, — о злоупотреблении наркотическими травами Громова никогда не скрывала. Более того, это была общая тема для разговоров с Вербицкой и Малышенко, — Как твоя нога?       Напоминание о кровавых мозолях вызывает импульс боли в травмированной стопе. Благодаря Дарье, которая вовремя среагировала и нашла в аптечке пластыри, красные участки кожи не щипали в процессе водных процедур.       — Нормально.       Она общается с Малышенко односложно и сухо. Не потому, что продолжает искренне ненавидеть её и проклинать за каждую мелочь. Потому что устала от её бешеной энергии, которая бьёт фонтаном с каждой щели.       — А я смотрю, ты вообще главная из терпил, — данная фраза заставляет оторвать взгляд от мокрой листвы на берёзах. Соня нахмуренно смотрит на одноклассницу, требуя объяснений, — Свою боль не воспринимаешь, и на чужую хуй клала.       — Ну насчёт себя я бы поспорила. Мозоли – это не повод для криков о помощи. Как говорится: и не такие метели в ебало летели, — Громова действительно зачастую обесценила собственные проблемы. Однако данное хобби и привело её на проект, — А насчёт чужих – ты права. Мне реально похуй.       Соня никогда не считала нужным вмешиваться в чужую боль, если того напрямую не потребует человек. В её семье не принято возиться с проблемами окружающих, да и на свои особо не стоит обращать внимания. «Это всё мелочи. Формальности» – так чаще всего выражался отец. Потому Громова никогда не будет сострадать ни убийце, ни пострадавшему. Потому это исключительно их дело, в котором она не замешана.       — Интересно у тебя в бошке всё устроено, — несмотря на полученный чёткий ответ, Виолетта продолжала говорить загадками. Таким образом, она привлекала к себе внимание зелёных глаз, которым было гораздо интереснее наблюдать за вечерней моросью, — Я тебя сегодня выручила, обувь свою отдала, а ты даже «спасибо» не сказала. Щас я чай тебе принесла, хоть бы поблагодарила.       Гробовая тишина. Молчание.       Густые брови девушки вновь свелись к переносице, образовывая несколько складок на лбу. Слова Виолетты прозвучали для неё настолько нелепо, что отвечать на них отнюдь не хотелось. Однако ярость в глубине души была гораздо сильнее усталости.       — Мне тебе надо было благодарственное письмо написать? Или как ты себе это представляешь?       — Как минимум обычного «спасибо» было бы достаточно.       — Чё-то я ни разу не слышала «обыкновенного спасибо» за разбитое ебало.       Соня бьёт по больному месту. Знает, как правильно держать удар и в какие точки необходимо целиться, чтобы выйти из внезапного конфликта невинной. К слову, она и так не была виновной. В какой-то момент времени Виолетта резко приняла решение бороться за благодарность и справедливость, хотя сама же ни разу не поблагодарила ту же Рони, которая приносит ей чистое белье из прачечной.       — Чё молчишь? — острый язык не позволяет конфликту рассосаться в самом начале. Теперь Громова будет уничтожать до последней капли крови, — Я же в тот вечер из-за тебя выхватила. Ты хоть бы раз подошла и вместо конченых вопросов сказала своё «обыкновенное спасибо».       — Я тебя не просила защищать меня.       — А я не просила этот блядский чай, — резкий рывок рукой. Стеклянная кружка с треском падает на деревянные половицы, устанавливая точку невозврата. Девушки в комнате сбегаются на источник шума, пока Малышенко шипит от боли ошпаренной кожи на ногах, — Какая разница, кто кого и о чём просил? Благодарность – это база воспитания. И ты мне ещё за это будешь что-то предъявлять?       В дверном проёме вырисовываются несколько озадаченных лиц. Те, кто смирились с конфликтными отношениями девушек, быстро спрятались на первом этаже. Остальные, кому было дело до возможной драки, вырвались на балкон, разъединяя одноклассниц.       Успокоительные слова. Тёплые руки на плечах. Ничего из этого не было способно отрезвить разум Громовой, которая только вкусила возможность высказать всё в лицо.       — Ты чё ебанутая? Я к тебе с душой, с добром, а ты нос воротишь, как будто я враг народа.       — С каким добром? Ты стелишься под меня, чтобы тебя признали.       Искренняя доброта Виолетты была воспринята в штыки. Отсутствие благодарности Громовой – месть. После двух ответных высказываний конфликт неизбежен. И если Малышенко была его инициатором, то Соня только подливает масло в огонь.       — Какая же ты мразь, Громова, — замахнуться на одноклассницу не вышло. Чья-то тяжёлая рука среагировала оперативнее, перехватив кулак Малышенко в воздухе, — Ты просто неблагодарная мразь. «У меня было тяжёлое детство» – да у всех оно блять было тяжёлое, только об этом никто не ноет.       Удар. Не физический. Моральный.       К слову, Громова никогда не рассказывала подробно о трудностях собственного детства. Единственное, о чем были осведомлены одноклассницы, – это боязнь замкнутых пространств и смерть брата, повешенная на её плечи. И Соня всегда боялась копать глубже, уходить с головой в доверие к людям. Потому что большинство из них такие же, как Малышенко.       — Назови хоть один раз, когда я говорила о своём тяжёлом детстве.       Тишина.       По всей видимости, Виолетта озвучила мысль, предварительно не подумав над её смыслом. А остальные находились на стороне правосудия – никто не осуждал Громову за повышенный тон голоса, однако никто и не бежал успокаивать Малышенко, подписываясь под каждым её словом.       — Говори, я тебя слушаю, — продолжает Соня, — Чё? Не было такого?       Злость кипела, требуя выхода. Дыхание участилось вместе с сердцебиением, смешиваясь в единый тандем. Но где-то глубоко скреблась противная, тошнотворная мысль: в этом конфликте нет правых и виноватых. Именно поэтому трезвый разум вторил быть сильнее собственных эмоций, пожать руку оппонентке и оставить все обиды позади.       Но гнев был сильнее любой трезвости.       — Не суй свой нос туда, где тебя не было, — финальная речь звучит более сдержанно. В связи с пониженным тоном и Медведева медленно отпускает руки с девичьих плечей, — И прежде чем говорить мне чё-то за благодарность, посмотри на себя. Ходишь не битая, пока я со сломанным носом хожу и не возмущаюсь. Конченая.       Мосты оборваны. Конфликт в самом разгаре, но Громова выбирает покинуть это общество первой. Громко хлопнув балконной дверью, она прячется за лестничным пролётом на третий этаж, оставляя Виолетту и остальных девушек додумывать дальнейший исход событий.

***

      — Я её ненавижу!       Тёмное помещение третьего этажа наполняется звонким эхо. Разъяренная шатенка в попытке выпустить эмоции на волю ходит из одного угла в другой, пытаясь прийти к стабильности собственных чувств. Руки бьются в мелкой дрожи, ладони истерзаны красными полосами от аккуратного среза ногтей, что беспощадно впивались в кожу.       Это пик эмоций Громовой. Если бы Малышенко захотела прийти сюда, она бы не покинула комнату без кровоточащих ран.       — Вам просто нужно сесть и нормально поговорить, — Кира, будучи изначально на стороне Сони, сидела на полу, поджав колени к груди, — Чё вы как дети малые?       — О чем мне с ней разговаривать? — на мгновение нервозность сбавила обороты, и девушка остановилась посреди комнаты, в которой раннее ночевала Андрющенко, — Я понимаю, что меня никто не просил лезть под кулаки в первый день. Но элементарно сказать «спасибо» за то, что её не убили, – можно было!       В пыльном помещении не было ни единого источника света. Андрющенко жила здесь, словно в логове самого Дракулы. Единственным освещением служила полная луна, что пробивалась через панорамное окно. Однако этого света было критически мало, чтобы детально рассмотреть лица присутствующих. К слову, их было не много.       Ангелина сидела на кровати, отколупывая старый красный маникюр. Рони опиралась спиной на кровать, будто пародируя позу Киры. Этих троих было вполне достаточно, чтобы усмирить пыл Громовой, которая замолкала лишь на считанные минуты, а после продолжала свой гневный монолог.       — Я ещё после этого и неблагодарная. Ахуенно! — всплеснула руками в воздухе. Резкое движение заставило невольно дёрнуться одноклассниц, — Нет, вы мне объясните: как? Как можно с ней общаться и не конфликтовать? Это какие сука должны быть нервы?       — Тебя же никто не заставляет с ней общаться.       — Как раз-таки заставляют, — Громова не успела отреагировать на реплику Медведевой, потому ответственность перешла на плечи Вербицкой, — Розенберг же сказала попробовать найти общий язык с ней.       Тяжёлый вздох. Узловатые пальцы по инерции впиваются в густые волосы, оттягивая их до отрезвляющей боли. Эмоциональные качели во взаимоотношениях с Малышенко безумно выматывают, причём не только Громову. На протяжении нескольких дней Вербицкая чувствует себя морально истощённой, ведь долгое время не видит подругу в стабильном состоянии. То она радуется тёплым лучам солнца, то проклинает всё живое. В том числе Виолетту.       Идти против собственных принципов ради общения с шатенкой приравнивалось к тому, что Громова попросту бросит себя, отдаваясь неправильному человеку. И эта мысль не покидала её голову ещё с первого разговора с Любовью Розенберг. Пойти на компромисс – значит подписать мнимый контракт с самим дьяволом, пожимая руку Малышенко.       Это было невыносимо.       — Я её прям щас пойду и отхуярю, — брюнетка срывается с места вместе с громкой фразой, что слетела с её губ. Всплеск адреналина и злости был гремучей смесью в её организме, заглушить которую способно лишь физическое воздействие. И Кира вовремя отреагировала на это, перехватив одноклассницу у порога и скрутив её руки за спиной.       — Никто никого хуярить не будет, — трезво и внушительно проговаривает блондинка, сжимая запястья Громовой до отрезвляющего, но болезненного эффекта, — Один честный разговор может решить многое.       — Да чтоб я ещё раз с ней заговорила! — брыкается, огрызается, хамит. Соня настроена серьёзно: больше никаких откровений с Малышенко. Она не достойна её баллад.       — Ляля, подумай о своём месте здесь, — Медведева ослабляет хватку, когда замечает, что девушка перед ней восстанавливает дыхание. Пульс слабеет, ноздри больше не расширяются от злости, а тело не рвётся за пределы третьего этажа, — Если ты её тронешь, считай, потеряешь возможность исправиться. Оно тебе надо? Не марай руки об неё. Жизнь ещё поставит её на место.       — Я хочу сама.       — А мы хотим, чтобы ты не рисковала своим положением, — Вербицкая медленно поднимается с места, приближаясь к однокласснице. Мягкая ладонь укладывается на плечо, одаряя материнским теплом и заботой, — Сонь, правда, не гони лошадей. Подумай о себе.       Танцы с бубном со стороны одноклассниц действительно были эффективными. Соня отложила идею расправы на задний план, несмотря на то, что длительное время ещё продолжала думать об этом. Однако обыкновенного успокоения нервов с помощью долгих водных процедур и разговоров с Кирой было недостаточно. Хотелось полноценно изолироваться от общества Малышенко. Именно поэтому первый ярус их кровати был совершенно свободен, а сама Соня скрутилась в позу эмбриона на койке Захаровой, на которой спалось гораздо лучше обычного.

***

      Неоновая подсветка в арендованном клубе мозолит глаза и возвращает в воспоминания далёкого прошлого. Подобные заведения у каждой ассоциируются с аморальным образом жизни и большим весельем, однако в данный момент испытание основано далеко не на пьяных приколах. Круглые столики с несколькими стульями стояли в ожидании подоспевших учениц. Небольшие светильники, стеклянные бокалы, наполненные тёмной жидкостью, специальная подставка для сухих салфеток – всё было готово к приезду девушек.       Каждая занимала место там, где ей будет больше всего комфортно. У Громовой не было огромного выбора – Вербицкая вовремя схватила её за запястье, усаживая рядом с собой. Впрочем, она не была против провести время в кругу Рони и Леры, между которыми и разместилась. Рядом с ними Соня как минимум будет чувствовать себя спокойно.       Тихая мелодия в качестве вступления пробуждает в Вербицкой энергию. Она плавно размахивает руками в воздухе, импровизируя незамысловатый танец, параллельно этому подталкивает Соню локтем в бог, дабы та поддержала её атмосферу. Громова лишь смущённо улыбается, поправляя серую кепку без козырька на макушке и отмахиваясь отсутствием пластичности тела. Не любила танцевать. Не получалось.       — Это чё стендап типо? — когда на сцене появилась высокая блондинка в голубом костюме, держащая планшет со списком имен девушек и колкими шутками по поводу их внешности, Лера задалась очевидным вопросом.       Звучит первая шутка в адрес Амины.       Звонкий смех. Аплодисменты. Свист.       — Походу да, — с немым выражением лица отзывается Громова.       Она никогда не посещала подобные мероприятия. Шутки комиков казались банальными и в каких-то моментах пошлыми, что вовсе не вызывает ни единого намёка на улыбку. Гораздо проще посмотреть американскую комедию, где будет больше веселья и забавы. Однако на проекте не было выбора между домашней атмосферой и испытанием, потому пара часов несмешных женских шуток пошла.       Оскорбление и переход на личности Усманилаевой, отсылка на отсутствие материнской любви в адрес Гаджиевой, глупое упоминание конфликта Михайловой и Андрющенко – всё это выглядело безумно глупо и отнюдь не смешно. В данной ситуации Громова была полным подобием Киры, которая чрезмерно редко показывает эмоции. На этом мероприятии они вдвоём сидели без единого намёка на улыбку, изредка переглядываясь с поджатыми губами и стыдом.       По закону подлости, очередь дошла до Громовой.       — Девушки, вам стоило бы гордиться тем, что Соня не ваша сестра. С её характером, она могла бы избавиться от вас таблетками.       Зал засмеялся. Кто-то даже зааплодировал. Ожидаемо.       Соня побелела. Лицо напоминало белоснежный кусок мела, на котором выступили красные пятна гнева. Кулаки под столом сжимались до розовых полос на ладонях, что проявлялись от аккуратного среза ногтей. Она чувствует на себе пристальные взгляды одноклассниц, но продолжает сверлить дыру в женщине, которая посмела перевернуть болезненную тему в шутку.       — Сонь, не понравилась моя шутка? — белобрысая раздражала не только подачей, но и ядовитой улыбкой. Наполовину пустой стакан со сладкой жидкостью мог в любой момент прилететь ей в лоб, чего она, казалось, отнюдь не боялась. А стоило бы, — Расслабься. Ты же никого не убивала. Хотя такое оправдание никому не уперлось, верно?       — Ляль, не реагируй, — тихий голос Вакарчук над ухом мало способствует усмирению эмоций. Безумно хотелось выкрикнуть что-то колкое, сорваться с места и лишить комика возможности говорить, но место на проекте гораздо важнее.       Единственное, что оставалось делать, – тяжело вздыхать от бессилия и молиться, чтобы эмоции поскорее отпустили.       Хмыкнув, Громова опускает взгляд в пол, прокручивая кончиком языка циркуляр на губе. Снова нервничает. Рони заботливо кладёт руку на её тыльную сторону ладони, одаряя жалобным взглядом. Поднять зелёные глаза полные разочарования на подругу было невозможно. Боялась расплакаться. Боялась показаться слабой. Боялась.       Дальнейшая беседа с Любовью Розенберг пролетела мимо ушей. Обрывки фраз и правильной реакции на шутки казались голосом из-под воды. Перечисленные шаблоны, нормы поведения и прочие морали Соня не запомнила. Она молча анализировала слова Искандаровой, кусала внутренние стороны щёк до привкуса металла в полости рта, теребила прокол на нижней губе – делала всё, лишь бы не сорваться и не поддаться эмоциям.       — Ты же никого не убивала, — в моменте вновь слышится голос Леры, которая тоже не теряла надежд вернуть одноклассницу в ресурс. Однако её слова больше звучат как удар, нежели поддержка.       — Лер, — Рони отрицательно мотает головой, мнимо останавливая девушку. Вакарчук лишь молча кивает, также поглаживая Громову по руке.       Возвращение Евгении на сцену и воодушевленной публики за спиной не радовало никого. Участницы проекта напряглись в ожидании новых шуток, после которых контролировать себя и свои действия будет невозможно. Кто-то нервно стучал пальцами по поверхности стола, кто-то пытался отвлечься на разговоры с рядом сидящими, кто-то молча наблюдал за комиком. Все находились под куполом ожидания худшего исхода событий.       Ход испытания поменялся. Теперь жертв глупых шуток вызывали на сцену, желая опозорить прилюдно. Одна за другой выходили на небольшой подъём, достойно отвечая на хамство Евгении и отстаивая собственные границы. Мысленно Громова гордилась каждой из одноклассниц и думала, что сама сможет также дать словесный отпор.       Но всё вышло из под контроля, когда женщины озвучила ту же самую шутку, а в актёрском зале прозвучала колкость.       — Пиздец, позор семьи.       Отправная точка. Последствия неизбежны.       — Это кто щас пизданул? — взгляд мгновенно метнулся по залу. Большое количество улыбающихся лиц казались вражескими, в связи с чем подозревать приходилось каждого, — Кому там весело с этого?       — Мне, — мужчина в тёмно-голубой рубашке смело поднимает руку, подписывая себе смертный приговор.       Голос её сорвался. Она не могла подобрать подходящих слов для шаблонного ответа — ярость душила, сжимала горло ледяными пальцами, не позволяя кислороду попадать в организм. В ушах звенело. Перед глазами поплыли круги. Она сделала шаг к краю, готовая перевернуть этот клуб вверх дном.       Впрочем, попытка была почти удачной.       — Соня, стой!       Отдалённый голос Вакарчук не способен остановить разъярённую девушку. Ноги самопроизвольно набирают скорость в сторону обидчика, а кулаки сжимаются до побеления костяшек.       Вот для кого неделя агрессии прошла даром.       Стоило брюнетке только начать обходить небольшие столики, как чужие руки ловко перехватили её тело. Широкая девичья грудь перекрывает возможность подобраться к человеку, который почувствовал прилив смелости. Громова брыкается в объятиях одноклассницы, рвётся вперёд, но цепкие руки за спиной гораздо сильнее.       И Малышенко, которая как раз держала Громову, физически намного сильнее.       — Тормози, Ляль.       — Отпусти! — продолжает попытки сопротивления. Рвётся вперёд. Всё тщетно.       Адреналин бежит с бешеной скоростью по венам, отдаваясь пульсацией в висках и диким шумом в ушах. Эмоции снова берут верх над трезвым разумом – слезы скопленной внутри агрессии рвутся наружу через уголки глаз. Лицо краснеет. Тело немеет в грубых объятиях. Это конечная.       Уткнувшись носом в плечо Виолетты, Соня тихо взвывает от боли в грудной клетке. Тысячи бездомных кошек скребутся на душе, пытаясь выбраться на волю. Хотелось разорвать в клочья и того, кто посмел так грубо отозваться о её ситуации, и Виолетту, которая, на удивление, была совершенно спокойна.       Её взгляд не был холодным, как обычно. Скорее, в нем присутствовала жалость по отношению к Соне. Несмотря на вчерашний конлифтк на балконе, в теле Малышенко оставалось чувство человечности к той, которая каждую ночь убаюкивает её и пытается снизить риск срыва. Им обеим тяжело. Но в данный момент тяжелее всех Громовой, которая так и не смогла выплеснуть агрессию на проклятого мужчину из зала.       — Всё, успокойся, — тихий голос Малышенко сквозь продолжение реплик мужчины и комика кажется фантомным. Она старалась говорить прямо в ухо одноклассницы, а свободной ладонью закрывала второе, дабы она не слышала новой волны шуток со стороны публики, — Пойдём отсюда.       Шатенка осторожно выводит одноклассницу из зала, предварительно спросив разрешения у психолога. Её руки продолжали держаться за девичье тело, пока обе не пересекли порог уборной. Виолетта боялась, что в любой момент Соня сорвётся с места и вновь попытает удачу сломать лицо противнику. Благо, всё обошлось.       Казалось, их союз не спасёт ни одно стечение обстоятельств. Виолетта слишком громко выразилась прошлым вечером по поводу эмоциональности, а Соня не была готова терпеть и ответила той же грубостью. Яблоня раздора возросла между ними могучей и непробиваемой стеной, которую Малышенко ловко перелезла. Потому что кто, если не она?       Чужие татуированные руки помогают смыть соленую жидкостью с лица и остатки ярости в виде розовых пятен. Соня хмыкает, задыхается от собственных слез, но не решается заговорить об этом. Впрочем, Малышенко далеко не слепая и прекрасно замечает, насколько ей тяжело. Она помогает не только умыться, но и бережно протирает её лицо сухими салфетками, а после вновь прижимает к себе, словно мягкую игрушку.       — Пожалуйста, давай вернёмся и я напиздошу ему, — угрозы сквозь слезы звучат забавно, однако обеим вовсе не до смеха. Громова полностью серьёзна в своих намерениях, и это пугает больше всего.       — Ну и кому ты этим лучше сделаешь?       Ледяные руки мягко проходятся поглаживаниями по затылку и позвоночнику. Мягкие прикосновения ощущаются невесомо и, на удивление, Соня постепенно успокаивается. Она поднимает голову с крепкого плеча, заглядывая в глаза Виолетты. Зелёные омуты переполнены слезами, избавиться от которых не помогла даже вода. Она по-прежнему злилась, но уже не на Малышенко.       — Я очень хочу, Виолетт.       — Не надо, — отрицательно мотает головой, объясняя ей базовую информацию будто маленькому ребёнку. В данный момент с покрасневшим кончиком носа и скопившимися слезами во внутренних уголках глаз, Соня действительно напоминает дитя. Юное, наивное, обиженное дитя, — Не трать нервы на долбоебов.       Разочарованный вздох. Снова утыкается носом плечо, взвывая от беспомощности.       Обидно. Больно.       Всю оставшуюся часть испытания Малышенко не отпускала Громову из виду. Как ни крути, а она первая схватилась за её успокоение. Потому в чёрном автобусе она усадила расстроенную девушку рядом с собой, бережно поглаживая по плечу, пока та тихо вздыхала на её груди.