дверь скрипит по-прежнему.

      — Подъем, галёрка! — грубый голос где-то за спиной заставил девушку громко вздохнуть, — Идём территорию убирать.       Лучи палящего солнца обжигали фактурные черты лица Громовой. Стоило бы подметить, что она никогда не сгорала в тёплые времена года, однако сон на свежем воздухе, да ещё и в одиннадцать утра, явно станет роковым в её жизни. Она медленно заворачивается под мягкий плед, переворачивается на другой бок, пытаясь продолжить сладкий сон. Но ощущение холодного взгляда на себе, который словно прожигал её тело насквозь, вынудил поднять свинцовые веки.       За пролетевший остаток весёлой ночи Малышенко несколько раз просыпалась от ноющей боли в спине. Вместе с ней непроизвольно открывала глаза и Громова, слух которой был острым, и она резко реагировала на посторонние звуки. Посреди ночи они не разговаривали: Виолетта лишь меняла положение, а Соня тяжело вздыхала, вновь заворачиваясь в одеяло, будто в кокон.       — Спать на улице – идея так себе, — бубнит себе под нос брюнетка, медленно прикрывая глаза в попытках спряться от назойливого солнца.       — Согласна, — на удивление, после вчерашних откровений Виолетта пошла на контакт легко и непринуждённо. Наверное, это первый раз, когда они общаются свободно, отстранившись от конфликтов и споров, — Нам ещё пол дня жить.       — А кто заходил-то? — предварительно приподнявшись на локтях, она взглянула в дверной проем, в котором не обнаружила никого из девушек. Фраза, адресованная Громовой и Малышенко, была сказана явно кем-то из других участниц проекта.       — Настя. Сказала территорию убирать будем.       — Пиздец, — девичье тело с грохотом откидывается назад.       — Полный, — дополняет Виолетта, наконец поднимаясь на выпрямленные ноги.       Помимо уборки вчерашнего хаоса, двум другим предстояло убрать беспорядок на открытом балконе. Смятые пледы, подушки и хаотичное положение двух кресел должны были вернуться на свои законные места. Приняться за это дело Малышенко и Громова смогли лишь спустя пятнадцать минут после пробуждения. На тот момент все одноклассницы уже во всю гремели разбитыми стёклами, шуршали мусорными пакетами и мётлами. Наверное, девушки и не начали бы уборку террасы, если бы не злой голос с улицы, принадлежащий Медведевой: «Вы че блять особенные? Мётлы в руки и пошли убираться».       Управиться с открытым балконом удалось за небольшое количество времени – в четыре руки перестановка мебели и уборка пустых бутылок вина обошлась в десять минут. Следующим этапом было выйти на территорию дачного участка, где придётся столкнуться лицом к лицу с той, из-за которой Громова и Малышенко провели ночь на открытом балконе. И если шатенка относилась к этому спокойно, то с брюнеткой всё было иначе.       Соня напоминала маленький хвостик Виолетты, который следовал за ней по пятам. У них был общий мусорный пакет для пустых бутылок, они вдвоём убирались на небольшом участке газона, пока другие разбирались с лестницей. Малышенко сама выбрала ту территорию, где Громова будет в безопасности. Ведь прекрасно понимала, что до определённого момента Соня будет ходить с ней.       — Как думаешь: она сильно злится на меня? — складывая картонные упаковки сока в мусорный мешок, она задалась волнующим вопросом, желая услышать мнение Виолетты.       — Ну ты ещё иди и прощения попроси за то, что ночевала на улице, — татуированная с удивлением рахмахнула руками в воздухе, поражаясь словам одноклассницы, — Ляль, угомонись. К ней белка на пьяную голову пришла. Я сомневаюсь, что она после этого вообще помнит свое имя.       Помнит или нет, было мало важным фактором. Больше всего Громову волновал пронзительный, холодный взгляд, с которым она нередко сталкивалась во время уборки территории и чувствовала каждым позвонком собственной спины. Она не боялась учести, которую успела познать Андрющенко. Она боялась последствий, которые настигнут, если Захарова всё-таки осмелится поговорить с одноклассницей. После одной только колкой фразы обе смело могут выбирать одну из двух машин, в которых отправятся прямиком в родные города.       И это страшно.       Остаться беспомощной. Познать истину строгих правил проекта. Играть на терпении учителей, словно на электрогитаре.       Именно поэтому на протяжении часа, если не считать пережитую ночь, Виолетта была оберегом для одноклассницы. Она меняла мусорные мешки вместо неё, ходила за веником и савком в помещение, отправляла её убирать самую дальнюю территорию. Всё ради того, чтобы участницы не столкнулись лбами раньше времени.       Но час расплаты настал.       Внезапное собрание участниц школы пацанок со всем педагогическим составом выбило из колеи всех. Абсолютно.       — Софья, — голос Лауры Альбертовны вызывает на девичьем теле табун мурашек. Неизвестно, с какой целью женщина озвучила имя одной из участниц, но каждая готовилась к худшему. Возможно, это и стало причиной для Рони взять одноклассницу за руку, — Как эта ночь прошла для Вас?       — К счастью, без травм, — дополнить свои слова было нечем, в связи с чем она стала тревожно теребить прокол на нижней губе. Вопросительный изгиб брови Лауры Альбертовны вытянул ещё несколько слов, — Выпила, потанцевала и ушла спать.       — А спали Вы где?       — Вон там, — бледная ладонь указывает за спину всех участниц в направлении террасы, где в данный момент ровно стояли кожаные кресла, словно под линейку.       Некоторые девушки прыснули тихим смехом от нелепости всей ситуации. Сама Громова не смогла сдержать грустной улыбки, улавливая краем уха действительно смешные шутки со стороны Вакарчук и Афанасьевой.       Только Захаровой было не до смеха. Накану стояло её место в проекте, а также репутация в коллективе. К тому же, крепкие и довольно тёплые связи с Громовой, можно считать, потеряны. Одним своим проявлением характера она уничтожила собственную жизнь и взаимоотношения с некоторыми девушками в коллективе. Это провал. Провал, от которого хочется не смеяться, а плакать.       Горько. Громко. Шумно.       — Расскажите, пожалуйста, как так вышло, что Вы были вынуждены ночевать на улице? — к диалогу подключилась Третьякова, которая с ужасом смотрела на брюнетку. В глазах преподавателя промелькнула жалость по отношению к Соне, в связи с чем девушка больше не смогла насмехаться над собой.       — Когда я вошла в дом, на меня налетела Рони со словами о том, что Кристина хочет меня... поколечить, — подбор нужного слова вновь вызывает у девушек смех, но те вовремя останавливаются, когда замечают грозный взгляд Лауры Альбертовны, — Рони спрятала меня на террасе и попросила посидеть там какое-то время, чтобы Кристина успокоилась. Но человек был настроен на драку серьёзно, поэтому мне пришлось ночевать на улице.       Тишина. Давящая. Противная. Стыдная.       Через нескольких девушек Громова замечает стыдливый взгляд Кристины. Она медленно протирала лицо ледяными руками, бормотала что-то несвязное себе под нос и, наверное, искренне молилась Всевышнему, чтобы её место на проекте закрепилось за ней окончательно.       — Вы были совсем одни? — Мария вновь давится жалостью к ученице. Последующий ответ Громовой её немного утешает, но в глубине души остаётся осадок за самочувствие девушек.       — Нет. Я была с Виолеттой.       Одноклассницы с недоумевающим видом прекращают смех, обращая внимание сначала на брюнетку, а после на рядом с ней сидящую шатенку. Малышенко расплывается в тёплой улыбке, когда слышит собственное имя с уст Громовой. Она произнесла его так мягко, так ласково и спокойно, что, казалось, все конфликты были исчерпаны.       Однако другие девушки так совсем не считали. Их взаимоотношения запомнились как конфликтные, громкие, напоминающие кошку с собакой. И никому не хотелось осознавать, что самый неблагодарный человек на планете совершил достойный поступок.       — Виолетта, это правда? — татуированная положительно кивает в ответ, подтверждая слова одноклассницы. Кроме того, она отвечает на вопрос не только Лауры Альбертовны, но и многих других участниц, которые дёргали её за локоть с бесконечными вопросами о прошедшем вечере.       — Мне стало жалко Соню. Она не сделала ничего плохого, за что можно было бы её отмутузить, — откровенное признание заставило Громову опустить взгляд в пол, — Поэтому я сначала попыталась поговорить с Кристиной, а потом вернулась к ней. Вышло так, что мы вдвоём ночевали на улице.       — Вы пытались защитить Соню?       — Можно и так сказать, — вновь подтверждает Малышенко.       Поступок шатенки был назван достойным учителями. На удивление, она не гордилась собственными действиями, как это представляла себе Громова. Виолетта лишь скромно улыбнулась и протянула однокласснице кулачок в знак сотрудничества. И отказать Малышенко в тактильном контакте было нелепо после всего произошедшего – Соня протянула кулак в ответ, отбив его с глухим стуком костяшек на правой руке.       Казалось, всё плохое позади. Перебор с алкоголем и найденная в гараже бутылка вина были прощены. Виолетта и Соня наконец нашли общий язык. Афанасьева больше не злилась на брюнетку, ведь её вчерашняя смелость смогла изменить мнение о «хрупкой девушке».       Но всё самое худшее только начиналось.       Внезапный выгон Захаровой.       Гробовое молчание, сквозь которое слышен горький плач Насти. Лёгкий майский ветер, который дополняли слова Гаджиевой о том, что её выгон будет справедливее, нежели уход Кристины. Остальные молчали. Скромно сидели на предложенных организаторами стульях, проводя раскопки в собственных мыслях и пытаясь переварить случившееся.       Уход Захаровой стал для них ярким примером того, как правильно нужно вести себя в стенах школы. Каждая анализировала свое поведение на проекте, пыталась найти изъяны и недостатки, за которые может смело собирать чемоданы на следующей неделе. Однако беспокоиться за свою шкуру было не самое подходящее время.       Девушки толпой побежали прощаться с Кристиной, когда на это было выделено всего двадцать минут.       Двадцать. Чёртовых. Минут.       Громова опирается плечом на дверной косяк, со стороны наблюдая за тем, как одноклассницы обнимают бывшую участницу проекта, утирая горькие слёзы рукавами пиджаков. Чужие глаза – мокрые, красные от солёной жидкости, опустошенные. Зелёные глаза – стальные, холодные, словно под могучей кольчугой. Соня не выдаёт своих слабостей до последнего: молча наблюдает за девушками, изредка хмыкает и опускает глаза в пол. Ровно до того момента, когда Кристина решается подойти к ней самостоятельно.       — Ляля, родная, — дрожащий голос срывается, Захарова не в силах продолжать суть монолога. Снова падает на колени перед эмоциями, крепко обнимая одноклассницу. Бывшую одноклассницу, — Мне нельзя пить, я это знаю. Но прости меня, если сможешь.       Цепкие руки за спиной лишают возможности свободно дышать. Под давлением чужого тела Громова непроизвольно заключает её в ответные объятия, тяжело вздыхая в широкое плечо. Речи об обидах не могло идти – в данный момент она теряет единственную точку опоры и защиты. Если Кристина уйдёт, Громову окончательно сожрут в коллективе.       И это страшно. Действительно страшно.       — Я не обижаюсь, — с трудом проговаривает девушка, пока шею сковывает невыносимая тяжесть, напоминающая ржавую колючую проволоку, — Завязывай с алкоголем. И береги себя, Крис.       Долгие прощания приравниваются к долгим слезам. Пришло время отправлять Захарову в свободное плавание.       Стоя на ступеньках загородного дома и рассматривая её заплаканные черты лица, сердце пропустило удар. Это первый человек на проекте, которого так сложно отпустить абсолютно каждой. Но пойти против мнения педагогов нельзя.       Захарова села в машину. Чёрная иномарка покинула территорию дачного участка. Девушки разошлись по комнатам.       И вот оно – опустошение.       Зелёные омуты с грустью рассматривают пустую койку напротив. Ещё пару дней назад на ней лежала Захарова, бурно размышляя о том, каким вкусным будет завтрак, насколько эмоционально пройдут следующие испытания и как она ненавидит генеральные уборки.       Сейчас всё по-другому.       Громова сидела на собственной кровати и переосмысливала скоротечность времени. Она больше не услышит родное «Ляля, успокойся» во время бурных эмоций. Она больше не столкнется с Захаровой в ванной комнате, когда та вновь будет подшучивать над тем, как нелепо она чистит зубы. Она больше не увидит, как Кристина с серьёзным выражением лица рассказывает самые глупые истории из жизни, пока остальные заливаются звонким смехом.       Кристины больше нет рядом. Но самое главное – нет рядом той, которая за короткий промежуток времени стала родственной душой для Громовой. Наверное, тому виной стал буйный характер девушки, отдающийся отголосками родного брата в глубине души. И вторая потеря близкого человека, естественно, сказывается на состоянии Сони.       В следующем испытании она не принимала участия. Нет, её мягкое кресло на территории дома не было пустым – Соня сидела в кругу одноклассниц. Однако отвечать на общие вопросы и рассуждать с преподавателями она не горела желанием. Девушка со скучающим видом скрутилась на мягкой поверхности, расположила голову на плече Вербицкой от скуки и с периодически тяжело вздыхала.       — Держись, — знакомый голос раздаётся шёпотом над ухом. Рони также не принимала особого участия в испытании, её больше интересовали татуировки на кистях одноклассницы, которые она обводила указательным пальцем, едва касаясь бледной кожи, — Я не думаю, что эта хуйня затянется до вечера.       — Надеюсь.

***

      Апатия.       Назойливые мысли пожирали клетки мозга с бешеной скоростью. Виски сжимались от ноющей боли, словно опытный кузнец бил по наковальне с неимоверной силой. Спазмы доводили девушку до такой степени, что за один только день было пропущено два приёма пищи. Конечно, такое состояние было замечено коллективом сразу – кто-то даже обратился за помощью к Дарье, которая, казалось бы, вовремя принесла обезболивающее Громовой.       Но каким бы сильным препаратом ни был аспирин, черепная коробка по-прежнему разрывалась на тысячи мелких осколков. Веки наливались тяжёлым свинцом от усталости пережитого дня, ноздри сгорали от запаха сырой земли после кладбища.       Тяжело. Безумно.       Избавиться от внутреннего чувства вины и головной боли удалось лишь при настоятельных рекомендациях Амины пойти и порисовать со всеми на террасе. Наверное, Громова ни за что бы не согласилась на эту авантюру, если бы не внушение одноклассницы, которая дала обещание, что спустя несколько минут ей станет легче.       Действительно.       Свежий ночной воздух уносил вместе с собой все навязчивые мысли и усталость. Непринуждённые разговоры с Вербицкой и Усманилаевой отвлекали Громову от произошедшего сегодня утром. Остро заточенный карандаш в правой руке и небольшой набросок в блокноте поспособствовали акцентированию внимания на других вещах. Теперь вместо угнетения себя за выгон Захаровой, Соню волновало лишь то, как бы правильно изобразить татуировки на собственном рисунке.       — Как успехи? — в небольшую обитель учениц вошла Дарья. Она с лёгкой улыбкой прошлась по девушкам, заглянула в их блокноты и остановилась на Громовой. Мягкая, словно бархат, ладонь легла на тёмную макушку, — Сонь, как твоя голова?       — Проходит, — пробубнила себе под нос Соня, увлечённо вырисовывая тонкие изгибы лица.       — А вы друг друга рисуете что ли? — Дарья присела на кожаное кресло, что располагалось спинкой к перилам открытого балкона.       Одноклассницы переглянулись с немым вопросом, ведь никто не знал, кто и что рисует у себя в блокноте.       — Почему? — Рони, поджавшая колени к груди, вопросительно изогнула левую бровь.       — У Сони просто девочка так на Виолетту похожа.       После услышанного Громова наконец оторвала взгляд от собственного рисунка. Она в недоумении взглянула сначала на Дашу, а затем на удивлённые лица одноклассниц, которые уже во всю просили показать её старания. Вместе с Рони они разглядывают получившийся рисунок девушки в мешковатой одежде и с уймой татуировок на теле.       — Ля, в натуре Вилка, — вынесла свой вердикт Усманилаева, мельком взглянув на рисунок одноклассницы.       — Я вообще Рони рисовала, — с непониманием хмурится девушка, что вызывает смех у той, которую она так старательно пыталась изобразить на листе бумаги.       — Ляль, у меня нет татуировок на лице, — усмехаясь, она ткнула пальцем в лицо нарисованной особа, а после прожестикулировала свободной рукой вокруг собственной физиономии, — Ты реально меня рисовала или прикрываешься?       — Я художник. Я так вижу.       Эти слова заставляют одноклассниц засмеяться ещё сильнее. Громова же едва приподняла уголки губ от задорного смеха, а затем продолжила прорисовывать детали.       Дополнительные три полочки на шортах. Незамысловатая эмблема популярного бренда на груди футболки. Кепка без козырька. Здоровое тело, исписанное татуировками различного стиля и вида.       Нет, это точно не Вербицкая. Это та, кто стояла за спиной Громовой. Та, кто появилась так неожиданно. Та, чья внезапная реплика заставила Соню непроизвольно дёрнуться от испуга.       — Чё за ржака у вас? — Малышенко пришла на смех одноклассниц. Увидев, как резко отреагировала на её слова Соня, она с улыбкой прошлась по её макушке левой ладонью, показывая, что ей нечего бояться.       — Посмотри рисунок Ляли, — Амина кивает в сторону брюнетки, что так старательно продолжала прорисовку мелких деталей.       Виолетта присаживается на корточки рядом с одноклассницей, упираясь руками в край бархатного дивана. Янтарные глаза пристально смотрят на фактурное лицо девушки, мнимо требуя отвлечься и наконец обратить на неё внимание. И Громова повинуется. Отрывает взгляд от блокнотного листа и вопросительно смотрит на Малышенко, кивая в качестве немого вопроса.       — Можно? — она протягивает руку, дабы взять блокнот и посмотреть, что так сильно рассмешило одноклассниц. Недолго думая, Соня даёт ей возможность точно так же посмеяться. Виолетте хватило минуты, чтобы детально рассмотреть рисунок, — Это я что ли?       Усманилаева и Вербицкая вновь заливаются звонким смехом. Одна ударяет рукой по колену от волны веселья, другая жмурится и запрокидывает голову на спинку дивана. Громова же грустно улыбается, наблюдая за тем, как сама Малышенко непроизвольно лыбится, сначала разглядывая рисунок, а затем заглядывая в зелёные глаза напротив.       — Я пыталась Рони нарисовать, а получилась ты, — поджимает губы от неловкости.       Виолетта тоже усмехается от нелепости произошедшей ситуации. Однако получившийся рисунок её вовсе не забавил. Скорее, вызывал восторг и восхищение, что открыто читалось в блестящих глазах. Ещё никогда Виолетте не приходилось видеть настолько правдоподобный до мельчайших деталей рисунок, да ещё и адресованный ей. И пускай это вышло случайно. По горящим глазам и лучезарной улыбке было понятно, что данная случайность умиляла и радовала Виолетту.       — Вилка, это в натуре ты. Там даже молнии на лице похожи, точь-в-точь прям, — Усманилаева вновь привстала, чтобы провести пальцем по рисунку для наглядности, — Наша Ляля этот... Леонардо...       — Дайвинчи, — дополняет мысль одноклассницы Вербицкая.       — Во! Точно! Дайвинчи.       Похвала со стороны девушек, пускай и с ноткой иронии, тешила душу Громовой. Спонтанное желание провести время за рисованием обратилось задорным смехом и восхищением одновременно. Стоило бы подметить, что Малышенко настолько влюбилась в собственный образ из простого карандаша на бумаге, что даже попросила подарить ей её портрет. И Соня не смогла отказать.       Спустя час, когда было объявлено время отбоя, Громова наконец закончила раскрашивать рисунок и дополнять его тенями. Вырванный листок из блокнота она несла в двух руках в ванную комнату, где как раз находилась Малышенко.       Шатенка активно чистила зубы перед сном, некоторое время не обращая внимания на входную дверь. Однако та со скрипом распахнулась, а на пороге нарисовался до чёртиков знакомый образ. Распущенные каштановые волосы, передние пряди которых собраны в небрежный пучок на затылке. Растянутая домашняя футболка алого цвета, которая прикрывала резинку чёрных шорт. Довольно низкий рост, если сравнивать с самой Малышенко.       После опознанной личности было трудно не повернуться с немым вопросом.       — Вот. Дорисовала, — она по-детски протягивает готовый рисунок в руки Виолетты, надеясь, что ей понравится конечный результат.       Аккуратно выделенные тени на главных объектах. Точно очерченные линии на татуировках. Детально прорисованные элементы одежды с некоторыми полосами в виде помятости, что свойственно стилю Виолетты.       По мнению Малышенко, рисунок был настолько идеален, что был удостоен самой роскошной рамочки из ювелирного магазина. Её обычное изображение на листе бумаги казалось самым лучшим подарком за все двадцать с лишним лет жизни. Обыкновенный портрет был символом их нового начала, нового этапа в общении и новой жизни.       «Случайности не случайны» – с усмешкой на губах, измазанных зубной пастой, подумала Виолетта.       — Ништяк. Спасибо, — невнятно произносит девушка из-за зубной щётки, которую крепко держала зубами.       Наверное, после словесной благодарности должна была последовать тактильность, что свойственно манере Малышенко. Она была чрезмерно тактильной даже к малознакомыми людям: могла без угрызения совести обнять до хруста рёбер, положить голову на плечо в момент усталости или скуки, взять за руку от очередного выброса адреналина. Но этого же нельзя сказать о Громовой – хладнокровной и брезгливой в плане прикосновений.       Именно поэтому она молча развернулась и покинула ванную комнату, так и не заметив, как Виолетта вытянула левую руку для объятий. Она оставила её одну в небольшой комнате наедине с назойливой мыслью, что конфликт исчерпан, но не до конца. Одним своим поступком заставила задуматься о никчёмности и бездарности татуированной особы. Вынуждала думать, что корень всех проблем находится в Виолетте.       И пока Громова крепко сжимала в объятиях мягкую игрушку, на которую не распространяется правило холода, Малышенко ещё несколько минут разглядывала собственное отражение в зеркале в поисках новых изъянов. Быть может, Соню смутила зубная паста на губах, превратившаяся в густую пену и стекающая тонкой струйкой с уголка губ? Может, ей не понравилось то, как небрежно и спутанно выглядят её волосы? А вдруг она отказалась от объятий, потому что шатенка стояла перед ней в одной рубашке?       Глупости.       Единственным стимулом бороться до последней капли крови был тот самый рисунок, который лежал на краю раковины. Взглянув на него в последний раз за сегодняшний вечер, Виолетта тяжело вздохнула, забрала маленькое напоминание о Соне с собой и покинула ванную комнату.       Достаточно размышлений на сегодня. Этот день изжил себя.

***

      — Софья Громова, — очередное собрание с итогами прошедшей недели подходит к концу. Практически все участницы проекта услышали замечания в свой адрес и узнали, какие ошибки им стоило бы исправить. Очередь дошла до брюнетки, — Как прошла эта неделя для Вас?       Полякова с небольшим прищуром ярких глаз пристально смотрела на девушку, желая услышать связный ответ. Однако Громова не торопилась вдаваться в подробности. Сначала ей пришлось вспомнить всё то, что она переживала на протяжении нескольких дней.       — Всё хорошо, — довольно банальный и шаблонный ответ, который, на удивление, всегда помогал в подобных ситуациях, — Я наладила отношения с некоторыми девочками.       — И всё? — Татьяна Алексеевна не отступала. Она ждала более развёрнутого ответа от ученицы.       — А что ещё?       — Я задам вопрос по-другому, — женщина будто клещами вытягивала из брюнетки информацию, о которой она и вовсе не догадывалась. Всё, что хотелось сказать, уже давно было озвучено, — Как Вы оцениваете свои старания на проекте?       Тишина. Шумная. Давящая. Назойливая.       Все ученицы погрузились в самокопание. Кто-то переживал за собственную судьбу и место в проекте, кто-то нервно теребил подол клетчатой юбки с мыслью о том, что, скорее всего, следующей на выгон будет Громова, кто-то и вовсе не тревожился по этим поводам. Сама же Соня пыталась вспомнить все прошедшие испытания и свой вклад в них.       Наконец, молчание прервалось, но не ответом брюнетки.       — Вы считаете свою активность на испытаниях вполне достаточной?       — Почему бы и нет? — она изогнула левую бровь ровно так же, как это сделала Полякова, — Я появляюсь на всех испытаниях, прохожу их в меру своих возможностей.       — Вы их не проходите, — фраза Татьяны Алексеевны выбивает девушку из колеи, заставляет нервничать и теребить прокол нижней губы, — Вы их отсиживаете, пока другие проходят.       Удар ниже корпуса. Не физический. Моральный.       Все попытки открыться окружающим и начать прорабатывать собственные проблемы были обесценены одной фразой. Все горькие слёзы, истерики, потери контроля над эмоциями утратили значимость – Полякова сровняла всё с землёй. И это было действительно обидно.       — Я ещё раз говорю: я прохожу испытания в меру своих возможностей, — голос брюнетки содрогнулся. Она не переходила на грубость, о которой на мгновение подумала Татьяна Алексеевна, но и не любезничала с ней. Эмоции снова брали верх, и крепкая рука Медведевой на тыльной стороне ладони не спасала Громову, — Если я не кричу о своих проблемах на камеру – это не значит, что я отсиживаюсь в стороне.       — Ляль, тебя никто не просит кричать о проблемах, — Кира схватила ладонь одноклассницы так отрезвляюще, что эмоции окончательно вылезли наружу. Ресницы моментально намокли, а внешние уголки глаз покраснели от соли, — Мы все здесь с ебанцой. Тебя никто не осудит за твои какие-то травмы.

Раз.

      Слова Медведевой заставляют не только задуматься, но и опустить стыдливый взгляд в пол. Проявление слабости в виде слёз не должен был видеть никто. Это исключительно Сонина участь – сдаться от обесценивания её трудов, прибегнув к разочарованию в виде эмоций.       — Сонь, ну правда, — Лера, с которой Громовой приходилось лишь пару раз общаться наедине во время генеральных уборок, решила тоже высказаться по поводу услышанного, — Мы все рассказываем о своих проблемах. Все открываемся друг другу. Так откройся и ты нам.

Два.

      Колени предательски дрожат от услышанного. «Откройся. Откройся. Откройся» – вторит внутренний голос в черепной коробке, пародируя голос Вакарчук. Кончики пальцев содрогаются возле края клетчатой юбки. Невольная дрожь бьёт по телу с такой силой, что сама Медведева невольно чувствует тревожность одноклассницы каждой клеточкой собственного тела.       Синяки от недосыпа режут острой болью от соли, которая скапливается в складках и уголках зелёных глаз. Шею обвивает ядовитая змея с множеством шипов, которые вонзаются в нежную кожу и лишают возможности говорить внятно. Ещё немного, и Громова окончательно потеряет контроль. Ещё чуть-чуть, и окружающие наконец добьются желаемого. Ведь никому из них, кроме Рони, ещё не приходилось видеть её в слезах.       — Я просто...

Три.

      Взрыв. Громкий. Эмоциональный.       Эмоции взяли верх. Горькие слёзы покатились по бледным щекам. Медведева по-хозяйски обвивает чужие плечи, позволяя Соне спрятаться за её плечом. Брюнетка не смеет сопротивляться и самопроизвольно утыкается носом в ключицу одноклассницы, срываясь на плач. Те, кому было не лень, сформировали круг поддержки возле Громовой. Они окружили девушку, стали гладить по плечам, лопаткам и коленям, пытаясь успокоить ту самую «Снежную Королеву».       Шея Киры намокает от солёной жидкости, но она не противится этому. Наоборот – сильнее прижимает к себе одноклассницу, стараясь как можно сильнее обнять её, дабы выдать всю поддержку через прикосновения. Голоса девушек вокруг смешивается в единую симфонию, и Соня перестаёт разбираться, кто стоит за её спиной. «Ляль, ну ты чё раскисла?», «Всё будет хорошо», «Мы тебя всегда поддержим», «Не плачь, Сонь» – и множество других слов, от которых становилось только хуже.       Толпа рассосалась лишь спустя десять минут. Громова пришла в себя, вытерла остатки слёз рукавом серого пиджака, тяжело вздохнула и устало взглянула на преподавателей. Хотелось выпрямиться и выглядеть перед ними достойно, но тяжёлая рука Медведевой не позволяла сделать лишних движений – голова Сони по-прежнему находилась на плече одноклассницы.       — Видите, как важно поддерживать хорошие взаимоотношения в коллективе, — теперь Полякова не выглядела ужасающе. Её губы растянулись в мягкой улыбке, а в глазах блеснула жалость по отношению к Громовой, — Софья, пообещайте, что со следующей недели Вы начнёте рассказывать о своих проблемах и переживаниях, а не копить их в себе.       Положительный кивок. Неуверенный. Робкий. А за ним – снова тишина, которую нарушил голос Киры.       — Сонь, мы ждём ответ, — татуированные пальцы в шутливой манере щекочат бок одноклассницы, заставляя её непроизвольно улыбаться.       Татьяна Алексеевна поднимается со своего законного места и направляется в сторону ученицы. Соня же невольно поддаётся её мнимым указаниям, вставая на выпрямленные ноги и делая несколько шагов вперёд. Крепкие и согревающие объятия с преподавателем успокаивают её окончательно. Желание плакать навзрыд моментально улетучилось – теперь действительно хотелось открыться одноклассницам с другой стороны.       — Обещаю.